This media is not supported in your browser
VIEW IN TELEGRAM
Пока я в отпуске, не будет серьезного контента. Причина простая — смотри видео.
Forwarded from Центр гор
🇹🇷 25 лет AK Party: несколько малоизвестных фактов о Южном Кавказе
Сегодня Партии справедливости и развития исполняется 25 лет. За это время Турция заметно укрепила позиции на Южном Кавказе, причем далеко не только через отношения Эрдогана с Алиевым или крупные инфраструктурные проекты.
🟣 Железная дорога Баку–Тбилиси–Карс изначально рассматривалась не только как коммерческий маршрут. В трехстороннем документе Турции, Азербайджана и Грузии 2013 года линия упоминалась как возможный путь вывоза грузов Международных сил содействия безопасности (ISAF) из Афганистана. Военно-логистическое значение маршрута учитывалось еще до его включения в систему Среднего коридора.
🟣 Сам проект Баку–Тбилиси–Карс долго считался трудноосуществимым. Бинали Йылдырым позднее вспоминал, что в 2004 году грузинские и азербайджанские партнеры сомневались в возможности строительства. При AK Party дорога была доведена до запуска и стала одним из основных маршрутов Турции к Каспию.
🟣 Анаклия попала в турецкие региональные документы еще в 2014 году. В Карсском заявлении Турция, Азербайджан и Грузия включили будущий глубоководный порт Анаклия в один перечень с Бакинским международным морским торговым портом в Аляте и тоннелем «Мармарай» под Босфором. Все три объекта рассматривались как элементы транспортной связи между Европой и Азией и будущего «Великого шелкового пути».
🟣 Трехстороннее сотрудничество Турции, Азербайджана и Грузии получило постоянный формат еще в 2012 году. Вслед за встречами глав МИД появились совместные планы по транспорту и энергетике, а затем подключились оборонные ведомства. Связи Анкары с Баку через Грузию были подкреплены регулярными политическими и отраслевыми механизмами.
🟣 TİKA в Азербайджане работала не только с культурой и гуманитарными проектами. К 2021 году агентство сообщало более чем о 1200 проектах и мероприятиях. Через турецкие программы подготовки прошли 274 судьи и прокурора, 380 сотрудников сферы безопасности, 783 IT-специалиста и 480 работников СМИ. И кто там из экспертов говорит, что это лишь декларативный проект Турции?!
🟣 После Карабахской войны сотрудничество Анкары и Баку было закреплено и на уровне правящих партий. 2 июня 2021 года AK Party и «Ени Азербайджан» подписали протокол о сотрудничестве — за две недели до Шушинской декларации, оформившей союзнические отношения между Турцией и Азербайджаном.
🟣 В 2023 году к этой связке подключили Северный Кипр. AK Party, «Ени Азербайджан» и UBP («Партия национального единства Турецкой Республики Северного Кипра») подписали соглашение под формулой «три государства — одна нация». Правящие партии стали еще одним каналом координации между Анкарой, Баку и Северным Кипром.
🟣 Первый зарубежный TEKNOFEST прошел именно в Баку. В мае 2022 года Азербайджан стал первой страной за пределами Турции, где состоялся фестиваль. Было подано около тысячи заявок команд, число посетителей превысило 300 тыс. Для Анкары это был показательный экспорт собственной технологической повестки.
🟣 При AK Party Южный Кавказ приобрел для Турции значение транзитного пространства между Анатолией и Центральной Азией. Через Грузию, Азербайджан и Каспий Анкара расширяла транспортные связи с Казахстаном, Узбекистаном и другими странами региона. Южный Кавказ все теснее включается в турецкую политику в Центральной Азии и развитие Среднего коридора.
🔜 За 25 лет турецкая политика в регионе заметно усложнилась. В 2000-е годы основной задачей было закрепить маршруты через Грузию и Азербайджан. После 2020 года к ним добавились союзнические обязательства с Баку, оборонная кооперация, партийные связи и технологические проекты. Теперь Анкара пытается добавить и армянское направление.
🔜 Если в начале правления AK Party Турция строила маршруты в обход Армении, то к 2026 году она заинтересована в подключении Армении к новой транспортной схеме, не отказываясь при этом от грузинского направления.
Наша фирменная карточка не без культа личности.
Евгения Горюшина, ИКСА РАН / ЮФУ, к. полит. наук, @inmemorych
#турция #южныйкавказ
📱 @sektorgor
Сегодня Партии справедливости и развития исполняется 25 лет. За это время Турция заметно укрепила позиции на Южном Кавказе, причем далеко не только через отношения Эрдогана с Алиевым или крупные инфраструктурные проекты.
Наша фирменная карточка не без культа личности.
Евгения Горюшина, ИКСА РАН / ЮФУ, к. полит. наук, @inmemorych
#турция #южныйкавказ
Please open Telegram to view this post
VIEW IN TELEGRAM
38 слов. 38 стран. Ноль России.
Украина представила «Глобальный словарь стойкости» — проект, который должен объяснить миру, какие общества способны переживать кризисы. Финляндия — sisu. Польша — «Солидарность». Германия — культура памяти (Erinnerungskultur). Украины — «софийность», понятие, сконструированное буквально под этот проект и сразу поставленное в ряд с признанными национальными брендами. «Софийность» привязывает её к исторической памяти, христианской традиции, самоорганизации, ответственности и способности действовать в кризисе.
Но глобальность словаря заканчивается там, где начинается политика. России, Китая, Индии, Бразилии в списке нет. Страны с колоссальным опытом войн, катастроф и восстановления исключены из разговора о стойкости. Поэтому здесь нет ничего научного, а исключительно маркетинг.
Словарь готовили к VI Саммиту первых леди и джентльменов. Елена Зеленская говорит о более чем 45 экспертах и нескольких месяцах работы. К проекту подключены украинский МИД, дипломаты, профильные ведомства, ВОЗ и ЮНИСЕФ.
Показателен случай Германии с Erinnerungskultur. Культура памяти представлена как общественная инфраструктура, позволяющая распознавать дегуманизацию, насилие и угрозы демократии. Сам подходполитически объясним. Но соединение памяти и безопасности даёт неоднозначный эффект. Если одна интерпретация прошлого объявляется ресурсом устойчивости, то другая почти автоматически получает статус угрозы — уязвимости, дезинформации, дестабилизации. Исторический спор начинает перетекать из академической сферы в сферу безопасности.
Видеть в «Глобальном словаре стойкости» лишь украинский пропагандистский продукт было бы ошибкой. Он отражает интересный сдвиг (о котором я здесь пишу уже давно), уже заметный в европейских и евроатлантических подходах: память, идентичность, солидарность и устойчивость сращиваются с повесткой национальной безопасности.
Просто отмахнуться от таких проектов — значит оставить инициативу их авторам. Российский исторический материал позволяет выстроить собственную содержательную концепцию общественной стойкости: от практик взаимопомощи и локальной самоорганизации до опыта восстановления после войн и катастроф. Но это имеет смысл только при опоре на исследование, сравнительный материал и готовность обсуждать трудные страницы прошлого открыто.
А не на публицистических книжках (не книгах) или таких же пропагандистских статьях.
@inmemorych
Украина представила «Глобальный словарь стойкости» — проект, который должен объяснить миру, какие общества способны переживать кризисы. Финляндия — sisu. Польша — «Солидарность». Германия — культура памяти (Erinnerungskultur). Украины — «софийность», понятие, сконструированное буквально под этот проект и сразу поставленное в ряд с признанными национальными брендами. «Софийность» привязывает её к исторической памяти, христианской традиции, самоорганизации, ответственности и способности действовать в кризисе.
Но глобальность словаря заканчивается там, где начинается политика. России, Китая, Индии, Бразилии в списке нет. Страны с колоссальным опытом войн, катастроф и восстановления исключены из разговора о стойкости. Поэтому здесь нет ничего научного, а исключительно маркетинг.
Словарь готовили к VI Саммиту первых леди и джентльменов. Елена Зеленская говорит о более чем 45 экспертах и нескольких месяцах работы. К проекту подключены украинский МИД, дипломаты, профильные ведомства, ВОЗ и ЮНИСЕФ.
Показателен случай Германии с Erinnerungskultur. Культура памяти представлена как общественная инфраструктура, позволяющая распознавать дегуманизацию, насилие и угрозы демократии. Сам подход
Видеть в «Глобальном словаре стойкости» лишь украинский пропагандистский продукт было бы ошибкой. Он отражает интересный сдвиг (о котором я здесь пишу уже давно), уже заметный в европейских и евроатлантических подходах: память, идентичность, солидарность и устойчивость сращиваются с повесткой национальной безопасности.
Просто отмахнуться от таких проектов — значит оставить инициативу их авторам. Российский исторический материал позволяет выстроить собственную содержательную концепцию общественной стойкости: от практик взаимопомощи и локальной самоорганизации до опыта восстановления после войн и катастроф. Но это имеет смысл только при опоре на исследование, сравнительный материал и готовность обсуждать трудные страницы прошлого открыто.
А не на публицистических книжках (не книгах) или таких же пропагандистских статьях.
@inmemorych
«Дух Анкориджа» и один тираж учебников по истории
Историческая дистанция в России становится все короче. Когда-то историку полагалось дождаться открытия архивов, смены поколений и хотя бы приблизительного понимания последствий события. Теперь — достаточно следующего тиража учебника по истории.
«Коммерсантъ» вчера сообщил: при переиздании школьного учебника истории будет обновлен раздел о встрече Владимира Путина и Дональда Трампа в Анкоридже. Как пояснил научный директор РВИО Михаил Мягков, там собираются отразить не только сам саммит, но и судьбу знаменитого «духа Анкориджа». Для оценки события, заметил он, необходим «определенный период». Период, судя по всему, уже истек — со встречи прошло чуть больше года.
Саммит состоялся 15 августа 2025 года на базе Элмендорф-Ричардсон. Путин и Трамп провели вместе почти три часа, но итогового соглашения, которое можно было бы положить перед школьником на парту и сказать: вот документ, вот его пункты, вот последствия, — не появилось. Зато появился удобный объект политического языка — «дух Анкориджа». Что это такое и зачем оно нужно?
Осенью 2025 года чаще говорили об «импульсе Анкориджа», позднее закрепилось выражение о его «духе». В феврале 2026 года Дмитрий Песков объяснял его как совокупность взаимных пониманий Москвы и Вашингтона. В марте Сергей Лавров заметил, что атмосфера была товарищеской и конструктивной, но «дух испаряется», предложив говорить о конкретных договоренностях. В мае Юрий Ушаков сообщил, что сам выражение «дух Анкориджа» вообще не употреблял.
Теперь этот уже несколько раз испарившийся и уточненный «дух» получает хорошие шансы поселиться в школьном учебнике.
Для политики памяти здесь особенно интересна скорость канонизации. В учебник попадает, нет, не столько результат переговоров, сколько их интерпретация. Причем до того, как сам политический процесс завершился. Очень, кстати, в духе самого Трампа. И почему бы не перенять у него этот нарциссизм?
В случае Анкориджа центральным оказывается атмосфера, в которой Путин встречается с Трампом. Для школьного нарратива это чрезвычайно удобно. Персонализированная история проще институциональной. У нее есть герои, место действия и набор легко воспроизводимых кадров: Аляска, военная база, рукопожатие, президентский лимузин, переговоры, пресс-конференция. Исторический сюжет почти готов. Остается только определить его смысл.
Еще в январе 2026 года РВИО сообщало, что обновленный учебник для старших классов будет заканчиваться Анкориджем. При этом Михаил Мягков тогда же признавал: события современной истории «еще не устоялись». Владимир Мединский называл сам учебник «живым организмом».
Объясняю проще. Сначала встреча становится последней точкой новейшей истории. Затем меняется дипломатическая ситуация. Потом официальные лица начинают по-разному описывать наследие саммита. Теперь в учебник предполагается включить уже и судьбу этого наследия.
Для политики памяти это показательный случай. Обычно сначала происходит событие, затем его оценивают, включают в систему значимых дат и сюжетов, формируют канон. Здесь порядок частично перевернут: значение уже создано, а последствия еще продолжаются. Меня, как политолога, в классической школе учили, что пока событие не завершилось, его нельзя анализировать, а только — комментировать (что делают на ток-шоу и великие политологи-комментаторы).
С «духом» значительно проще. Особенно когда его судьбу можно поправить в следующем издании.
@inmemorych
Историческая дистанция в России становится все короче. Когда-то историку полагалось дождаться открытия архивов, смены поколений и хотя бы приблизительного понимания последствий события. Теперь — достаточно следующего тиража учебника по истории.
«Коммерсантъ» вчера сообщил: при переиздании школьного учебника истории будет обновлен раздел о встрече Владимира Путина и Дональда Трампа в Анкоридже. Как пояснил научный директор РВИО Михаил Мягков, там собираются отразить не только сам саммит, но и судьбу знаменитого «духа Анкориджа». Для оценки события, заметил он, необходим «определенный период». Период, судя по всему, уже истек — со встречи прошло чуть больше года.
Саммит состоялся 15 августа 2025 года на базе Элмендорф-Ричардсон. Путин и Трамп провели вместе почти три часа, но итогового соглашения, которое можно было бы положить перед школьником на парту и сказать: вот документ, вот его пункты, вот последствия, — не появилось. Зато появился удобный объект политического языка — «дух Анкориджа». Что это такое и зачем оно нужно?
Осенью 2025 года чаще говорили об «импульсе Анкориджа», позднее закрепилось выражение о его «духе». В феврале 2026 года Дмитрий Песков объяснял его как совокупность взаимных пониманий Москвы и Вашингтона. В марте Сергей Лавров заметил, что атмосфера была товарищеской и конструктивной, но «дух испаряется», предложив говорить о конкретных договоренностях. В мае Юрий Ушаков сообщил, что сам выражение «дух Анкориджа» вообще не употреблял.
Теперь этот уже несколько раз испарившийся и уточненный «дух» получает хорошие шансы поселиться в школьном учебнике.
Для политики памяти здесь особенно интересна скорость канонизации. В учебник попадает, нет, не столько результат переговоров, сколько их интерпретация. Причем до того, как сам политический процесс завершился. Очень, кстати, в духе самого Трампа. И почему бы не перенять у него этот нарциссизм?
В случае Анкориджа центральным оказывается атмосфера, в которой Путин встречается с Трампом. Для школьного нарратива это чрезвычайно удобно. Персонализированная история проще институциональной. У нее есть герои, место действия и набор легко воспроизводимых кадров: Аляска, военная база, рукопожатие, президентский лимузин, переговоры, пресс-конференция. Исторический сюжет почти готов. Остается только определить его смысл.
Еще в январе 2026 года РВИО сообщало, что обновленный учебник для старших классов будет заканчиваться Анкориджем. При этом Михаил Мягков тогда же признавал: события современной истории «еще не устоялись». Владимир Мединский называл сам учебник «живым организмом».
Объясняю проще. Сначала встреча становится последней точкой новейшей истории. Затем меняется дипломатическая ситуация. Потом официальные лица начинают по-разному описывать наследие саммита. Теперь в учебник предполагается включить уже и судьбу этого наследия.
Для политики памяти это показательный случай. Обычно сначала происходит событие, затем его оценивают, включают в систему значимых дат и сюжетов, формируют канон. Здесь порядок частично перевернут: значение уже создано, а последствия еще продолжаются. Меня, как политолога, в классической школе учили, что пока событие не завершилось, его нельзя анализировать, а только — комментировать (что делают на ток-шоу и великие политологи-комментаторы).
С «духом» значительно проще. Особенно когда его судьбу можно поправить в следующем издании.
@inmemorych
Ошибка Первого канала и спор о праве на абхазскую историю
27 августа 2026 года в 09:13 Первый канал показал короткий сюжет о мероприятиях по случаю 18-летия признания Россией независимости Абхазии и визите Сергея Кириенко. В первоначальной версии прозвучала фраза:
История с сюжетом Первого канала оказалась важнее самого сюжета. Обычная редакционная ошибка: ведущий соединил Мемориал защитникам Отечества в Парке Славы и отдельный памятник российским миротворцам. Но реакция в Абхазии показала, насколько чувствителен сегодня любой сюжет, в котором Россия хотя бы случайно оказывается включена в ту часть исторического нарратива, которую в республике считают исключительно своей.
Оснований говорить о сознательном «переписывании истории» Первым каналом нет. Ошибка была исправлена, в других материалах телеканала мемориал назывался корректно.
Но и сводить произошедшее к «ляпу», который несколько ЛОМов решили использовать для собственной раскрутки, слишком просто.
Сначала крупные абхазские Telegram-каналы распространяли сюжет без политической оценки. Один из первых резких комментариев появился у «Аиашары»: там ошибка была связана с «переписыванием истории борьбы абхазского народа» и «куратором из Москвы». Классика.
Затем возникла ответная линия: критиков обвинили в сознательном использовании ошибки, появились «иноагенты», антироссийская кампания и карьерные интересы. Классика-2.
Спор быстро ушел от самого факта. Одна сторона утверждает: если российский телеканал неправильно назвал мемориал, значит Россия пытается присвоить абхазскую историю. Другая отвечает: болезненная реакция на ошибку направлена против России. В обоих случаях предполагаемый умысел подменяет доказательства.
Но причина столь острой реакции существует.
Еще в июле в Абхазии спорили вокруг идеи установить памятник гражданам республики, погибшим в ходе СВО. Группа ветеранов войны 1992–1993 годов и представителей интеллигенции предложила не спешить: в Сухуме до сих пор не увековечены важные фигуры собственной истории.
По существу ставился вопрос об иерархии памяти: что должно появиться в городском пространстве прежде — война, на которой основана современная абхазская государственность, или участие граждан Абхазии в российском военном конфликте? Этот спор тоже быстро превратился в проверку политической лояльности Москве.
Сюжет Первого канала попал точно в больное место.
Для Абхазии война 1992–1993 годов остается главным событием современной национальной истории. Через нее объясняются победа, независимость и само существование государства. Последовательность здесь принципиальна: сначала война и абхазская Победа, затем российская миротворческая миссия, значительно позже — признание независимости Россией в 2008 году.
Ошибка Первого канала случайно смешала первые два элемента. Российские миротворцы оказались связаны с мемориалом людей, погибших непосредственно в войне за Абхазию. Поэтому обычная телевизионная неточность внутри республики стала моментально раскручиваться как политический сюжет.
Но один ошибочный сюжет не подтверждает тезис о системном присвоении истории. Пока такой тенденции — замещения абхазских участников войны российскими или вытеснения войны 1992–1993 годов из публичного нарратива — не видно.
Зато этот случай показывает другое. Политические споры в Абхазии все хуже объясняются схемой «пророссийские — антироссийские». Для одной части общества тесная связь с Россией — условие существования Абхазии. Другая считает, что именно высокая зависимость требует особенно жестко сохранять собственную компетенцию — в вопросах земли, собственности, политических решений и исторической памяти.
Первый канал, скорее всего, действительно допустил обычную редакторскую ошибку. Но реакция на нее была не случайной. И тут не про память, конечно же. А про политику.
@inmemorych
27 августа 2026 года в 09:13 Первый канал показал короткий сюжет о мероприятиях по случаю 18-летия признания Россией независимости Абхазии и визите Сергея Кириенко. В первоначальной версии прозвучала фраза:
«Возложение цветов в Парке боевой славы к Мемориалу Защитникам Отечества. Он посвящен российским миротворцам».
История с сюжетом Первого канала оказалась важнее самого сюжета. Обычная редакционная ошибка: ведущий соединил Мемориал защитникам Отечества в Парке Славы и отдельный памятник российским миротворцам. Но реакция в Абхазии показала, насколько чувствителен сегодня любой сюжет, в котором Россия хотя бы случайно оказывается включена в ту часть исторического нарратива, которую в республике считают исключительно своей.
Оснований говорить о сознательном «переписывании истории» Первым каналом нет. Ошибка была исправлена, в других материалах телеканала мемориал назывался корректно.
Но и сводить произошедшее к «ляпу», который несколько ЛОМов решили использовать для собственной раскрутки, слишком просто.
Сначала крупные абхазские Telegram-каналы распространяли сюжет без политической оценки. Один из первых резких комментариев появился у «Аиашары»: там ошибка была связана с «переписыванием истории борьбы абхазского народа» и «куратором из Москвы». Классика.
Затем возникла ответная линия: критиков обвинили в сознательном использовании ошибки, появились «иноагенты», антироссийская кампания и карьерные интересы. Классика-2.
Спор быстро ушел от самого факта. Одна сторона утверждает: если российский телеканал неправильно назвал мемориал, значит Россия пытается присвоить абхазскую историю. Другая отвечает: болезненная реакция на ошибку направлена против России. В обоих случаях предполагаемый умысел подменяет доказательства.
Но причина столь острой реакции существует.
Еще в июле в Абхазии спорили вокруг идеи установить памятник гражданам республики, погибшим в ходе СВО. Группа ветеранов войны 1992–1993 годов и представителей интеллигенции предложила не спешить: в Сухуме до сих пор не увековечены важные фигуры собственной истории.
По существу ставился вопрос об иерархии памяти: что должно появиться в городском пространстве прежде — война, на которой основана современная абхазская государственность, или участие граждан Абхазии в российском военном конфликте? Этот спор тоже быстро превратился в проверку политической лояльности Москве.
Сюжет Первого канала попал точно в больное место.
Для Абхазии война 1992–1993 годов остается главным событием современной национальной истории. Через нее объясняются победа, независимость и само существование государства. Последовательность здесь принципиальна: сначала война и абхазская Победа, затем российская миротворческая миссия, значительно позже — признание независимости Россией в 2008 году.
Ошибка Первого канала случайно смешала первые два элемента. Российские миротворцы оказались связаны с мемориалом людей, погибших непосредственно в войне за Абхазию. Поэтому обычная телевизионная неточность внутри республики стала моментально раскручиваться как политический сюжет.
Но один ошибочный сюжет не подтверждает тезис о системном присвоении истории. Пока такой тенденции — замещения абхазских участников войны российскими или вытеснения войны 1992–1993 годов из публичного нарратива — не видно.
Зато этот случай показывает другое. Политические споры в Абхазии все хуже объясняются схемой «пророссийские — антироссийские». Для одной части общества тесная связь с Россией — условие существования Абхазии. Другая считает, что именно высокая зависимость требует особенно жестко сохранять собственную компетенцию — в вопросах земли, собственности, политических решений и исторической памяти.
Первый канал, скорее всего, действительно допустил обычную редакторскую ошибку. Но реакция на нее была не случайной. И тут не про память, конечно же. А про политику.
@inmemorych
Пентхаус над пантеоном: кого Трамп согласился считать просто «великими»
Давайте на ночь про акт самоканонизации Трампа?
Трамп опубликовал в Truth Social собственный рейтинг президентов США. В категории The Greatest — одно место, и занимает его, разумеется, сам Трамп. Ниже, в разделе Great, стоят Авраам Линкольн, Джордж Вашингтон, Франклин Делано Рузвельт, Вудро Вильсон, Томас Джефферсон и Эндрю Джексон.
Самое интересное — происхождение пьедестала. Эта шестерка в том же порядке повторяет рейтинг 55 американских историков, опубликованный Артуром Шлезингером-старшим в *Life* в 1948 году. Тогда были Great, Near Great, Average, Below Average и Failures. Категории The Greatest не существовало. Ее добавили теперь — как персональный пентхаус над старым американским пантеоном.
Линкольн в нем — почти политический святой. Он сохранил Союз, провел страну через Гражданскую войну и был убит после победы. Его мемориал давно стал чем-то большим, чем памятник: в 1939 году там пела Мэриан Андерсон, которой из-за сегрегации отказали в Constitution Hall, а в 1963-м Мартин Лютер Кинг произнес «I Have a Dream». Поставить себя выше Линкольна — уже заявка на место над национальным мифом.
Вашингтон — другая модель. Он знаменит не только тем, что власть получил, но и тем, что дважды от нее отказался: сложил полномочия главнокомандующего, а затем ушел после второго срока. Для молодой республики это было ого-го-го как важно. Сегодня этот образ существует рядом с памятью о Маунт-Верноне и 317 порабощенных людях, живших там в 1799 году. Пантеон сохранился, но бронза перестала быть бронзой.
Франклин Рузвельт — президент, которого оказалось настолько много, что после него пришлось менять Конституцию. Он четыре раза выиграл выборы, провел страну через Великую депрессию и большую часть Второй мировой, создал New Deal и «беседы у камина». После его смерти появилась XXII поправка, ограничившая президента двумя сроками. Редкое посмертное признание: государство решило больше никому этого не позволять. Рядом стоит Executive Order 9066 — интернирование около 122 тысяч американцев японского происхождения.
С Вудро Вильсоном история еще занятнее. В 1948 году он был четвертым среди великих. Сегодня его репутация просела из-за расовых взглядов и сегрегации федеральной службы. Принстон в 2020 году убрал его имя из названия школы публичной политики. А на следующий день Трамп в другой картинке уже включил Вильсона в пятерку президентов, которые «сломали Америку». Путь от Great до «разрушителя страны» занял примерно одну ночь. Историография раньше требовала хотя бы открытия архивов.
Джефферсон держится высоко благодаря Декларации независимости и формуле о равенстве людей, оказавшейся долговечнее автора. За жизнь он владел более чем 600 порабощенными людьми. Его идея свободы пережила биографию и стала моральным счетом, который следующие поколения предъявляли Америке.
Джексон — фигура, к которой Трамп действительно испытывает личную симпатию. Он называл себя его поклонником, повесил его портрет в Овальном кабинете и видел в нем предшественника «народного президента», воюющего с бюрократией и финансовой элитой. Но именно Джексон сильнее всего потерял в современной памяти из-за Indian Removal Act и насильственного переселения коренных народов.
Сравнение с экспертным рейтингом 2024 года красноречиво. Линкольн там 1-й, Рузвельт — 2-й, Вашингтон — 3-й, Джефферсон — 5-й, Вильсон — 15-й, Джексон — 21-й. Старый пантеон раскололся: первые фигуры пережили историческую ревизию, две последние заметно потеряли статус.
Старый пантеон остался на месте. Просто сверху надстроили еще один этаж — с одним и единственным жильцом.
@inmemorych
Давайте на ночь про акт самоканонизации Трампа?
Трамп опубликовал в Truth Social собственный рейтинг президентов США. В категории The Greatest — одно место, и занимает его, разумеется, сам Трамп. Ниже, в разделе Great, стоят Авраам Линкольн, Джордж Вашингтон, Франклин Делано Рузвельт, Вудро Вильсон, Томас Джефферсон и Эндрю Джексон.
Самое интересное — происхождение пьедестала. Эта шестерка в том же порядке повторяет рейтинг 55 американских историков, опубликованный Артуром Шлезингером-старшим в *Life* в 1948 году. Тогда были Great, Near Great, Average, Below Average и Failures. Категории The Greatest не существовало. Ее добавили теперь — как персональный пентхаус над старым американским пантеоном.
Линкольн в нем — почти политический святой. Он сохранил Союз, провел страну через Гражданскую войну и был убит после победы. Его мемориал давно стал чем-то большим, чем памятник: в 1939 году там пела Мэриан Андерсон, которой из-за сегрегации отказали в Constitution Hall, а в 1963-м Мартин Лютер Кинг произнес «I Have a Dream». Поставить себя выше Линкольна — уже заявка на место над национальным мифом.
Вашингтон — другая модель. Он знаменит не только тем, что власть получил, но и тем, что дважды от нее отказался: сложил полномочия главнокомандующего, а затем ушел после второго срока. Для молодой республики это было ого-го-го как важно. Сегодня этот образ существует рядом с памятью о Маунт-Верноне и 317 порабощенных людях, живших там в 1799 году. Пантеон сохранился, но бронза перестала быть бронзой.
Франклин Рузвельт — президент, которого оказалось настолько много, что после него пришлось менять Конституцию. Он четыре раза выиграл выборы, провел страну через Великую депрессию и большую часть Второй мировой, создал New Deal и «беседы у камина». После его смерти появилась XXII поправка, ограничившая президента двумя сроками. Редкое посмертное признание: государство решило больше никому этого не позволять. Рядом стоит Executive Order 9066 — интернирование около 122 тысяч американцев японского происхождения.
С Вудро Вильсоном история еще занятнее. В 1948 году он был четвертым среди великих. Сегодня его репутация просела из-за расовых взглядов и сегрегации федеральной службы. Принстон в 2020 году убрал его имя из названия школы публичной политики. А на следующий день Трамп в другой картинке уже включил Вильсона в пятерку президентов, которые «сломали Америку». Путь от Great до «разрушителя страны» занял примерно одну ночь. Историография раньше требовала хотя бы открытия архивов.
Джефферсон держится высоко благодаря Декларации независимости и формуле о равенстве людей, оказавшейся долговечнее автора. За жизнь он владел более чем 600 порабощенными людьми. Его идея свободы пережила биографию и стала моральным счетом, который следующие поколения предъявляли Америке.
Джексон — фигура, к которой Трамп действительно испытывает личную симпатию. Он называл себя его поклонником, повесил его портрет в Овальном кабинете и видел в нем предшественника «народного президента», воюющего с бюрократией и финансовой элитой. Но именно Джексон сильнее всего потерял в современной памяти из-за Indian Removal Act и насильственного переселения коренных народов.
Сравнение с экспертным рейтингом 2024 года красноречиво. Линкольн там 1-й, Рузвельт — 2-й, Вашингтон — 3-й, Джефферсон — 5-й, Вильсон — 15-й, Джексон — 21-й. Старый пантеон раскололся: первые фигуры пережили историческую ревизию, две последние заметно потеряли статус.
Старый пантеон остался на месте. Просто сверху надстроили еще один этаж — с одним и единственным жильцом.
@inmemorych
This media is not supported in your browser
VIEW IN TELEGRAM
Что я нашла на просторах запрещенный сети. Не могу не поделиться — нравится, как в одном коротком видео ретроспектива национальной истории. Вы сами знаете, какого региона (не закатывайте глаза).
@inmemorych
@inmemorych
Хасавюрт без юбилея: почему мир 1996 года оказался никому не нужен
1/1
Тридцать лет назад, 31 августа 1996 года, в дагестанском Хасавюрте Александр Лебедь и Аслан Масхадов подписали «Принципы определения основ взаимоотношений между Российской Федерацией и Чеченской Республикой». Документ остановил Первую чеченскую войну, вывел вопрос о статусе Чечни из немедленной повестки и дал сторонам несколько лет на поиск политического решения.
Тридцать лет спустя выяснилось, что у Хасавюрта почти не осталось тех, кто хотел бы отмечать его как собственную победу.
Федеральная власть годовщину практически не коммеморирует. Российские СМИ вспоминают соглашения значительно охотнее, но преимущественно сквозь призму старого спора: был ли Хасавюрт необходимым прекращением проигранной кампании или «предательством» армии и государства. Сам характер этого спора показателен. В российской памяти соглашения давно перестали быть историей о прекращении войны и превратились в символ слабости государства 1990-х годов.
И все же упрощать события до формулы «политики отняли у армии победу» трудно. Да и не нужно. К августу 1996 года федеральные силы утратили стратегическую инициативу, чеченские отряды вновь вошли в Грозный, а Москва не имела убедительного ответа на вопрос, какой ценой и сколько еще времени она готова продолжать войну. Хасавюрт был следствием не одной неудачной переговорной комбинации, а всего накопленного военно-политического кризиса.
Любопытнее другое. Самое последовательное вытеснение даты произошло в современной Чечне.
У республики сегодня есть собственный День мира — 16 апреля, годовщина отмены режима контртеррористической операции в 2009 году. Именно эту дату официальный Грозный связывает с окончательным завершением вооруженного противостояния. Еще показательнее соседство юбилеев. За восемь дней до тридцатилетия Хасавюрта широко отмечалось 75-летие Ахмата Кадырова. В обращении Владимира Путина прозвучало, что его целью было не просто остановить конфликт, а покончить с ним навсегда.
В этой фразе фактически заключена современная официальная историография чеченских войн.
Лебедь и Масхадов войну остановили (я знаю, что многие будут спорить). Ахмат Кадыров, согласно нынешнему канону, создал условия, при которых она закончилась.
Поэтому Хасавюрт в Чечне не столько забыт, сколько понижен в историческом статусе. Он допускается как промежуточный эпизод — передышка внутри большого периода хаоса, сепаратизма, криминализации и религиозного радикализма. Настоящий мир начинается позднее и связан уже не с неопределенным статусом республики, а с ее реинтеграцией в Россию.
Своя оптика существует и в Дагестане. Там Хасавюрт почти неизбежно вспоминается через август 1999 года, когда отряды Басаева и Хаттаба вторглись в республику. Для дагестанской памяти цепочка выглядит довольно прямолинейно, поскольку соглашения 1996 года, нестабильная Ичкерия (признана террористической организаций и запрещена в РФ), распространение радикальных течений, нападение на Дагестан. Поэтому город, давший имя мирному соглашению, так и не превратил этот эпизод в собственный мемориальный капитал. Для Дагестана гораздо важнее память о сопротивлении 1999 года.
@inmemorych
1/1
Тридцать лет назад, 31 августа 1996 года, в дагестанском Хасавюрте Александр Лебедь и Аслан Масхадов подписали «Принципы определения основ взаимоотношений между Российской Федерацией и Чеченской Республикой». Документ остановил Первую чеченскую войну, вывел вопрос о статусе Чечни из немедленной повестки и дал сторонам несколько лет на поиск политического решения.
Тридцать лет спустя выяснилось, что у Хасавюрта почти не осталось тех, кто хотел бы отмечать его как собственную победу.
Федеральная власть годовщину практически не коммеморирует. Российские СМИ вспоминают соглашения значительно охотнее, но преимущественно сквозь призму старого спора: был ли Хасавюрт необходимым прекращением проигранной кампании или «предательством» армии и государства. Сам характер этого спора показателен. В российской памяти соглашения давно перестали быть историей о прекращении войны и превратились в символ слабости государства 1990-х годов.
И все же упрощать события до формулы «политики отняли у армии победу» трудно. Да и не нужно. К августу 1996 года федеральные силы утратили стратегическую инициативу, чеченские отряды вновь вошли в Грозный, а Москва не имела убедительного ответа на вопрос, какой ценой и сколько еще времени она готова продолжать войну. Хасавюрт был следствием не одной неудачной переговорной комбинации, а всего накопленного военно-политического кризиса.
Любопытнее другое. Самое последовательное вытеснение даты произошло в современной Чечне.
У республики сегодня есть собственный День мира — 16 апреля, годовщина отмены режима контртеррористической операции в 2009 году. Именно эту дату официальный Грозный связывает с окончательным завершением вооруженного противостояния. Еще показательнее соседство юбилеев. За восемь дней до тридцатилетия Хасавюрта широко отмечалось 75-летие Ахмата Кадырова. В обращении Владимира Путина прозвучало, что его целью было не просто остановить конфликт, а покончить с ним навсегда.
В этой фразе фактически заключена современная официальная историография чеченских войн.
Лебедь и Масхадов войну остановили (я знаю, что многие будут спорить). Ахмат Кадыров, согласно нынешнему канону, создал условия, при которых она закончилась.
Поэтому Хасавюрт в Чечне не столько забыт, сколько понижен в историческом статусе. Он допускается как промежуточный эпизод — передышка внутри большого периода хаоса, сепаратизма, криминализации и религиозного радикализма. Настоящий мир начинается позднее и связан уже не с неопределенным статусом республики, а с ее реинтеграцией в Россию.
Своя оптика существует и в Дагестане. Там Хасавюрт почти неизбежно вспоминается через август 1999 года, когда отряды Басаева и Хаттаба вторглись в республику. Для дагестанской памяти цепочка выглядит довольно прямолинейно, поскольку соглашения 1996 года, нестабильная Ичкерия (признана террористической организаций и запрещена в РФ), распространение радикальных течений, нападение на Дагестан. Поэтому город, давший имя мирному соглашению, так и не превратил этот эпизод в собственный мемориальный капитал. Для Дагестана гораздо важнее память о сопротивлении 1999 года.
@inmemorych
Хасавюрт без юбилея: почему мир 1996 года оказался никому не нужен
2/2
Совершенно иначе Хасавюрт выглядит в чеченской эмигрантской среде. Там август 1996 года остается прежде всего военной победой: чеченские формирования вернули контроль над Грозным и вынудили Москву пойти на переговоры. В такой версии последующая война доказывает уже не ошибочность Хасавюрта, а то, что Россия использовала несколько лет передышки для восстановления сил.
Интересно, что российская и антироссийская интерпретации здесь почти зеркальны. Обе стороны считают соглашение паузой, которой противник воспользовался для подготовки новой войны. Они лишь по-разному отвечают на вопрос, кто именно нарушил смысл мира.
На Западе 30-летие Хасавюрта заметного юбилейного ажиотажа тоже не вызвало. Но сама история соглашений никуда не исчезла. В американской дипломатической и экспертной традиции Хасавюрт чаще описывается как uneasy peace — неустойчивый мир: войну прекратить удалось, политический конфликт — нет. В старой формуле одного из нежелательных СМИ стороны в 1996 году фактически «договорились не договориться», отложив вопрос, по которому компромисс тогда был невозможен.
Сегодня эта история получила вторую жизнь из-за Украины. Фиона Хилл и другие западные аналитики вспоминают Чечню как предупреждение: прекращение огня без устойчивой политической конструкции может дать России время для перегруппировки. В России тот же исторический пример используется с обратным знаком: уступка противнику и сохранение нерешенного территориального вопроса якобы почти неизбежно готовят новую войну.
И здесь Хасавюрт становится гораздо интереснее собственного юбилея.
Главная проблема соглашений была, вероятно, не в том, что окончательный статус Чечни решили отложить. Отложенные статусы десятилетиями существуют в самых разных конфликтах, и я писала об этом. Хуже оказалось другое: политическая пауза не была превращена в работающий переходный порядок. Не возникло устойчивых механизмов безопасности, контроля над вооруженными группами, нормальной экономики, взаимных гарантий и эффективных институтов исполнения договоренностей.
В результате прекращение войны оказалось настоящим, а мир — временным.
Это различие сегодня почти исчезло из публичного разговора. Хасавюрт обычно оценивают задним числом через события 1999 года. Если война возобновилась, значит, соглашения были ошибкой. Такая логика удобна, но слишком проста. 31 августа 1996 года люди действительно перестали массово гибнуть, федеральная армия действительно вышла из войны, а политическое пространство для другого сценария действительно появилось. То, что этим пространством не смогли воспользоваться ни Москва, ни Грозный, не делает само прекращение огня бессмысленным.
Тридцатилетие поэтому получилось очень символичным. Российское государство предпочитает помнить преодоление последствий Хасавюрта. Современная Чечня празднует другой мир. Дагестан — победу над тем, что пришло после него. Чеченская эмиграция — утраченную победу. Западные аналитики — предупреждение о цене плохого перемирия.
Сам Хасавюрт остался почти без наследников.
@inmemorych
2/2
Совершенно иначе Хасавюрт выглядит в чеченской эмигрантской среде. Там август 1996 года остается прежде всего военной победой: чеченские формирования вернули контроль над Грозным и вынудили Москву пойти на переговоры. В такой версии последующая война доказывает уже не ошибочность Хасавюрта, а то, что Россия использовала несколько лет передышки для восстановления сил.
Интересно, что российская и антироссийская интерпретации здесь почти зеркальны. Обе стороны считают соглашение паузой, которой противник воспользовался для подготовки новой войны. Они лишь по-разному отвечают на вопрос, кто именно нарушил смысл мира.
На Западе 30-летие Хасавюрта заметного юбилейного ажиотажа тоже не вызвало. Но сама история соглашений никуда не исчезла. В американской дипломатической и экспертной традиции Хасавюрт чаще описывается как uneasy peace — неустойчивый мир: войну прекратить удалось, политический конфликт — нет. В старой формуле одного из нежелательных СМИ стороны в 1996 году фактически «договорились не договориться», отложив вопрос, по которому компромисс тогда был невозможен.
Сегодня эта история получила вторую жизнь из-за Украины. Фиона Хилл и другие западные аналитики вспоминают Чечню как предупреждение: прекращение огня без устойчивой политической конструкции может дать России время для перегруппировки. В России тот же исторический пример используется с обратным знаком: уступка противнику и сохранение нерешенного территориального вопроса якобы почти неизбежно готовят новую войну.
И здесь Хасавюрт становится гораздо интереснее собственного юбилея.
Главная проблема соглашений была, вероятно, не в том, что окончательный статус Чечни решили отложить. Отложенные статусы десятилетиями существуют в самых разных конфликтах, и я писала об этом. Хуже оказалось другое: политическая пауза не была превращена в работающий переходный порядок. Не возникло устойчивых механизмов безопасности, контроля над вооруженными группами, нормальной экономики, взаимных гарантий и эффективных институтов исполнения договоренностей.
В результате прекращение войны оказалось настоящим, а мир — временным.
Это различие сегодня почти исчезло из публичного разговора. Хасавюрт обычно оценивают задним числом через события 1999 года. Если война возобновилась, значит, соглашения были ошибкой. Такая логика удобна, но слишком проста. 31 августа 1996 года люди действительно перестали массово гибнуть, федеральная армия действительно вышла из войны, а политическое пространство для другого сценария действительно появилось. То, что этим пространством не смогли воспользоваться ни Москва, ни Грозный, не делает само прекращение огня бессмысленным.
Тридцатилетие поэтому получилось очень символичным. Российское государство предпочитает помнить преодоление последствий Хасавюрта. Современная Чечня празднует другой мир. Дагестан — победу над тем, что пришло после него. Чеченская эмиграция — утраченную победу. Западные аналитики — предупреждение о цене плохого перемирия.
Сам Хасавюрт остался почти без наследников.
@inmemorych
Память с тем же ИНН: как музей ГУЛАГа стал музеем внешнего врага
Пару лет назад один выпускник НИУ ВШЭ назвал меня правозащитницей (звучало с укором), не вбив перед этим мои фамилию и имя в университетский поиск, где все подробно написано в скрижалях. Такой вывод он сделал, услышав о политике памяти и замене одного нарратива другим. Не стану критиковать его взгляды, но про последнее — как раз этот пост.
Уникальный памятник российской политике памяти появился в 2026 году. Нет, никто не возвел новый монумент — памятник появился со старым ИНН. У открытого 22 июня в Москве Музея Памяти тот же ИНН, тот же ОГРН и даже та же официальная дата создания — 6 декабря 2001 года, — что были у Государственного музея истории ГУЛАГа. Юридическое лицо никуда не исчезло. Оно просто сменило имя, экспозицию и, в сущности, того, кого предлагает оплакивать.
В ноябре 2024 года Музей истории ГУЛАГа «временно» прекратил прием посетителей из-за нарушений пожарной безопасности. Департамент культуры Москвы обещал, что после их устранения обновленный музей снова откроется. В феврале 2026-го выяснилось, насколько буквально следовало понимать слово «обновленный»: музей переименовали, старую экспозицию демонтировали, а 22 июня в тех же стенах открыли постоянную экспозицию о «геноциде советского народа» нацистами и их пособниками.
Нельзя сказать, что одна память здесь оказалась «правильной», а другая — «неправильной». Это как раз к журналистам и правозащитникам. Государственная концепция увековечения жертв политических репрессий по-прежнему действует до 2029 года. Но в 2024 году ее язык изменился. Из принципов исчезло упоминание трагичности общественного раскола, приведшего к массовым политическим репрессиям, «достижения советского периода» стали «достижениями Российского государства», слово «массовых» перед репрессиями убрали, а среди направлений появилась проверка ранее принятых решений о реабилитации. Репрессии не вычеркнуты. Они переставлены, буквально как книга на полке, в другую смысловую рамку.
Память о преступлениях нацистов получила то, чего у памяти о репрессиях никогда не было в таком масштабе:
🔺 отдельный федеральный закон, вступивший в силу 1 января 2026 года
🔺 Национальный центр исторической памяти при Президенте как национального оператора
🔺 централизованный учет захоронений и поименные списки жертв
🔺 школьную инфраструктуру проекта «Без срока давности», через конкурсы которого с 2019 года прошли более 3,8 млн участников
В апреле 2026 года публичное отрицание «геноцида советского народа» стало уголовно наказуемым. Через два месяца появился и главный московский музей этого нарратива.
У прежнего музея субъектом насилия было собственное государство — следователь, внесудебный орган, лагерная администрация, система. Новый музей рассказывает о жертве, убитой внешним врагом. В первом случае память неизбежно задавала неудобный вопрос о государственном насилии и ответственности, разъединяя население. Во втором она консолидирует — есть преступник извне, есть пострадавший народ, есть понятный моральный итог.
Новый музей создан не рядом с прежним и даже не вместо него как другое юридическое учреждение. Он буквально унаследовал его биографию. На собственном сайте Музей Памяти сообщает, что существует с 2001 года. Получается редкий случай, когда государственная институция памяти не уничтожена, а переписана — как карточка в каталоге, где сохранены инвентарный номер и адрес, но заменено описание предмета.
В моем посте место не для возмущения, нет, конечно. Исследовательский интерес заставляет сделать другой вывод: замена объекта скорби прерывает открытый разговор о 1937-м и 1941-м как о двух разных типах исторической травмы. Музей в Самотечном переулке показывает, как устроена современная политика памяти. Прошлое не обязательно запрещать. Иногда достаточно оставить ему тот же адрес и поселить туда другую историю.
@inmemorych
Пару лет назад один выпускник НИУ ВШЭ назвал меня правозащитницей (звучало с укором), не вбив перед этим мои фамилию и имя в университетский поиск, где все подробно написано в скрижалях. Такой вывод он сделал, услышав о политике памяти и замене одного нарратива другим. Не стану критиковать его взгляды, но про последнее — как раз этот пост.
Уникальный памятник российской политике памяти появился в 2026 году. Нет, никто не возвел новый монумент — памятник появился со старым ИНН. У открытого 22 июня в Москве Музея Памяти тот же ИНН, тот же ОГРН и даже та же официальная дата создания — 6 декабря 2001 года, — что были у Государственного музея истории ГУЛАГа. Юридическое лицо никуда не исчезло. Оно просто сменило имя, экспозицию и, в сущности, того, кого предлагает оплакивать.
В ноябре 2024 года Музей истории ГУЛАГа «временно» прекратил прием посетителей из-за нарушений пожарной безопасности. Департамент культуры Москвы обещал, что после их устранения обновленный музей снова откроется. В феврале 2026-го выяснилось, насколько буквально следовало понимать слово «обновленный»: музей переименовали, старую экспозицию демонтировали, а 22 июня в тех же стенах открыли постоянную экспозицию о «геноциде советского народа» нацистами и их пособниками.
Нельзя сказать, что одна память здесь оказалась «правильной», а другая — «неправильной». Это как раз к журналистам и правозащитникам. Государственная концепция увековечения жертв политических репрессий по-прежнему действует до 2029 года. Но в 2024 году ее язык изменился. Из принципов исчезло упоминание трагичности общественного раскола, приведшего к массовым политическим репрессиям, «достижения советского периода» стали «достижениями Российского государства», слово «массовых» перед репрессиями убрали, а среди направлений появилась проверка ранее принятых решений о реабилитации. Репрессии не вычеркнуты. Они переставлены, буквально как книга на полке, в другую смысловую рамку.
Память о преступлениях нацистов получила то, чего у памяти о репрессиях никогда не было в таком масштабе:
В апреле 2026 года публичное отрицание «геноцида советского народа» стало уголовно наказуемым. Через два месяца появился и главный московский музей этого нарратива.
У прежнего музея субъектом насилия было собственное государство — следователь, внесудебный орган, лагерная администрация, система. Новый музей рассказывает о жертве, убитой внешним врагом. В первом случае память неизбежно задавала неудобный вопрос о государственном насилии и ответственности, разъединяя население. Во втором она консолидирует — есть преступник извне, есть пострадавший народ, есть понятный моральный итог.
Новый музей создан не рядом с прежним и даже не вместо него как другое юридическое учреждение. Он буквально унаследовал его биографию. На собственном сайте Музей Памяти сообщает, что существует с 2001 года. Получается редкий случай, когда государственная институция памяти не уничтожена, а переписана — как карточка в каталоге, где сохранены инвентарный номер и адрес, но заменено описание предмета.
В моем посте место не для возмущения, нет, конечно. Исследовательский интерес заставляет сделать другой вывод: замена объекта скорби прерывает открытый разговор о 1937-м и 1941-м как о двух разных типах исторической травмы. Музей в Самотечном переулке показывает, как устроена современная политика памяти. Прошлое не обязательно запрещать. Иногда достаточно оставить ему тот же адрес и поселить туда другую историю.
@inmemorych
Please open Telegram to view this post
VIEW IN TELEGRAM
Хризантема под прикладом: памятник, который поссорился с Японией до открытия
Иногда памятнику нужны десятилетия, чтобы стать причиной войны памяти. Хабаровскому же — хватило примерно сутки до официального открытия.
4 сентября на набережной Амура открыли новый мемориал Победы над милитаристской Японией и окончания Второй мировой войны. В центре композиции — пятнадцатиметровый советский солдат. У его ног лежит разбитый японский пограничный столб с шестнадцатилепестковой хризантемой.
За день до открытия Генеральное консульство Японии в Хабаровске попросило убрать изображение хризантемы. Российское военно-историческое общество отказалось. 5 сентября глава японского МИД Тосимицу Мотэги заявил, что композиция неприемлема с точки зрения национальных чувств, и сообщил, что Токио потребовал прекратить установку и удалить памятник. То есть дипломатический конфликт успел стать частью биографии монумента еще до того, как тот окончательно вошел в городской ландшафт.
Причем никакой художественной случайности здесь нет. Представитель РВИО Николай Овсиенко специально подчеркнул, что хризантема использована абсолютно осознанно как символ императорской Японии и японского милитаризма.
Историческая отсылка действительно существует. После поражения России в войне 1904–1905 годов Южный Сахалин отошел Японии. При демаркации границы по 50-й параллели там установили каменные столбы: с российской стороны помещался двуглавый орел, с японской — императорская хризантема. Скульптор Стритович уточнил еще одну интересную деталь: изображенный пограничный знак — копия столба, хранящегося в музее Южно-Сахалинска.
В Хабаровске этот пограничный знак превратили в очень недвусмысленную историческую метафору. Советский солдат 1945 года разбивает границу, возникшую после поражения Российской империи сорока годами ранее. Памятник соединяет 1905-й и 1945-й в одну историческую линию: поражение России — реванш СССР — возвращение Южного Сахалина — победа над Японией.
Чтобы показать уничтожение Японской империи 1945 года, авторы выбрали символ, который эту империю пережил. Шестнадцатилепестковая хризантема и сегодня связана с японским императорским домом. Для авторов памятника она означает милитаристскую Японию. Для современного Токио — собственную государственную и династическую традицию.
В 2023 году в России уже изменили название памятной даты 3 сентября. «День окончания Второй мировой войны» стал «Днем Победы над милитаристской Японией и окончания Второй мировой войны». Так возник конкретный побежденный противник в современной политике памяти.
Но разительное изменение политики памяти видно, если посмотреть на другой хабаровский памятник.
В 1995 году японское правительство создало здесь мемориал умершим после войны японским интернированным и Парк мира. Его посещали японские премьеры и министры. Это был памятник эпохи, когда тяжелое прошлое пытались превратить в основание для примирения.
Спустя тридцать один год в том же городе появился советский солдат, разбивающий японскую хризантему. И памятник неожиданно рассказал не только о том, как закончилась одна война, но и о том, как начинаются новые пресловутые войны памяти.
@inmemorych
Иногда памятнику нужны десятилетия, чтобы стать причиной войны памяти. Хабаровскому же — хватило примерно сутки до официального открытия.
4 сентября на набережной Амура открыли новый мемориал Победы над милитаристской Японией и окончания Второй мировой войны. В центре композиции — пятнадцатиметровый советский солдат. У его ног лежит разбитый японский пограничный столб с шестнадцатилепестковой хризантемой.
За день до открытия Генеральное консульство Японии в Хабаровске попросило убрать изображение хризантемы. Российское военно-историческое общество отказалось. 5 сентября глава японского МИД Тосимицу Мотэги заявил, что композиция неприемлема с точки зрения национальных чувств, и сообщил, что Токио потребовал прекратить установку и удалить памятник. То есть дипломатический конфликт успел стать частью биографии монумента еще до того, как тот окончательно вошел в городской ландшафт.
Причем никакой художественной случайности здесь нет. Представитель РВИО Николай Овсиенко специально подчеркнул, что хризантема использована абсолютно осознанно как символ императорской Японии и японского милитаризма.
Историческая отсылка действительно существует. После поражения России в войне 1904–1905 годов Южный Сахалин отошел Японии. При демаркации границы по 50-й параллели там установили каменные столбы: с российской стороны помещался двуглавый орел, с японской — императорская хризантема. Скульптор Стритович уточнил еще одну интересную деталь: изображенный пограничный знак — копия столба, хранящегося в музее Южно-Сахалинска.
В Хабаровске этот пограничный знак превратили в очень недвусмысленную историческую метафору. Советский солдат 1945 года разбивает границу, возникшую после поражения Российской империи сорока годами ранее. Памятник соединяет 1905-й и 1945-й в одну историческую линию: поражение России — реванш СССР — возвращение Южного Сахалина — победа над Японией.
Чтобы показать уничтожение Японской империи 1945 года, авторы выбрали символ, который эту империю пережил. Шестнадцатилепестковая хризантема и сегодня связана с японским императорским домом. Для авторов памятника она означает милитаристскую Японию. Для современного Токио — собственную государственную и династическую традицию.
В 2023 году в России уже изменили название памятной даты 3 сентября. «День окончания Второй мировой войны» стал «Днем Победы над милитаристской Японией и окончания Второй мировой войны». Так возник конкретный побежденный противник в современной политике памяти.
Но разительное изменение политики памяти видно, если посмотреть на другой хабаровский памятник.
В 1995 году японское правительство создало здесь мемориал умершим после войны японским интернированным и Парк мира. Его посещали японские премьеры и министры. Это был памятник эпохи, когда тяжелое прошлое пытались превратить в основание для примирения.
Спустя тридцать один год в том же городе появился советский солдат, разбивающий японскую хризантему. И памятник неожиданно рассказал не только о том, как закончилась одна война, но и о том, как начинаются новые пресловутые войны памяти.
@inmemorych
Страна моложе собственной памяти: как Шейха Моза придумала Катару прошлое
1/1
Несколькодесятков лет назад мне удалось посетить Катар. Это было до обретения им дикой туристической и политической популярности. Тогда случилось большое международное мероприятие, где Катар заявил о себе совсем с другой стороны — как современное, пусть и мусульманское (я следую тренду оговорок) государство. Я там увидела прекрасного Джереми Айронса в качестве конферансье и Шейху Мозу. Но обо всем по порядку.
У Катара есть небольшая проблема с исторической дистанцией. Независимость государство получило лишь в 1971 году, его нынешняя столица в значительной степени выросла уже на нефтегазовых доходах, а большая часть населения сегодня вообще родилась за пределами страны. Между тем современному Катару недостаточно обладать газом, великолепной авиакомпанией и небоскребами. Ему желательно иметь прошлое, причем достаточно глубокое, свое и узнаваемое по всему миру.
Одним из главных архитекторов такого прошлого стала Шейха Моза бинт Насер.
Как правило, о ней пишут как о супруге эмира Хамада бин Халифы Аль Тани, матери нынешнего эмира Тамима, создательнице Qatar Foundation и одной из наиболее публичных женщин арабских монархий. Для политики памяти интереснее другое. За три десятилетия вокруг Мозы возникла целая система институтов, позволяющих Катару выбирать, сохранять и объяснять собственное прошлое. Например, исторический центр Дохи, музеи, Национальная библиотека, цифровые архивы и проекты, связывающие современную катарскую идентичность с исламской историей. К слову, там отличный музей ислама.
Причем начинается эта история почти с идеального мемориального парадокса.
Отец Мозы, Насер бин Абдалла аль-Миснад, принадлежал к политической оппозиции 1960-х годов. Национальный союз Катара требовал политических реформ, ограничения привилегий Аль Тани и прозрачного распределения нефтяных доходов. Вечная тема. После событий 1963 года его участники подверглись репрессиям, семья аль-Миснад некоторое время жила за пределами страны. Затем дочь оппозиционера вышла замуж за наследника престола.
В официальном образе Шейхи Мозы этот конфликт почти растворен. Или подчищен. Для политики памяти это крайне характерно — государственные генеалогии значительно чаще начинаются с примирения, чем с момента, когда примиряться еще было некому.
Самый масштабный проект Мозы в области работы с прошлым появился буквально на месте старой Дохи. Msheireb Downtown Doha должен был вернуть центру столицы архитектурную и культурную катарскость, утраченную за десятилетия стремительной модернизации. Во время закладки проекта Шейха Моза оставила отпечаток руки на камне — воспроизводя старую строительную традицию, когда мастера оставляли след на возведенных ими домах. Тонкий символ.
Старый городской квартал снесли, чтобы построить его современную версию, которая должна напоминать о прошлом.
В 2015 году здесь открылись Msheireb Museums. В четырех исторических домах рассказывают о катарской семье, нефтяной модернизации, развитии Дохи и...конечно же, рабстве. Bin Jelmood House стал одним из первых музеев региона, системно рассказывающих об истории рабства и работорговли в Индийском океане и Персидском заливе. Для монархии Залива это достаточно смелое включение неудобного прошлого в официальный нарратив. И Шейха Моза сознательно пошла на такой эффектный шаг.
Но у Мшейреба есть и обратная сторона. Исследователи обращают внимание, что реконструкция «традиционной» Дохи почти не сохраняет память о мигрантах, которые десятилетиями составляли значительную часть населения старого центра. Получается сложная и очень современная иерархия памяти: раб XVIII–XIX веков может быть включен в национальную историю, а индийский или пакистанский рабочий конца XX века остается гораздо менее удобным историческим персонажем. И это так.
Еще масштабнее с прошлым работает Qatar National Library, созданная по инициативе Мозы.
1/1
Несколько
У Катара есть небольшая проблема с исторической дистанцией. Независимость государство получило лишь в 1971 году, его нынешняя столица в значительной степени выросла уже на нефтегазовых доходах, а большая часть населения сегодня вообще родилась за пределами страны. Между тем современному Катару недостаточно обладать газом, великолепной авиакомпанией и небоскребами. Ему желательно иметь прошлое, причем достаточно глубокое, свое и узнаваемое по всему миру.
Одним из главных архитекторов такого прошлого стала Шейха Моза бинт Насер.
Как правило, о ней пишут как о супруге эмира Хамада бин Халифы Аль Тани, матери нынешнего эмира Тамима, создательнице Qatar Foundation и одной из наиболее публичных женщин арабских монархий. Для политики памяти интереснее другое. За три десятилетия вокруг Мозы возникла целая система институтов, позволяющих Катару выбирать, сохранять и объяснять собственное прошлое. Например, исторический центр Дохи, музеи, Национальная библиотека, цифровые архивы и проекты, связывающие современную катарскую идентичность с исламской историей. К слову, там отличный музей ислама.
Причем начинается эта история почти с идеального мемориального парадокса.
Отец Мозы, Насер бин Абдалла аль-Миснад, принадлежал к политической оппозиции 1960-х годов. Национальный союз Катара требовал политических реформ, ограничения привилегий Аль Тани и прозрачного распределения нефтяных доходов. Вечная тема. После событий 1963 года его участники подверглись репрессиям, семья аль-Миснад некоторое время жила за пределами страны. Затем дочь оппозиционера вышла замуж за наследника престола.
В официальном образе Шейхи Мозы этот конфликт почти растворен. Или подчищен. Для политики памяти это крайне характерно — государственные генеалогии значительно чаще начинаются с примирения, чем с момента, когда примиряться еще было некому.
Самый масштабный проект Мозы в области работы с прошлым появился буквально на месте старой Дохи. Msheireb Downtown Doha должен был вернуть центру столицы архитектурную и культурную катарскость, утраченную за десятилетия стремительной модернизации. Во время закладки проекта Шейха Моза оставила отпечаток руки на камне — воспроизводя старую строительную традицию, когда мастера оставляли след на возведенных ими домах. Тонкий символ.
Старый городской квартал снесли, чтобы построить его современную версию, которая должна напоминать о прошлом.
В 2015 году здесь открылись Msheireb Museums. В четырех исторических домах рассказывают о катарской семье, нефтяной модернизации, развитии Дохи и...конечно же, рабстве. Bin Jelmood House стал одним из первых музеев региона, системно рассказывающих об истории рабства и работорговли в Индийском океане и Персидском заливе. Для монархии Залива это достаточно смелое включение неудобного прошлого в официальный нарратив. И Шейха Моза сознательно пошла на такой эффектный шаг.
Но у Мшейреба есть и обратная сторона. Исследователи обращают внимание, что реконструкция «традиционной» Дохи почти не сохраняет память о мигрантах, которые десятилетиями составляли значительную часть населения старого центра. Получается сложная и очень современная иерархия памяти: раб XVIII–XIX веков может быть включен в национальную историю, а индийский или пакистанский рабочий конца XX века остается гораздо менее удобным историческим персонажем. И это так.
Еще масштабнее с прошлым работает Qatar National Library, созданная по инициативе Мозы.
Страна моложе собственной памяти: как Шейха Моза придумала Катару прошлое
2/2
На ее торжественном открытии в 2018 году Шейха Моза фактически предложила Катару историческую родословную, значительно превосходящую возраст самого государства. В ее речи Доха становилась наследницей Месопотамии, багдадского Дома мудрости, Кордовы, Каира и Феса. Обожаю эту историю, но не хочу отвлекаться. Молодая монархия в этой конструкции уже не выглядит государством, возникшим после ухода британцев в 1971 году. Не правда ли? Она оказывается очередным хранителем тысячелетней арабо-исламской традиции знания. Короче — присвоила себе все, что можно присвоить у соседей.
Это мой излюбленный прием политики памяти. Государство расширяет собственную историческую биографию, включая в нее цивилизационное прошлое, которое формально никогда ему не принадлежало.
Особенно любопытна работа с колониальным архивом. С 2014 года Qatar National Library и British Library создают Qatar Digital Library, выкладывая сотни тысяч страниц британских документов, карт и фотографий по истории Персидского залива. Катарские институции называют такой процесс digital repatriation — цифровой репатриацией. Бумаги физически остаются в Лондоне, но право интерпретировать регион через эти документы постепенно перестает быть британской монополией.
То есть Катар возвращает себе прошлое, не возвращая архив.
Следующий шаг Моза сделала уже в отношении исламской памяти. Открытый в 2024 году центр Al-Mujadilah для мусульманских женщин назван в честь коранического сюжета о женщине, обратившейся к пророку Мухаммаду с требованием справедливости. Современная активная мусульманка получает собственную историческую генеалогию: ее публичность объясняется не импортированной западной модернизацией, а...огромным исламским прошлым.
И в этом, пожалуй, заключается главный принцип всей политики памяти Шейхи Мозы. Катар редко отказывается от модернизации. Он предпочитает доказывать, что модернизация всегда была в его прошлом.
Самый красивый финал у этой истории появился совсем недавно. Национальная библиотека развивает цифровую платформу Thakira — «Память», собирающую материалы по истории Катара. А в 2025 году среди школьников уже проводили конкурс, посвященный достижениям самой Шейхи Мозы.
И круг практически замкнулся.
Сначала Моза создавала институты, которые должны были научить Катар помнить себя. Теперь эти институты постепенно начинают объяснять новым поколениям, почему следует помнить Мозу.
Для политики памяти лучшей формы профессионального признания, пожалуй, не существует.
@inmemorych
2/2
На ее торжественном открытии в 2018 году Шейха Моза фактически предложила Катару историческую родословную, значительно превосходящую возраст самого государства. В ее речи Доха становилась наследницей Месопотамии, багдадского Дома мудрости, Кордовы, Каира и Феса. Обожаю эту историю, но не хочу отвлекаться. Молодая монархия в этой конструкции уже не выглядит государством, возникшим после ухода британцев в 1971 году. Не правда ли? Она оказывается очередным хранителем тысячелетней арабо-исламской традиции знания. Короче — присвоила себе все, что можно присвоить у соседей.
Это мой излюбленный прием политики памяти. Государство расширяет собственную историческую биографию, включая в нее цивилизационное прошлое, которое формально никогда ему не принадлежало.
Особенно любопытна работа с колониальным архивом. С 2014 года Qatar National Library и British Library создают Qatar Digital Library, выкладывая сотни тысяч страниц британских документов, карт и фотографий по истории Персидского залива. Катарские институции называют такой процесс digital repatriation — цифровой репатриацией. Бумаги физически остаются в Лондоне, но право интерпретировать регион через эти документы постепенно перестает быть британской монополией.
То есть Катар возвращает себе прошлое, не возвращая архив.
Следующий шаг Моза сделала уже в отношении исламской памяти. Открытый в 2024 году центр Al-Mujadilah для мусульманских женщин назван в честь коранического сюжета о женщине, обратившейся к пророку Мухаммаду с требованием справедливости. Современная активная мусульманка получает собственную историческую генеалогию: ее публичность объясняется не импортированной западной модернизацией, а...огромным исламским прошлым.
И в этом, пожалуй, заключается главный принцип всей политики памяти Шейхи Мозы. Катар редко отказывается от модернизации. Он предпочитает доказывать, что модернизация всегда была в его прошлом.
Самый красивый финал у этой истории появился совсем недавно. Национальная библиотека развивает цифровую платформу Thakira — «Память», собирающую материалы по истории Катара. А в 2025 году среди школьников уже проводили конкурс, посвященный достижениям самой Шейхи Мозы.
И круг практически замкнулся.
Сначала Моза создавала институты, которые должны были научить Катар помнить себя. Теперь эти институты постепенно начинают объяснять новым поколениям, почему следует помнить Мозу.
Для политики памяти лучшей формы профессионального признания, пожалуй, не существует.
@inmemorych
Показываю Шейху Мозу из двух прошлых постов.
Для тех, кто в душе не знает, как она выглядит.
А выглядит она в свои 67 роскошно. Не знаю, кто с ней работает в плане стиля,но я бы забрала все ее кафтаны и абайи.
@inmemorych
Для тех, кто в душе не знает, как она выглядит.
А выглядит она в свои 67 роскошно. Не знаю, кто с ней работает в плане стиля,
@inmemorych