Панорама в огне и переход от музейного к политическому
По информации Михаила Развожаева, беспилотник самолетного типа нанес удар по зданию панорамы «Оборона Севастополя 1854–1855 годов». Губернатор назвал этот объект одним из главных символов города-героя, сообщил о четвертом ранге пожара и уточнил, что к тушению привлечены 83 человека и 22 единицы техники. По его словам, знаменитое полотно Франца Рубо «практически уничтожено».
Однако сотрудники музея-заповедника внесли важное уточнение: подлинные фрагменты картины Рубо, которые представляют собой историческую ценность, не пострадали, поскольку в здании их не было. Внутри находилось полотно, созданное в 1954 году группой советских художников во время послевоенного восстановления панорамы. Это нисколько не умаляет масштаба ущерба, но существенно корректирует детали произошедшего.
Чтобы понять значимость события, стоит вспомнить, что представляет собой этот объект. Панорама расположена на Историческом бульваре — на месте бывшего четвертого бастиона. И это принципиально важно, потому что музей не вынесен в нейтральное выставочное пространство, а буквально встроен в реальную топографию обороны Севастополя времен Крымской войны.
Оборона города длилась с 13 сентября (25 по новому стилю) 1854 года по 27 августа (8 сентября) 1855 года. Решение о создании панорамы было принято в 1901 году — к пятидесятилетию обороны. Заказ получил художник Франц Рубо, специально для картины возвели здание на Историческом бульваре, и 14 мая (27 по новому стилю) 1905 года состоялось торжественное открытие.
Но на этом история памяти не заканчивается — начинается советский ее пласт. 25 июня 1942 года, в разгар Великой Отечественной войны, здание панорамы загорелось после артобстрела. Полотно пришлось разрезать на части, однако удалось спасти 86 фрагментов. Восстановленная панорама вновь распахнула двери 16 октября 1954 года — к столетию первой обороны Севастополя.
Именно поэтому сегодняшний пожар почти автоматически вписывается в давнюю мемориальную схему: осада, огонь, чудом спасенные фрагменты, возрождение и возвращение символа. Развожаев уже использовал эту риторику, назвав историю панорамы «летописью вечного возрождения» и пообещав восстановить здание.
Вся символика этого места держится на трех неразрывных уровнях.
Первый — само место. Исторический бульвар и бывший четвертый бастион превращают панораму в часть реальной линии обороны.
Второй — художественная форма. Панорамная живопись создает полный эффект присутствия: зритель оказывается внутри визуальной реконструкции штурма, который произошел 6 июня (18 по новому стилю) 1855 года. Среди персонажей — хирург Пирогов, легендарный матрос Кошка, Даша Севастопольская, адмирал Нахимов и генерал Хрулев.
Третий — неразрывная преемственность. Имперская панорама 1905 года, пожар 1942 года, советское восстановление 1954 года и нынешний статус федерального объекта культурного наследия. Один музей связывает воедино Крымскую войну, Великую Отечественную и современный Севастополь.
Итак, поврежден не просто рядовой музейный объект. Повреждено пространство, которое уже больше века производит и тиражирует образ Севастополя как города обороны, пожара, утраты и неизбежного восстановления. Для современной России панорама служит визуальным аргументом, подтверждающим глубину русской исторической памяти в Крыму. Она связывает Черноморский флот, события Крымской войны, советское возрождение и почетный статус Севастополя как города-героя. Поэтому предстоящая реставрация почти наверняка выйдет за рамки исключительно музейной задачи. Для государства это будет масштабный политико-мемориальный проект, за которым стоит наблюдать именно с точки зрения политики памяти.
@inmemorych
По информации Михаила Развожаева, беспилотник самолетного типа нанес удар по зданию панорамы «Оборона Севастополя 1854–1855 годов». Губернатор назвал этот объект одним из главных символов города-героя, сообщил о четвертом ранге пожара и уточнил, что к тушению привлечены 83 человека и 22 единицы техники. По его словам, знаменитое полотно Франца Рубо «практически уничтожено».
Однако сотрудники музея-заповедника внесли важное уточнение: подлинные фрагменты картины Рубо, которые представляют собой историческую ценность, не пострадали, поскольку в здании их не было. Внутри находилось полотно, созданное в 1954 году группой советских художников во время послевоенного восстановления панорамы. Это нисколько не умаляет масштаба ущерба, но существенно корректирует детали произошедшего.
Чтобы понять значимость события, стоит вспомнить, что представляет собой этот объект. Панорама расположена на Историческом бульваре — на месте бывшего четвертого бастиона. И это принципиально важно, потому что музей не вынесен в нейтральное выставочное пространство, а буквально встроен в реальную топографию обороны Севастополя времен Крымской войны.
Оборона города длилась с 13 сентября (25 по новому стилю) 1854 года по 27 августа (8 сентября) 1855 года. Решение о создании панорамы было принято в 1901 году — к пятидесятилетию обороны. Заказ получил художник Франц Рубо, специально для картины возвели здание на Историческом бульваре, и 14 мая (27 по новому стилю) 1905 года состоялось торжественное открытие.
Но на этом история памяти не заканчивается — начинается советский ее пласт. 25 июня 1942 года, в разгар Великой Отечественной войны, здание панорамы загорелось после артобстрела. Полотно пришлось разрезать на части, однако удалось спасти 86 фрагментов. Восстановленная панорама вновь распахнула двери 16 октября 1954 года — к столетию первой обороны Севастополя.
Именно поэтому сегодняшний пожар почти автоматически вписывается в давнюю мемориальную схему: осада, огонь, чудом спасенные фрагменты, возрождение и возвращение символа. Развожаев уже использовал эту риторику, назвав историю панорамы «летописью вечного возрождения» и пообещав восстановить здание.
Вся символика этого места держится на трех неразрывных уровнях.
Первый — само место. Исторический бульвар и бывший четвертый бастион превращают панораму в часть реальной линии обороны.
Второй — художественная форма. Панорамная живопись создает полный эффект присутствия: зритель оказывается внутри визуальной реконструкции штурма, который произошел 6 июня (18 по новому стилю) 1855 года. Среди персонажей — хирург Пирогов, легендарный матрос Кошка, Даша Севастопольская, адмирал Нахимов и генерал Хрулев.
Третий — неразрывная преемственность. Имперская панорама 1905 года, пожар 1942 года, советское восстановление 1954 года и нынешний статус федерального объекта культурного наследия. Один музей связывает воедино Крымскую войну, Великую Отечественную и современный Севастополь.
Итак, поврежден не просто рядовой музейный объект. Повреждено пространство, которое уже больше века производит и тиражирует образ Севастополя как города обороны, пожара, утраты и неизбежного восстановления. Для современной России панорама служит визуальным аргументом, подтверждающим глубину русской исторической памяти в Крыму. Она связывает Черноморский флот, события Крымской войны, советское возрождение и почетный статус Севастополя как города-героя. Поэтому предстоящая реставрация почти наверняка выйдет за рамки исключительно музейной задачи. Для государства это будет масштабный политико-мемориальный проект, за которым стоит наблюдать именно с точки зрения политики памяти.
@inmemorych
Чечня как оружие памяти: зачем Foreign Policy возвращает 1990-е
К вопросу о том, почему memory studies — занятие не для историков и культурологов.И к вопросу, зачем я занимаюсь Чечней.
Foreign Policy 4 июня опубликовал статью под заголовком «Вторая крупнейшая головная боль Владимира Путина». Автор Кристиан Кэрил прогнозирует кризис преемственности в Чечне и допускает, что уход Рамзана Кадырова способен запустить борьбу элит, кровную месть и новый вооруженный конфликт.
Вывод сформирован уже в подзаголовке. Чечня названа будущим «болотом», которое должно отвлечь российские силы от Украины. Прошлое республики используется как доказательство неизбежной нестабильности.
Главный прием FP — выстроить прямую линию от чеченских войн к украинскому конфликту. Я об этом ранее писала в канале. Приход Владимира Путина к власти связывается с подавлением чеченского сепаратизма, а действия российской армии в Чечне объявляются предшественником современной военной политики Москвы. Все вроде бы в западной парадигме.
Различия между конфликтамии и их периодизацией при этом почти исчезают. Статус Чечни внутри России, роль радикальных исламистских группировок, внутренний раскол чеченского движения и международная ситуация конца 1990-х годов остаются совершенно за рамками. Прошлое превращается в иллюстрацию к заранее сформулированному тезису.
Отдельная линия статьи связана с Украиной. FP напоминает, что Верховная рада в 2022 году признала Чеченскую Республику Ичкерия* «временно оккупированной». Автор пишет, что Киев стремится поддерживать противников Кадырова, рассчитывая создать для России дополнительный внутренний фронт.
С точки зрения политики памяти это важный момент. Ичкерия возвращается из исторического прошлого в действующую международную повестку. Память о войнах, депортациях и сепаратистском проекте становится инструментом давления на государство-противника. Эмигрантские структуры получают внешнюю легитимацию, а незавершенная война за независимость вновь подается как возможный политический сценарий.
Для описания самой Чечни FP использует лексику политической архаики. В тексте появляются «трон», «регент», «королевство», кланы и кровная месть. Республика предстает личным владением одной семьи, где порядок держится на силе правителя.
Такая рамка намеренно сужает картину. Из нее исчезают федеральные институты, региональная бюрократия, силовые ведомства, религиозные структуры и элитные группы, которые тоже будут участвовать в любом транзите власти. Общество сводится к родству, страху и накопленной мести.
Почти отсутствует и современная политика памяти самой Чечни. За два десятилетия здесь был создан официальный нарратив о завершении войны, восстановлении Грозного, роли Ахмата Кадырова и союзе с федеральным центром. В этой версии прошлого лояльность России объясняется опытом разрухи 1990-х годов и обещанием не допустить повторения войны.
FP такая конструкцияну очень неудобна. Для прогноза о будущем взрыве нужна Чечня, где мир поддерживается исключительно личной властью Кадырова.
В статье есть фактическое ядро. Чеченская система действительно персонализирована, родственники главы республики получают высокие должности, вопрос преемственности остается открытым. Однако FP превращает обозначенные риски в почти готовый сценарий новой войны.
Перед нами пример борьбы за будущее через интерпретацию прошлого. Американское издание возвращает Чечню в образе незавершенного конфликта России, Украина получает роль внешнего покровителя ичкерийского проекта, а память о войнах становится политическим ресурсом.
Foreign Policy участвует в борьбе за нарративы и сценарии развития событий в Чеченской Республике, заранее распределяя исторические роли и линии нового конфликта. И все подается западной аудитории.
* — деятельность организации «Чеченская республика Ичкерия» в России признана террористической.
@inmemorych
К вопросу о том, почему memory studies — занятие не для историков и культурологов.
Foreign Policy 4 июня опубликовал статью под заголовком «Вторая крупнейшая головная боль Владимира Путина». Автор Кристиан Кэрил прогнозирует кризис преемственности в Чечне и допускает, что уход Рамзана Кадырова способен запустить борьбу элит, кровную месть и новый вооруженный конфликт.
Вывод сформирован уже в подзаголовке. Чечня названа будущим «болотом», которое должно отвлечь российские силы от Украины. Прошлое республики используется как доказательство неизбежной нестабильности.
Главный прием FP — выстроить прямую линию от чеченских войн к украинскому конфликту. Я об этом ранее писала в канале. Приход Владимира Путина к власти связывается с подавлением чеченского сепаратизма, а действия российской армии в Чечне объявляются предшественником современной военной политики Москвы. Все вроде бы в западной парадигме.
Различия между конфликтамии и их периодизацией при этом почти исчезают. Статус Чечни внутри России, роль радикальных исламистских группировок, внутренний раскол чеченского движения и международная ситуация конца 1990-х годов остаются совершенно за рамками. Прошлое превращается в иллюстрацию к заранее сформулированному тезису.
Отдельная линия статьи связана с Украиной. FP напоминает, что Верховная рада в 2022 году признала Чеченскую Республику Ичкерия* «временно оккупированной». Автор пишет, что Киев стремится поддерживать противников Кадырова, рассчитывая создать для России дополнительный внутренний фронт.
С точки зрения политики памяти это важный момент. Ичкерия возвращается из исторического прошлого в действующую международную повестку. Память о войнах, депортациях и сепаратистском проекте становится инструментом давления на государство-противника. Эмигрантские структуры получают внешнюю легитимацию, а незавершенная война за независимость вновь подается как возможный политический сценарий.
Для описания самой Чечни FP использует лексику политической архаики. В тексте появляются «трон», «регент», «королевство», кланы и кровная месть. Республика предстает личным владением одной семьи, где порядок держится на силе правителя.
Такая рамка намеренно сужает картину. Из нее исчезают федеральные институты, региональная бюрократия, силовые ведомства, религиозные структуры и элитные группы, которые тоже будут участвовать в любом транзите власти. Общество сводится к родству, страху и накопленной мести.
Почти отсутствует и современная политика памяти самой Чечни. За два десятилетия здесь был создан официальный нарратив о завершении войны, восстановлении Грозного, роли Ахмата Кадырова и союзе с федеральным центром. В этой версии прошлого лояльность России объясняется опытом разрухи 1990-х годов и обещанием не допустить повторения войны.
FP такая конструкция
В статье есть фактическое ядро. Чеченская система действительно персонализирована, родственники главы республики получают высокие должности, вопрос преемственности остается открытым. Однако FP превращает обозначенные риски в почти готовый сценарий новой войны.
Перед нами пример борьбы за будущее через интерпретацию прошлого. Американское издание возвращает Чечню в образе незавершенного конфликта России, Украина получает роль внешнего покровителя ичкерийского проекта, а память о войнах становится политическим ресурсом.
Foreign Policy участвует в борьбе за нарративы и сценарии развития событий в Чеченской Республике, заранее распределяя исторические роли и линии нового конфликта. И все подается западной аудитории.
* — деятельность организации «Чеченская республика Ичкерия» в России признана террористической.
@inmemorych
Гюмри: зачем с мемориала «Мать Армения» сорвали названия городов-героев
В ночь на 10 июня неизвестные повредили мемориальный комплекс «Мать Армения» в Гюмри. С памятных плит сорвали золотистые буквы, из которых были составлены названия городов-героев Великой Отечественной войны. Утром сотрудники коммунальной службы обнаружили их в мусорных контейнерах на территории комплекса.
Буквы вырывали с силой. На каменных основаниях остались отверстия, сколы и другие повреждения. При этом размещенные рядом пятиконечные звезды злоумышленники не тронули. Городские специалисты начали сортировать найденные элементы, чтобы восстановить надписи.
Мэрия Гюмри сразу обратила внимание на важную деталь. Буквы изготовлены из недорогого материала и не представляют ценности для перепродажи. Их оставили рядом с мемориалом. Поэтому версия кражи ради заработка выглядит маловероятной. Характер действий указывает на демонстративное уничтожение надписей.
11 июня полиция направила сообщение о происшествии в Следственный комитет Армении. Представитель МВД Нарек Саргсян сообщил, что устанавливаются обстоятельства случившегося и личности причастных. Правоохранительные органы проверяют разные версии и допускают провокационный характер акции. По состоянию на 12 июня (День России, к слову) о задержаниях и установленном мотиве официально не сообщалось.
Мэрия Гюмри рассматривает происшествие как оскорбление памяти армян, участвовавших в Великой Отечественной войне. В муниципалитете также предположили, что акция могла быть направлена на ухудшение армяно-российских отношений. Пока это остается политической версией, которую следствие не подтвердило.
Посольство России в Армении выступило с более жестким заявлением. Дипломатическая миссия назвала случившееся умышленной атакой на общую историческую память и попыткой надругательства над Великой Победой. Посольство ожидает официальной оценки со стороны властей Армении, установления виновных и принятия мер, способных предотвратить повторение подобных инцидентов.
Выбор объекта придает происшествию особый смысл. Мемориал «Мать Армения» был открыт в Ленинакане 9 мая 1975 года, к 30-летию Победы. Он посвящен жителям города, погибшим в годы войны. Двадцатиметровая фигура возвышается над 21-метровым постаментом. Комплекс пережил разрушительное землетрясение 1988 года и сохранился как одно из главных мест городской памяти.
У мемориала проходят мероприятия 9 Мая, сюда приходят ветераны и их потомки. От комплекса также провожали новобранцев в армянскую армию. Поэтому «Мать Армения» связана одновременно с советским прошлым, семейной памятью жителей Гюмри и современными государственными ритуалами Армении.
Сорванные названия городов-героев представляли общую географию Победы. Они связывали армянский мемориал с памятью о сражениях, участниками которых были жители разных республик Советского Союза. Удаление этих названий затрагивает весь символический каркас комплекса.
Теперь происшествие уже стало частью политического спора о прошлом. Российская сторона говорит об атаке на общую Победу. Городские власти Гюмри подчеркивают армянский вклад в разгром нацизма и опасность провокации. Следствию предстоит установить, являлось ли случившееся сознательной политической акцией, проявлением радикального неприятия советского наследия или демонстративным вандализмом без организованного заказчика.
@inmemorych
В ночь на 10 июня неизвестные повредили мемориальный комплекс «Мать Армения» в Гюмри. С памятных плит сорвали золотистые буквы, из которых были составлены названия городов-героев Великой Отечественной войны. Утром сотрудники коммунальной службы обнаружили их в мусорных контейнерах на территории комплекса.
Буквы вырывали с силой. На каменных основаниях остались отверстия, сколы и другие повреждения. При этом размещенные рядом пятиконечные звезды злоумышленники не тронули. Городские специалисты начали сортировать найденные элементы, чтобы восстановить надписи.
Мэрия Гюмри сразу обратила внимание на важную деталь. Буквы изготовлены из недорогого материала и не представляют ценности для перепродажи. Их оставили рядом с мемориалом. Поэтому версия кражи ради заработка выглядит маловероятной. Характер действий указывает на демонстративное уничтожение надписей.
11 июня полиция направила сообщение о происшествии в Следственный комитет Армении. Представитель МВД Нарек Саргсян сообщил, что устанавливаются обстоятельства случившегося и личности причастных. Правоохранительные органы проверяют разные версии и допускают провокационный характер акции. По состоянию на 12 июня (День России, к слову) о задержаниях и установленном мотиве официально не сообщалось.
Мэрия Гюмри рассматривает происшествие как оскорбление памяти армян, участвовавших в Великой Отечественной войне. В муниципалитете также предположили, что акция могла быть направлена на ухудшение армяно-российских отношений. Пока это остается политической версией, которую следствие не подтвердило.
Посольство России в Армении выступило с более жестким заявлением. Дипломатическая миссия назвала случившееся умышленной атакой на общую историческую память и попыткой надругательства над Великой Победой. Посольство ожидает официальной оценки со стороны властей Армении, установления виновных и принятия мер, способных предотвратить повторение подобных инцидентов.
Выбор объекта придает происшествию особый смысл. Мемориал «Мать Армения» был открыт в Ленинакане 9 мая 1975 года, к 30-летию Победы. Он посвящен жителям города, погибшим в годы войны. Двадцатиметровая фигура возвышается над 21-метровым постаментом. Комплекс пережил разрушительное землетрясение 1988 года и сохранился как одно из главных мест городской памяти.
У мемориала проходят мероприятия 9 Мая, сюда приходят ветераны и их потомки. От комплекса также провожали новобранцев в армянскую армию. Поэтому «Мать Армения» связана одновременно с советским прошлым, семейной памятью жителей Гюмри и современными государственными ритуалами Армении.
Сорванные названия городов-героев представляли общую географию Победы. Они связывали армянский мемориал с памятью о сражениях, участниками которых были жители разных республик Советского Союза. Удаление этих названий затрагивает весь символический каркас комплекса.
Теперь происшествие уже стало частью политического спора о прошлом. Российская сторона говорит об атаке на общую Победу. Городские власти Гюмри подчеркивают армянский вклад в разгром нацизма и опасность провокации. Следствию предстоит установить, являлось ли случившееся сознательной политической акцией, проявлением радикального неприятия советского наследия или демонстративным вандализмом без организованного заказчика.
@inmemorych
Трамп в день флага: как личный юбилей стал частью американского мифа
Сегодня Дональду Трампу исполнилось 80 лет — и даже сама дата работает на его политическую мифологию.
14 июня в США отмечают День флага. В этот день в 1777 году Континентальный конгресс утвердил Stars and Stripes. В тот же день, но в 1775-м, была создана Континентальная армия. Поэтому день рождения Трампа почти идеально ложится в американский календарь патриотической памяти.
До Белого дома он был миллиардером, телегероем и брендом. The Apprentice стартовал в 2004 году, а Trump Organization стала частью массовой культуры еще до его политического взлета.
Его партийная биография тоже была...подвижной. С конца 1980-х Трамп успел быть республиканцем, сторонником Independence Party, демократом, снова республиканцем, беспартийным и снова республиканцем. Деньги он перечислял политикам по обе стороны партийного фронта.
В 2016 году его кампания многим казалась политическим шоу. Но шоу стало технологией власти. Трамп выиграл Коллегию выборщиков: 304 голоса против 227 у Хиллари Клинтон. Он превратил лозунг Make America Great Again в форму политики памяти — обещание вернуть страну к воображаемому «золотому веку», где флаг, армия, граница и сильный лидер собираются в одну помпезную иллюстрацию.
Его президентство действительно выглядело как реалити-шоу: скандалы-интриги-расследования, кадровые конфликты, прямое управление повесткой через соцсети. Даже твиты стали частью президентского архива: Национальный архив США хранит официальные аккаунты его администрации как государственные записи!
После поражения в 2020 году казалось, что карьера окончена. Были импичменты, расследования и уголовное дело в Нью-Йорке. В мае 2024 года присяжные признали Трампа виновным по 34 пунктам о фальсификации деловой отчетности. Но этот вердикт не разрушил его политический миф. Для сторонников он стал доказательством преследования, для противников — символом угрозы правовому государству.
В 2024 году Трамп вернулся: 312 голосов выборщиков против 226 у Камалы Харрис и 77,3 млн голосов избирателей. Так он стал вторым после Гровера Кливленда президентом США с двумя непоследовательными сроками — и первым президентом, пришедшим в Овальный кабинет после уголовной felony conviction.
В этом и заключается главный конфликт памяти вокруг Трампа. Для одних он символ возвращения Америки. Для других — подставьте что угодно. Но к карточке к этому посту я старалась сделать Трампа идеальным для наглядности и поддержания политического мифа о его личности.
@inmemorych
Сегодня Дональду Трампу исполнилось 80 лет — и даже сама дата работает на его политическую мифологию.
14 июня в США отмечают День флага. В этот день в 1777 году Континентальный конгресс утвердил Stars and Stripes. В тот же день, но в 1775-м, была создана Континентальная армия. Поэтому день рождения Трампа почти идеально ложится в американский календарь патриотической памяти.
До Белого дома он был миллиардером, телегероем и брендом. The Apprentice стартовал в 2004 году, а Trump Organization стала частью массовой культуры еще до его политического взлета.
Его партийная биография тоже была...подвижной. С конца 1980-х Трамп успел быть республиканцем, сторонником Independence Party, демократом, снова республиканцем, беспартийным и снова республиканцем. Деньги он перечислял политикам по обе стороны партийного фронта.
В 2016 году его кампания многим казалась политическим шоу. Но шоу стало технологией власти. Трамп выиграл Коллегию выборщиков: 304 голоса против 227 у Хиллари Клинтон. Он превратил лозунг Make America Great Again в форму политики памяти — обещание вернуть страну к воображаемому «золотому веку», где флаг, армия, граница и сильный лидер собираются в одну помпезную иллюстрацию.
Его президентство действительно выглядело как реалити-шоу: скандалы-интриги-расследования, кадровые конфликты, прямое управление повесткой через соцсети. Даже твиты стали частью президентского архива: Национальный архив США хранит официальные аккаунты его администрации как государственные записи!
После поражения в 2020 году казалось, что карьера окончена. Были импичменты, расследования и уголовное дело в Нью-Йорке. В мае 2024 года присяжные признали Трампа виновным по 34 пунктам о фальсификации деловой отчетности. Но этот вердикт не разрушил его политический миф. Для сторонников он стал доказательством преследования, для противников — символом угрозы правовому государству.
В 2024 году Трамп вернулся: 312 голосов выборщиков против 226 у Камалы Харрис и 77,3 млн голосов избирателей. Так он стал вторым после Гровера Кливленда президентом США с двумя непоследовательными сроками — и первым президентом, пришедшим в Овальный кабинет после уголовной felony conviction.
В этом и заключается главный конфликт памяти вокруг Трампа. Для одних он символ возвращения Америки. Для других — подставьте что угодно. Но к карточке к этому посту я старалась сделать Трампа идеальным для наглядности и поддержания политического мифа о его личности.
@inmemorych
15 июня в Азербайджане отмечают День национального спасения
Не смогла я пройти мимо интересных геополитических изменений на постсоветском пространстве. С точки зрения политики памяти.
Читаем. Президент Турции Реджеп Тайип Эрдоган поздравил азербайджанский народ с Днем национального спасения. Для Баку это один из ключевых элементов современной государственной мифологии. Без обид на слово "мифология", поскольку она есть у каждого государства.
Праздник связан с 15 июня 1993 года. В этот день Гейдар Алиев был избран председателем Верховного Совета Азербайджана. Официальная трактовка в Баку строится вокруг идеи спасения государственности. Страна тогда находилась в остром политическом кризисе, на фоне войны, внутренних конфликтов, угрозы гражданского противостояния и потери управляемости.
Только 27 июня 1997 года Милли Меджлис объявил 15 июня Днем национального спасения азербайджанского народа. Документ был подписан Гейдаром Алиевым. Сейчас этот день входит в перечень официальных праздников Азербайджана и является выходным.
Неудивительно, что отмечают его прежде всего через государственный ритуал памяти. Руководство страны возлагает цветы к могиле Гейдара Алиева в Аллее почетного захоронения в Баку. В регионах проходят конференции, памятные собрания, концерты, показы фильмов, выставки и мероприятия у памятников Алиеву.
В 2026 году Национальная библиотека Азербайджана представила виртуальную выставку о Дне национального спасения. В Габале и Шемахе прошли районные мероприятия с участием местных властей, ветеранов, семей погибших, представителей общественности и структур правящей партии.
Давайте посмотрим на это глазами хитрых политиков, которые используют память для соединения прошлого с политическим настоящим. 15 июня 2021 года в Шуше была подписана Шушинская декларация о союзнических отношениях Азербайджана и Турции. Поэтому поздравление Эрдогана каждый год звучит как гротескное напоминание о связке двух символов: возвращения Гейдара Алиева к власти и нынешнего азербайджано-турецкого союза.
@inmemorych
Не смогла я пройти мимо интересных геополитических изменений на постсоветском пространстве. С точки зрения политики памяти.
Читаем. Президент Турции Реджеп Тайип Эрдоган поздравил азербайджанский народ с Днем национального спасения. Для Баку это один из ключевых элементов современной государственной мифологии. Без обид на слово "мифология", поскольку она есть у каждого государства.
Праздник связан с 15 июня 1993 года. В этот день Гейдар Алиев был избран председателем Верховного Совета Азербайджана. Официальная трактовка в Баку строится вокруг идеи спасения государственности. Страна тогда находилась в остром политическом кризисе, на фоне войны, внутренних конфликтов, угрозы гражданского противостояния и потери управляемости.
Только 27 июня 1997 года Милли Меджлис объявил 15 июня Днем национального спасения азербайджанского народа. Документ был подписан Гейдаром Алиевым. Сейчас этот день входит в перечень официальных праздников Азербайджана и является выходным.
Неудивительно, что отмечают его прежде всего через государственный ритуал памяти. Руководство страны возлагает цветы к могиле Гейдара Алиева в Аллее почетного захоронения в Баку. В регионах проходят конференции, памятные собрания, концерты, показы фильмов, выставки и мероприятия у памятников Алиеву.
В 2026 году Национальная библиотека Азербайджана представила виртуальную выставку о Дне национального спасения. В Габале и Шемахе прошли районные мероприятия с участием местных властей, ветеранов, семей погибших, представителей общественности и структур правящей партии.
Давайте посмотрим на это глазами хитрых политиков, которые используют память для соединения прошлого с политическим настоящим. 15 июня 2021 года в Шуше была подписана Шушинская декларация о союзнических отношениях Азербайджана и Турции. Поэтому поздравление Эрдогана каждый год звучит как гротескное напоминание о связке двух символов: возвращения Гейдара Алиева к власти и нынешнего азербайджано-турецкого союза.
@inmemorych
Ататюрк возвращается в Ташкент
В Ташкенте вновь появится улица имени Мустафы Кемаля Ататюрка. Решение закреплено постановлением президента Узбекистана от 15 июня 2026 года. Имя основателя Турецкой Республики получит часть улицы Абдуллы Кадыри в Яшнабадском районе, рядом со строящейся Аллеей узбекско-турецкой дружбы.
У городской топонимики слишком длинная память. Названия улиц живут в адресах, маршрутах, документах, навигаторах и бытовой речи. Через них государство незаметно расставляет смысловые акценты.
У имени Ататюрка в Ташкенте уже случилась своя биография. В 1990-е годы такая улица существовала в центре города. До этого она носила имя Кирова, еще раньше называлась Ирджарской. В 2011 году ее переименовали в Зарафшан. Турецкий символ тогда ушел с городской карты, уступив место более нейтральному названию, связанному с локальной городской средой.
Сегодня возвращение Ататюрка происходит в другой политической атмосфере. За последние годы Узбекистан заметно усилил турецкое направление. Немного политики и экономики. В июне 2024 года в Анкаре прошло третье заседание Узбекско-турецкого совета стратегического сотрудничества высокого уровня. Официальный сайт президента Узбекистана сообщал о росте торговли в 1,5 раза, числа совместных предприятий в 2 раза, турецких инвестиций в 2,5 раза, 90 авиарейсах в неделю и цели довести двустороннюю торговлю до 5 млрд долларов.
Анкара стала важным партнером в торговле, образовании, транспортных проектах, культурной дипломатии и общетюркской повестке. И вы, конечно же, обратили внимание на то, что улица рядом с Аллеей узбекско-турецкой дружбы выглядит неслучайностью?
Такая работа шла постепенно. В феврале 2025 года хоким Ташкента Шавкат Умурзаков обсуждал с послом Турции Олганом Бекаром расширение турецкой школы, создание турецкого сада и присвоение одной из улиц имени Ататюрка. В июне 2025 года хокимият вынес вопрос на обсуждение жителей. Предложение поступило от Яшнабадского района в городскую комиссию по наименованию и переименованию географических объектов. Голосование проходило с 5 по 19 июня.
Фигура Ататюрка для такого "турецкого захода" выбрана закономерно. В турецкой памяти он связан с республиканской государственностью, модернизацией, суверенным политическим проектом и выходом из имперской инерции. Для Узбекистана, который выстраивает постсоветскую идентичность и расширяет внешнеполитический маневр (а это делают все государства региона), данный образ позволяет говорить с Турцией языком истории (прошлого) и государственной символики. То есть общим языком.
Возвращение Ататюрка на карту Ташкента отражает значительный сдвиг в символической географии Центральной Азии. Советские названия отступают, ранние постсоветские решения пересматриваются, новые партнерства получают место в городской памяти. Ташкент заново вписывает Ататюрка в свой городской текст. Теперь это символ нынешнего узбекско-турецкого сближения, тюркской связности и самостоятельного выбора памяти.
@inmemorych
В Ташкенте вновь появится улица имени Мустафы Кемаля Ататюрка. Решение закреплено постановлением президента Узбекистана от 15 июня 2026 года. Имя основателя Турецкой Республики получит часть улицы Абдуллы Кадыри в Яшнабадском районе, рядом со строящейся Аллеей узбекско-турецкой дружбы.
У городской топонимики слишком длинная память. Названия улиц живут в адресах, маршрутах, документах, навигаторах и бытовой речи. Через них государство незаметно расставляет смысловые акценты.
У имени Ататюрка в Ташкенте уже случилась своя биография. В 1990-е годы такая улица существовала в центре города. До этого она носила имя Кирова, еще раньше называлась Ирджарской. В 2011 году ее переименовали в Зарафшан. Турецкий символ тогда ушел с городской карты, уступив место более нейтральному названию, связанному с локальной городской средой.
Сегодня возвращение Ататюрка происходит в другой политической атмосфере. За последние годы Узбекистан заметно усилил турецкое направление. Немного политики и экономики. В июне 2024 года в Анкаре прошло третье заседание Узбекско-турецкого совета стратегического сотрудничества высокого уровня. Официальный сайт президента Узбекистана сообщал о росте торговли в 1,5 раза, числа совместных предприятий в 2 раза, турецких инвестиций в 2,5 раза, 90 авиарейсах в неделю и цели довести двустороннюю торговлю до 5 млрд долларов.
Анкара стала важным партнером в торговле, образовании, транспортных проектах, культурной дипломатии и общетюркской повестке. И вы, конечно же, обратили внимание на то, что улица рядом с Аллеей узбекско-турецкой дружбы выглядит неслучайностью?
Такая работа шла постепенно. В феврале 2025 года хоким Ташкента Шавкат Умурзаков обсуждал с послом Турции Олганом Бекаром расширение турецкой школы, создание турецкого сада и присвоение одной из улиц имени Ататюрка. В июне 2025 года хокимият вынес вопрос на обсуждение жителей. Предложение поступило от Яшнабадского района в городскую комиссию по наименованию и переименованию географических объектов. Голосование проходило с 5 по 19 июня.
Фигура Ататюрка для такого "турецкого захода" выбрана закономерно. В турецкой памяти он связан с республиканской государственностью, модернизацией, суверенным политическим проектом и выходом из имперской инерции. Для Узбекистана, который выстраивает постсоветскую идентичность и расширяет внешнеполитический маневр (а это делают все государства региона), данный образ позволяет говорить с Турцией языком истории (прошлого) и государственной символики. То есть общим языком.
Возвращение Ататюрка на карту Ташкента отражает значительный сдвиг в символической географии Центральной Азии. Советские названия отступают, ранние постсоветские решения пересматриваются, новые партнерства получают место в городской памяти. Ташкент заново вписывает Ататюрка в свой городской текст. Теперь это символ нынешнего узбекско-турецкого сближения, тюркской связности и самостоятельного выбора памяти.
@inmemorych
Общий тюркский алфавит в Центральной Азии
В Астане почти незаметно прошло четвёртое заседание Комиссии по общему тюркскому алфавиту. На выходе — рекомендованные варианты алфавитов для казахского и кыргызского языков на базе единой 34-буквенной системы.
Все это пока носит характер рекомендации. Последнее слово остаётся за властями Казахстана и Киргизии.
Общий тюркский алфавит утвердили в Баку в сентябре 2024 года. Создатели не скрывают, что опирались на проект 1991‑го — того момента, когда после распада СССР открылась возможность выйти из советской языковой рамки. Сегодняшний процесс идёт иначе, поскольку его форсируют Тюркская академия, Организация тюркских государств, национальные лингвистические институты и цепочка экспертных встреч.
Любопытно, что новую графику начали внедрять через литературу. На общем алфавите уже напечатаны «Слова назидания» Абая и «Белый пароход» Айтматова. Это тонкий политический ход, поскольку у населения создаётся ощущение, будто письменность не вводят сверху, а возвращают на естественное место.
В Казахстане такой подход ложится на давно начатый курс. Астана больше десяти лет обсуждает переход с кириллицы на латиницу, перебрала десятки вариантов, готовит словари, орфографию, методички. Для неё латинизация — не только тюркская интеграция, но и способ дистанцироваться от советского языкового наследства, укрепить статус казахского и обновить национальную идентичность. Последнее — важно для Токаева, но о политике ни слова.
С Киргизией картина несколько иная. Официального решения о латинице нет. Жапаров называл этот разговор преждевременным и настаивал на развитии госязыка на кириллице. В стране, где и без того хватает проблем с качеством образования, владением кыргызским, ролью русского и региональными разрывами между регионами, резкая смена графики рискует не сплотить, а перегрузить и школу, и госаппарат, и медиа.
Если Бишкек когда‑нибудь решится, ему не придётся изобретать алфавит с нуля — он сможет взять наднациональный стандарт, уже согласованный по тюркской линии.
Неожиданно, но в этом сюжете очевидно присутствие Турции. Анкара годами выстраивает связи с Центральной Азией через образование, ТЮРКСОЙ, Тюркскую академию, университеты, гранты и риторику «тюркского мира». Общий алфавит — инструмент более глубокий, нежели политические декларации.
Однако сводить дело к диктату Анкары было бы значительным упрощением. Казахстан и Киргизия — отнюдь не пассивные объекты. У каждой свои собственные мотивы, расчёты элит и риски.
Тем не менее возникает более общий вопрос. Когда алфавит продвигается через наднациональные институты, он совершенно незаметно задаёт новую систему культурных координат. Национальное начинают объяснять через «общетюркское», а собственная языковая традиция встраивается в более крупный символический проект. Для сильного государства это ресурс. Для страны со слабой образовательной базой — риск попасть в зависимость от внешних методик, учебников и культурной повестки.
Алфавит всегда про память и политику. Кириллица в регионе — это советский архив, русскоязычная наука, привычка нескольких поколений. Латиница — образ модернизации, разрыва с советским прошлым, цифрового удобства и включения в «тюркский мир».
Общий алфавит работает как мягкий, но очень глубокий интеграционный инструмент. Он действует не принуждением, а последовательным созданием новой нормы. Ведь вопрос о буквах постепенно становится вопросом о том, каким будет политическое воображение всего региона.
@inmemorych
В Астане почти незаметно прошло четвёртое заседание Комиссии по общему тюркскому алфавиту. На выходе — рекомендованные варианты алфавитов для казахского и кыргызского языков на базе единой 34-буквенной системы.
Все это пока носит характер рекомендации. Последнее слово остаётся за властями Казахстана и Киргизии.
Общий тюркский алфавит утвердили в Баку в сентябре 2024 года. Создатели не скрывают, что опирались на проект 1991‑го — того момента, когда после распада СССР открылась возможность выйти из советской языковой рамки. Сегодняшний процесс идёт иначе, поскольку его форсируют Тюркская академия, Организация тюркских государств, национальные лингвистические институты и цепочка экспертных встреч.
Любопытно, что новую графику начали внедрять через литературу. На общем алфавите уже напечатаны «Слова назидания» Абая и «Белый пароход» Айтматова. Это тонкий политический ход, поскольку у населения создаётся ощущение, будто письменность не вводят сверху, а возвращают на естественное место.
В Казахстане такой подход ложится на давно начатый курс. Астана больше десяти лет обсуждает переход с кириллицы на латиницу, перебрала десятки вариантов, готовит словари, орфографию, методички. Для неё латинизация — не только тюркская интеграция, но и способ дистанцироваться от советского языкового наследства, укрепить статус казахского и обновить национальную идентичность. Последнее — важно для Токаева, но о политике ни слова.
С Киргизией картина несколько иная. Официального решения о латинице нет. Жапаров называл этот разговор преждевременным и настаивал на развитии госязыка на кириллице. В стране, где и без того хватает проблем с качеством образования, владением кыргызским, ролью русского и региональными разрывами между регионами, резкая смена графики рискует не сплотить, а перегрузить и школу, и госаппарат, и медиа.
Если Бишкек когда‑нибудь решится, ему не придётся изобретать алфавит с нуля — он сможет взять наднациональный стандарт, уже согласованный по тюркской линии.
Однако сводить дело к диктату Анкары было бы значительным упрощением. Казахстан и Киргизия — отнюдь не пассивные объекты. У каждой свои собственные мотивы, расчёты элит и риски.
Тем не менее возникает более общий вопрос. Когда алфавит продвигается через наднациональные институты, он совершенно незаметно задаёт новую систему культурных координат. Национальное начинают объяснять через «общетюркское», а собственная языковая традиция встраивается в более крупный символический проект. Для сильного государства это ресурс. Для страны со слабой образовательной базой — риск попасть в зависимость от внешних методик, учебников и культурной повестки.
Алфавит всегда про память и политику. Кириллица в регионе — это советский архив, русскоязычная наука, привычка нескольких поколений. Латиница — образ модернизации, разрыва с советским прошлым, цифрового удобства и включения в «тюркский мир».
Общий алфавит работает как мягкий, но очень глубокий интеграционный инструмент. Он действует не принуждением, а последовательным созданием новой нормы. Ведь вопрос о буквах постепенно становится вопросом о том, каким будет политическое воображение всего региона.
@inmemorych
Турция переименовала Центральную Азию в Туркестан. Что и следовало ожидать.
Разложу по пунктам.
1. Это часть образовательной реформы Türkiye Yüzyılı Maarif Modeli. В материалах Минобразования Турции говорится, что в новых программах отказываются от "анахроничных и научно ошибочных" понятий; в качестве примера прямо указан переход от Orta Asya к Türkistan.
2. Термин "Туркестан" встроен в учебные задания. В программе для 6-го класса ученикам предлагается показывать границы Туркестана на физической карте Азии и изучать ранние тюркские государства в этой рамке.
3. "Карта тюркского мира" опубликована официально. На сайте Совета по образованию и воспитанию Минобразования Турции есть карта Türk Dünyası Haritası. Она делит пространство на независимые тюркские государства, тюркские республики/регионы и тюркские сообщества. Там перечислены, в частности, Гагаузия, Карачаево-Черкесия, Кабардино-Балкария, Дагестан, Чувашия, Татарстан, Башкортостан, Каракалпакстан, Алтай, Хакасия, Тува, Саха/Якутия, Синьцзян-Уйгурский автономный район и другие зоны. Чувствуете?
4. Переименование — часть полновесной линии Организации тюркских государств. Турецкий МИД позиционирует ОТГ как механизм сотрудничества государств, связанных общей историей, языком и культурой, а в саму организацию входят Турция, Азербайджан, Казахстан, Кыргызстан и Узбекистан, а Туркменистан, Венгрия и Турецкая Республика Северного Кипра имеют статус наблюдателей.
5. Переименование укладывается в пересмотр исторического словаря. В турецких материалах встречаются формулы «нападения крестоносцев», «европейская колониальная деятельность», «необоснованные армянские претензии», «Mavi Vatan» и «море Островов» вместо Эгейского моря. Я уже об этом писала выше.
6. Общие учебники тюркского мира готовились не один год. Международная тюркская академия указывает, что проект общих учебников по тюркской истории, литературе и географии реализовывался в 2015–2023 годах. ОТГ отдельно подчеркивала задачу включить эти материалы в национальные образовательные системы.
7. В Центральной Азии реакция не однородна. В таджикском экспертном поле это воспринимают особенно болезненно, поскольку Таджикистан не является тюркской страной, а термин «Туркестан» выглядит как вытеснение иранско-персидского пласта истории региона. Издание Azattyq Asia приводит резкую реплику таджикского историка Абдували Шарифзода о том, что при такой логике Турцию можно было бы называть Восточным Римом или Византией.Было бы неплохо.
8. Я отправилась сразу смотреть современную "историографию". Российский экспертный дискурс перевел это все на язык безопасности. Монография «Мифологемы пантюркизма и безопасность России и Евразии в XXI веке» рассматривает пантюркизм как долгосрочный вызов. В публичных комментариях авторы говорят о «пяти волнах» пантюркизма за последние 150–170 лет. Это не нейтральное описание турецкой образовательной реформы, а российская секьюритизированная рамка, но она показывает, как подобные карты могут читаться в Москве.
@inmemorych
Разложу по пунктам.
1. Это часть образовательной реформы Türkiye Yüzyılı Maarif Modeli. В материалах Минобразования Турции говорится, что в новых программах отказываются от "анахроничных и научно ошибочных" понятий; в качестве примера прямо указан переход от Orta Asya к Türkistan.
2. Термин "Туркестан" встроен в учебные задания. В программе для 6-го класса ученикам предлагается показывать границы Туркестана на физической карте Азии и изучать ранние тюркские государства в этой рамке.
3. "Карта тюркского мира" опубликована официально. На сайте Совета по образованию и воспитанию Минобразования Турции есть карта Türk Dünyası Haritası. Она делит пространство на независимые тюркские государства, тюркские республики/регионы и тюркские сообщества. Там перечислены, в частности, Гагаузия, Карачаево-Черкесия, Кабардино-Балкария, Дагестан, Чувашия, Татарстан, Башкортостан, Каракалпакстан, Алтай, Хакасия, Тува, Саха/Якутия, Синьцзян-Уйгурский автономный район и другие зоны. Чувствуете?
4. Переименование — часть полновесной линии Организации тюркских государств. Турецкий МИД позиционирует ОТГ как механизм сотрудничества государств, связанных общей историей, языком и культурой, а в саму организацию входят Турция, Азербайджан, Казахстан, Кыргызстан и Узбекистан, а Туркменистан, Венгрия и Турецкая Республика Северного Кипра имеют статус наблюдателей.
5. Переименование укладывается в пересмотр исторического словаря. В турецких материалах встречаются формулы «нападения крестоносцев», «европейская колониальная деятельность», «необоснованные армянские претензии», «Mavi Vatan» и «море Островов» вместо Эгейского моря. Я уже об этом писала выше.
6. Общие учебники тюркского мира готовились не один год. Международная тюркская академия указывает, что проект общих учебников по тюркской истории, литературе и географии реализовывался в 2015–2023 годах. ОТГ отдельно подчеркивала задачу включить эти материалы в национальные образовательные системы.
7. В Центральной Азии реакция не однородна. В таджикском экспертном поле это воспринимают особенно болезненно, поскольку Таджикистан не является тюркской страной, а термин «Туркестан» выглядит как вытеснение иранско-персидского пласта истории региона. Издание Azattyq Asia приводит резкую реплику таджикского историка Абдували Шарифзода о том, что при такой логике Турцию можно было бы называть Восточным Римом или Византией.
8. Я отправилась сразу смотреть современную "историографию". Российский экспертный дискурс перевел это все на язык безопасности. Монография «Мифологемы пантюркизма и безопасность России и Евразии в XXI веке» рассматривает пантюркизм как долгосрочный вызов. В публичных комментариях авторы говорят о «пяти волнах» пантюркизма за последние 150–170 лет. Это не нейтральное описание турецкой образовательной реформы, а российская секьюритизированная рамка, но она показывает, как подобные карты могут читаться в Москве.
@inmemorych
Репарации вместо «помощи развитию»: почему спор Германии и Намибии не закрыт (часть 1)
Сегодня подвезли новостей из колониального дискурса и начала XX века. Поговорим о геноциде, репарациях и времени для их требования.
Намибия снова вывела в публичное поле вопрос репараций за геноцид гереро и нама. Формально Германия уже сделала то, чего от неё десятилетиями добивались потомки жертв: признала массовое уничтожение 1904–1908 годов геноцидом и согласилась просить прощения. Но именно после этого конфликт перешёл в сложную фазу. Теперь спор о том, как его компенсировать.
В 1904 году, после восстания овакереро против германской колониальной власти в Юго-Западной Африке, генерал Лотар фон Трота издал приказ об уничтожении гереро. В 1905 году аналогичная логика насилия была применена к нама. В официальной речи президента Намибии в День памяти геноцида названы две ключевые даты: 2 октября 1904 года — приказ против овакереро, и 22 апреля 1905 года — приказ против нама. В той же речи говорится о более чем 100 тыс. убитых, концентрационных лагерях, голоде и вывозе черепов в Германию для псевдонаучных исследований.
В международной историографии и СМИ чаще встречается политкорректная оценка: около 65 тыс. овакереро и 10 тыс. нама, всего примерно 75 тыс. человек. Если вчитаться в зарубежные СМИ, то эти события часто называют первым геноцидом XX века. Разница в цифрах связана не столько с отрицанием масштаба, сколько с разными методиками подсчёта: прямые убийства, гибель в пустыне, смертность в лагерях, демографический провал и разрушение общинных структур.
Смотрим и разбираем дальше.
В 2021 году Германия сделала исторический шаг. МИД ФРГ заявил, что события германского колониального периода теперь будут официально называться геноцидом. На тот момент министр иностранных дел Хайко Маас сообщил, что Германия попросит у Намибии и потомков жертв прощения и выделит 1,1 млрд евро на программу восстановления и развития. Но в том же заявлении была заложена главная причина нынешнего конфликта: Берлин подчеркнул, что из этой программы нельзя выводить юридические требования о компенсации. Что означает этот набор слов?
Германия признала историческую и морально-политическую ответственность, но не признала юридическую обязанность платить репарации. В официальном ответе правительства ФРГ спецдокладчикам ООН эта позиция сформулирована ещё круче: Берлин указывает, что Конвенция о геноциде была принята в 1948 году и не имеет обратной силы, поэтому Германия не считает себя юридически ответственной по современному международному праву за события 1904–1908 годов. Прочитайте еще раз. Отсюдапотрясающая классическая немецкая формула: признание, извинение, финансирование проектов — но не репарации в строгом правовом смысле.
Именно такую конструкцию Намибия сейчас фактически оспаривает. Фестус Катуна Мбандека, генеральный прокурор Намибии (=главный юридический советник правительства), уже в 2024 году на площадке Комитета ООН по правам человека представлял линию Виндхука. Германия должна признать геноцид, принести извинения и предоставить репарации жертвам. Намибийская делегация отдельно подчёркивала, что никакая сумма не способна исцелить нанесённые раны, но вопрос истины, справедливости и возмещения остаётся открытым.
В 2026 году президент (женщина) Намибии Нетумбо Нанди-Ндайтва подтвердила ту же линию уже в нашей с вами любимой мемориальной рамке. В обращении ко Дню памяти геноцида она заявила, что Намибия вместе с пострадавшими общинами продолжит взаимодействие с Германией до тех пор, пока вопросы геноцида, извинения и репараций не будут доведены до справедливого и содержательного завершения.
@inmemorych
Сегодня подвезли новостей из колониального дискурса и начала XX века. Поговорим о геноциде, репарациях и времени для их требования.
Намибия снова вывела в публичное поле вопрос репараций за геноцид гереро и нама. Формально Германия уже сделала то, чего от неё десятилетиями добивались потомки жертв: признала массовое уничтожение 1904–1908 годов геноцидом и согласилась просить прощения. Но именно после этого конфликт перешёл в сложную фазу. Теперь спор о том, как его компенсировать.
В 1904 году, после восстания овакереро против германской колониальной власти в Юго-Западной Африке, генерал Лотар фон Трота издал приказ об уничтожении гереро. В 1905 году аналогичная логика насилия была применена к нама. В официальной речи президента Намибии в День памяти геноцида названы две ключевые даты: 2 октября 1904 года — приказ против овакереро, и 22 апреля 1905 года — приказ против нама. В той же речи говорится о более чем 100 тыс. убитых, концентрационных лагерях, голоде и вывозе черепов в Германию для псевдонаучных исследований.
В международной историографии и СМИ чаще встречается политкорректная оценка: около 65 тыс. овакереро и 10 тыс. нама, всего примерно 75 тыс. человек. Если вчитаться в зарубежные СМИ, то эти события часто называют первым геноцидом XX века. Разница в цифрах связана не столько с отрицанием масштаба, сколько с разными методиками подсчёта: прямые убийства, гибель в пустыне, смертность в лагерях, демографический провал и разрушение общинных структур.
Смотрим и разбираем дальше.
В 2021 году Германия сделала исторический шаг. МИД ФРГ заявил, что события германского колониального периода теперь будут официально называться геноцидом. На тот момент министр иностранных дел Хайко Маас сообщил, что Германия попросит у Намибии и потомков жертв прощения и выделит 1,1 млрд евро на программу восстановления и развития. Но в том же заявлении была заложена главная причина нынешнего конфликта: Берлин подчеркнул, что из этой программы нельзя выводить юридические требования о компенсации. Что означает этот набор слов?
Германия признала историческую и морально-политическую ответственность, но не признала юридическую обязанность платить репарации. В официальном ответе правительства ФРГ спецдокладчикам ООН эта позиция сформулирована ещё круче: Берлин указывает, что Конвенция о геноциде была принята в 1948 году и не имеет обратной силы, поэтому Германия не считает себя юридически ответственной по современному международному праву за события 1904–1908 годов. Прочитайте еще раз. Отсюда
Именно такую конструкцию Намибия сейчас фактически оспаривает. Фестус Катуна Мбандека, генеральный прокурор Намибии (=главный юридический советник правительства), уже в 2024 году на площадке Комитета ООН по правам человека представлял линию Виндхука. Германия должна признать геноцид, принести извинения и предоставить репарации жертвам. Намибийская делегация отдельно подчёркивала, что никакая сумма не способна исцелить нанесённые раны, но вопрос истины, справедливости и возмещения остаётся открытым.
В 2026 году президент (женщина) Намибии Нетумбо Нанди-Ндайтва подтвердила ту же линию уже в нашей с вами любимой мемориальной рамке. В обращении ко Дню памяти геноцида она заявила, что Намибия вместе с пострадавшими общинами продолжит взаимодействие с Германией до тех пор, пока вопросы геноцида, извинения и репараций не будут доведены до справедливого и содержательного завершения.
@inmemorych
Репарации вместо «помощи развитию»: почему спор Германии и Намибии не закрыт (часть 2)
Начало здесь.
Немецкое предложение выглядит значительным только на первый взгляд обывателя. Ведь 1,1 млрд евро должны быть распределены на 30 лет — в среднем около 36,7 млн евро в год. Из этой суммы 50 млн евро предполагается направить на примирение, память, исследования и образование. Остальное же — на проекты в семи регионах, связанных с проживанием гереро и нама: земельную реформу, сельское хозяйство, водоснабжение, энергетику, инфраструктуру и профессиональное образование. То есть чтобы закрыть базовые потребности регионов.
Для Германии это — безусловный компромисс, поскольку деньги идут целевым образом в пострадавшие регионы, но юридически оформляются вовсе не как компенсация за преступление, а как программа развития. Для Намибии и особенно для части представителей гереро и нама это принципиально недостаточно. Репарации — не сумма (говорят они и давят тем самым). Нужно понимать, что Намбилия хочет признания причинно-следственной связи между колониальным насилием, утратой земли, разрушением политических структур, бедностью и сегодняшним положением общин. Хитро? Умно? И очень в духе политики памяти современности.
Отдельный конфликт связан с представительством. Спецдокладчики ООН обращали внимание, что переговоры 2015–2021 годов велись преимущественно между правительствами Германии и Намибии, тогда как часть традиционных структур гереро и нама считала своё участие недостаточным. В их оценке, двусторонняя межгосударственная сделка не может заменить прямое и содержательное участие общин, которые являются потомками жертв.
Про недавние местные источники я тоже не забыла. В 2025 году The Namibian писала о судебном оспаривании совместной декларации 2021 года. Движение Landless People’s Movement, Ovaherero Traditional Authority и Nama Traditional Leaders Association добивались пересмотра подхода, утверждая, что Германия должна отвечать за преступления, а не оставаться в положении внешнего донора. Мбандека при этом заявлял, что государство не защищает Германию и не оправдывает геноцид, а участвует в юридическом процессе по вопросам юрисдикции и применимости норм права.
К слову. Намибия в 2024 году официально установила 28 мая Днём памяти геноцида, а в 2025 году впервые отметила его как государственный день памяти. Дата выбрана ни разу не случайно. Она связана с закрытием концентрационных лагерей германской колониальной администрацией. Тем самым Виндхук фактически институционализирует память о геноциде как часть национального календаря и государственной идентичности.
Возвращение человеческих останков также остаётся частью политики памяти. Германия уже проводила церемонии репатриации останков, вывезенных в колониальный период. МИД ФРГ признавал, что останки были незаконно вывезены и использовались в псевдонаучных целях. Но даже такие жесты не закрывают вопрос о системном возмещении ущерба.
@inmemorych
Начало здесь.
Немецкое предложение выглядит значительным только на первый взгляд обывателя. Ведь 1,1 млрд евро должны быть распределены на 30 лет — в среднем около 36,7 млн евро в год. Из этой суммы 50 млн евро предполагается направить на примирение, память, исследования и образование. Остальное же — на проекты в семи регионах, связанных с проживанием гереро и нама: земельную реформу, сельское хозяйство, водоснабжение, энергетику, инфраструктуру и профессиональное образование. То есть чтобы закрыть базовые потребности регионов.
Для Германии это — безусловный компромисс, поскольку деньги идут целевым образом в пострадавшие регионы, но юридически оформляются вовсе не как компенсация за преступление, а как программа развития. Для Намибии и особенно для части представителей гереро и нама это принципиально недостаточно. Репарации — не сумма (говорят они и давят тем самым). Нужно понимать, что Намбилия хочет признания причинно-следственной связи между колониальным насилием, утратой земли, разрушением политических структур, бедностью и сегодняшним положением общин. Хитро? Умно? И очень в духе политики памяти современности.
Отдельный конфликт связан с представительством. Спецдокладчики ООН обращали внимание, что переговоры 2015–2021 годов велись преимущественно между правительствами Германии и Намибии, тогда как часть традиционных структур гереро и нама считала своё участие недостаточным. В их оценке, двусторонняя межгосударственная сделка не может заменить прямое и содержательное участие общин, которые являются потомками жертв.
Про недавние местные источники я тоже не забыла. В 2025 году The Namibian писала о судебном оспаривании совместной декларации 2021 года. Движение Landless People’s Movement, Ovaherero Traditional Authority и Nama Traditional Leaders Association добивались пересмотра подхода, утверждая, что Германия должна отвечать за преступления, а не оставаться в положении внешнего донора. Мбандека при этом заявлял, что государство не защищает Германию и не оправдывает геноцид, а участвует в юридическом процессе по вопросам юрисдикции и применимости норм права.
К слову. Намибия в 2024 году официально установила 28 мая Днём памяти геноцида, а в 2025 году впервые отметила его как государственный день памяти. Дата выбрана ни разу не случайно. Она связана с закрытием концентрационных лагерей германской колониальной администрацией. Тем самым Виндхук фактически институционализирует память о геноциде как часть национального календаря и государственной идентичности.
Возвращение человеческих останков также остаётся частью политики памяти. Германия уже проводила церемонии репатриации останков, вывезенных в колониальный период. МИД ФРГ признавал, что останки были незаконно вывезены и использовались в псевдонаучных целях. Но даже такие жесты не закрывают вопрос о системном возмещении ущерба.
@inmemorych
Коммунизм как американская память об угрозе
Твит Трампа о коммунизме как «величайшей угрозе» звучит по-трамповски резко, но в американской политической культуре она не выглядит случайной. Это отнюдь не новая тема, а старая матрица, которую снова включили в текущую внутриполитическую борьбу.
В США коммунизм почти никогда не воспринимался только как экономическая теория или партийная идеология. В политике памяти он давно стал образом анти-Америки. Через него объясняли, что США считают своимидуховными ценностями основами: частную собственность, религиозную свободу, конституционный порядок, индивидуальную ответственность, право на политическую конкуренцию.
Первая версия этого образа появилась после Первой мировой войны. Во время «красной паники» коммунизм буквально описывали как иностранную заразу, заговор, криминальную угрозу и попытку разрушить государство изнутри. Это был язык страха перед революцией, мигрантами, профсоюзами, анархистами, большевиками. Уже тогда коммунист становился фигурой нелояльности.
После Второй мировой войны этот образ резко расширился. Коммунизм превратился в глобального противника «свободного мира». Доктрина Трумэна сделала антикоммунизм частью американской внешнеполитической миссии. Приказы о проверке лояльности федеральных служащих перенесли этот конфликт внутрь государства. HUAC, черные списки, маккартизм закрепили еще одно видение коммунизма — он опасен не только на границе, он может прятаться в университетах, Голливуде, профсоюзах, госаппарате. Везде!
Это-то и сформировало важную особенность американской памяти. Коммунизм в ней часто связывался не с бедностью или перераспределением, а с предательством, атеизмом и подрывом свободы. Маккарти называл конфликт битвой между «коммунистическим атеизмом» и христианством. Эйзенхауэр учредил неделю памяти «порабощенных народов», где советский коммунизм представлялся как сила, лишившая народы независимости и гражданских свобод. Рейган довел эту линию до исторической развязки — марксизм-ленинизм должен был оказаться на «свалке истории».
После распада СССР антикоммунистическая память никуда не исчезла. Она сменила форму. В центре оказалась память о жертвах коммунистических режимов. Мемориал жертвам коммунизма, президентские прокламации, National Day for the Victims of Communism, Anti-Communism Week — все это перевело холодную войну в язык морального урока. Коммунизм стал вспоминаться как тоталитарный опыт: лагеря, голод, подавление религии, цензура, изгнание, партийная монополия, стены и границы, через которые люди пытались бежать.
Но у этой памяти есть и вторая сторона. Американская история помнит не только преступления коммунистических режимов, но и собственные антикоммунистические перегибы, в т.ч. рейды Палмера, массовые проверки лояльности, черные списки, атмосферу подозрительности времен маккартизма. Поэтому антикоммунизм в США работает в двух режимах. Первый — память о коммунизме как о тирании. Второй — память о том, как борьба с коммунизмом сама могла сжимать пространство свободы.
Трамп использует первый режим. Когда он ставит коммунизм рядом с мировыми войнами, Перл-Харбором и 11 сентября, он не анализирует реальную силу коммунистических организаций в США. Он включает травматический ряд американской истории. В этом ряду коммунизм оказывается не программой, а бедствием. Не политической позицией, а угрозой национальному существованию.
Именно в связи с этим в американской политической речи слово «коммунизм» столь обширно по значению. Им могут назвать социализм, демократический социализм, жесткое регулирование аренды, социальные программы, левую повестку в университетах, культурную политику демократов. Смысл не в точности определения — вы знаете. Смысл в маркировке: коммунизм — это все, что выводится за пределы «нормальной Америки».
В этом смысле Трамп ничего не изобретает. Он возвращает старыйдобрый язык американского XX века в политику 2020-х. Коммунизм снова становится удобным символом внутреннего врага.
@inmemorych
Твит Трампа о коммунизме как «величайшей угрозе» звучит по-трамповски резко, но в американской политической культуре она не выглядит случайной. Это отнюдь не новая тема, а старая матрица, которую снова включили в текущую внутриполитическую борьбу.
В США коммунизм почти никогда не воспринимался только как экономическая теория или партийная идеология. В политике памяти он давно стал образом анти-Америки. Через него объясняли, что США считают своими
Первая версия этого образа появилась после Первой мировой войны. Во время «красной паники» коммунизм буквально описывали как иностранную заразу, заговор, криминальную угрозу и попытку разрушить государство изнутри. Это был язык страха перед революцией, мигрантами, профсоюзами, анархистами, большевиками. Уже тогда коммунист становился фигурой нелояльности.
После Второй мировой войны этот образ резко расширился. Коммунизм превратился в глобального противника «свободного мира». Доктрина Трумэна сделала антикоммунизм частью американской внешнеполитической миссии. Приказы о проверке лояльности федеральных служащих перенесли этот конфликт внутрь государства. HUAC, черные списки, маккартизм закрепили еще одно видение коммунизма — он опасен не только на границе, он может прятаться в университетах, Голливуде, профсоюзах, госаппарате. Везде!
Это-то и сформировало важную особенность американской памяти. Коммунизм в ней часто связывался не с бедностью или перераспределением, а с предательством, атеизмом и подрывом свободы. Маккарти называл конфликт битвой между «коммунистическим атеизмом» и христианством. Эйзенхауэр учредил неделю памяти «порабощенных народов», где советский коммунизм представлялся как сила, лишившая народы независимости и гражданских свобод. Рейган довел эту линию до исторической развязки — марксизм-ленинизм должен был оказаться на «свалке истории».
После распада СССР антикоммунистическая память никуда не исчезла. Она сменила форму. В центре оказалась память о жертвах коммунистических режимов. Мемориал жертвам коммунизма, президентские прокламации, National Day for the Victims of Communism, Anti-Communism Week — все это перевело холодную войну в язык морального урока. Коммунизм стал вспоминаться как тоталитарный опыт: лагеря, голод, подавление религии, цензура, изгнание, партийная монополия, стены и границы, через которые люди пытались бежать.
Но у этой памяти есть и вторая сторона. Американская история помнит не только преступления коммунистических режимов, но и собственные антикоммунистические перегибы, в т.ч. рейды Палмера, массовые проверки лояльности, черные списки, атмосферу подозрительности времен маккартизма. Поэтому антикоммунизм в США работает в двух режимах. Первый — память о коммунизме как о тирании. Второй — память о том, как борьба с коммунизмом сама могла сжимать пространство свободы.
Трамп использует первый режим. Когда он ставит коммунизм рядом с мировыми войнами, Перл-Харбором и 11 сентября, он не анализирует реальную силу коммунистических организаций в США. Он включает травматический ряд американской истории. В этом ряду коммунизм оказывается не программой, а бедствием. Не политической позицией, а угрозой национальному существованию.
Именно в связи с этим в американской политической речи слово «коммунизм» столь обширно по значению. Им могут назвать социализм, демократический социализм, жесткое регулирование аренды, социальные программы, левую повестку в университетах, культурную политику демократов. Смысл не в точности определения — вы знаете. Смысл в маркировке: коммунизм — это все, что выводится за пределы «нормальной Америки».
В этом смысле Трамп ничего не изобретает. Он возвращает старый
@inmemorych
Конструирование_«вечной_войны»_образ_Чечни_в_российской_политике.pdf
1.5 MB
Конструирование «вечной войны»: образ Чечни в российской политике памяти
У нас с Аббазом Осмаевым вышла статья в крутом журнале "История".
В российском массовом представлении Чечня часто появляется через один короткий образ — война. Причем неважно, какого периода. Если бы мы сидели среди историков, то они вспомнили еще и Кавказскую войну.
Такой образ кажется привычным. Но мы в статье показываем, что он не родился в 1990-е годы. Военные кампании только сделали его снова заметным. Сам способ говорить о Чечне как о «трудном», «немирном», «опасном» пространстве складывался намного дольше — от имперских военных текстов до советских указов и постсоветских медиа.
В XIX веке чеченцев описывали через слова «разбой», «дикость», «немирность». Это был язык военной администрации. Он помогал представить конфликт не как результат конкретной политики на Кавказе, а как свойство самой территории и ее жителей. Приведу очень банальный бытовой пример: на моей бывшей работе мне сказали, что у меня характер как у чеченца.
Позже этот образ закрепляла литература. У Пушкина и Лермонтова Кавказ становился пространством постоянной угрозы. Чеченец там часто появлялся не как человек со своей историей, а как часть крайне опасного пограничного мира.
Советский период добавил другой слой — коллективную вину. Депортация 1944 года юридически оформила представление о чеченцах и ингушах как о «наказанных народах». Реабилитация 1957 года вернула автономию, но не сняла память о насилии. Эта память ушла в семьи, в рассказы старших, в непубличное пространство.
В 1990-е и 2000-е годы старый образ получил новый словарь. Сначала — «восстановление конституционного порядка». Потом — «международный терроризм». Так Чечня снова стала описываться через угрозу, только уже в языке постсоветской парадигмы безопасности.
Самая сильная часть статьи — полевые интервью. Их больше 150, они собраны в 2017–2024 годах среди жителей Чечни и вынужденных переселенцев. Эти интервью ломают внешнюю схему. Люди говорят не о «вечной войне», а о конкретном опыте: подвалах, блокпостах, исчезновениях, голоде, невозможности похоронить близких по обычаю.
Извне Чечню часто описывали через такие слова, как воинственность, угроза, особый порядок, необходимость силы. Изнутри картина другая. Оружие объясняется не «природной агрессией», а защитой дома и семьи. Ислам отделяется от радикализма. 1944 год и 1990-е связываются не для оправдания насилия, а для объяснения недоверия к государству.
Наша с Осмаевым позиция здесь простая: главная ценность статьи в том, что она возвращает Чечне историческую сложность.
Наш текст не делает чеченцев вечными жертвами. Статья не оправдывает насилие. И более того — наша работе не снимает вопрос о терроризме, сепаратизме и распаде власти в 1990-е.
Но мы доказываем, как бывает опасно объяснять целый регион с помощью одного привычного слова.
Интерпретация «Чечня = война» универсальна для многих и политически удобна. Она быстро объясняет прошлое, снимает сложные вопросы и делает силовые решения понятными для общества. Но из-за этой удобности она и опасна. За ней исчезают причины, люди, разные позиции внутри чеченского общества, память о депортации (о насильственном выселении), опыт мирной жизни, локальные формы лояльности и сопротивления.
Думаю, что статья важна не только для специалистов по Кавказу. Она показывает общий механизм политики памяти: сначала конструируется язык описания, потом он становится привычкой, затем привычка начинает управлять тем, как общество видит прошлое.
В случае Чечни эта привычка слишком долго сводила историю к войне. А значит, серьезный разговор о Чечне должен начинаться с отказа от этой автоматической связки. Не с забвения конфликтов. С более точного понимания того, как они были названы, объяснены и встроены в российскую память.
Заботливо прикрепляю.
@inmemorych
У нас с Аббазом Осмаевым вышла статья в крутом журнале "История".
В российском массовом представлении Чечня часто появляется через один короткий образ — война. Причем неважно, какого периода. Если бы мы сидели среди историков, то они вспомнили еще и Кавказскую войну.
Такой образ кажется привычным. Но мы в статье показываем, что он не родился в 1990-е годы. Военные кампании только сделали его снова заметным. Сам способ говорить о Чечне как о «трудном», «немирном», «опасном» пространстве складывался намного дольше — от имперских военных текстов до советских указов и постсоветских медиа.
В XIX веке чеченцев описывали через слова «разбой», «дикость», «немирность». Это был язык военной администрации. Он помогал представить конфликт не как результат конкретной политики на Кавказе, а как свойство самой территории и ее жителей. Приведу очень банальный бытовой пример:
Позже этот образ закрепляла литература. У Пушкина и Лермонтова Кавказ становился пространством постоянной угрозы. Чеченец там часто появлялся не как человек со своей историей, а как часть крайне опасного пограничного мира.
Советский период добавил другой слой — коллективную вину. Депортация 1944 года юридически оформила представление о чеченцах и ингушах как о «наказанных народах». Реабилитация 1957 года вернула автономию, но не сняла память о насилии. Эта память ушла в семьи, в рассказы старших, в непубличное пространство.
В 1990-е и 2000-е годы старый образ получил новый словарь. Сначала — «восстановление конституционного порядка». Потом — «международный терроризм». Так Чечня снова стала описываться через угрозу, только уже в языке постсоветской парадигмы безопасности.
Самая сильная часть статьи — полевые интервью. Их больше 150, они собраны в 2017–2024 годах среди жителей Чечни и вынужденных переселенцев. Эти интервью ломают внешнюю схему. Люди говорят не о «вечной войне», а о конкретном опыте: подвалах, блокпостах, исчезновениях, голоде, невозможности похоронить близких по обычаю.
Извне Чечню часто описывали через такие слова, как воинственность, угроза, особый порядок, необходимость силы. Изнутри картина другая. Оружие объясняется не «природной агрессией», а защитой дома и семьи. Ислам отделяется от радикализма. 1944 год и 1990-е связываются не для оправдания насилия, а для объяснения недоверия к государству.
Наша с Осмаевым позиция здесь простая: главная ценность статьи в том, что она возвращает Чечне историческую сложность.
Наш текст не делает чеченцев вечными жертвами. Статья не оправдывает насилие. И более того — наша работе не снимает вопрос о терроризме, сепаратизме и распаде власти в 1990-е.
Но мы доказываем, как бывает опасно объяснять целый регион с помощью одного привычного слова.
Интерпретация «Чечня = война» универсальна для многих и политически удобна. Она быстро объясняет прошлое, снимает сложные вопросы и делает силовые решения понятными для общества. Но из-за этой удобности она и опасна. За ней исчезают причины, люди, разные позиции внутри чеченского общества, память о депортации (о насильственном выселении), опыт мирной жизни, локальные формы лояльности и сопротивления.
Думаю, что статья важна не только для специалистов по Кавказу. Она показывает общий механизм политики памяти: сначала конструируется язык описания, потом он становится привычкой, затем привычка начинает управлять тем, как общество видит прошлое.
В случае Чечни эта привычка слишком долго сводила историю к войне. А значит, серьезный разговор о Чечне должен начинаться с отказа от этой автоматической связки. Не с забвения конфликтов. С более точного понимания того, как они были названы, объяснены и встроены в российскую память.
Заботливо прикрепляю.
@inmemorych
О Великой Отечественной войне и неудобных темах
В Ростове-на-Дону 25–26 июня прошла VII Всероссийская научная конференция с международным участием «Великая Отечественная война в истории и памяти народов Юга России».
Формально — большая академическая конференция Южного научного центра РАН, посвященная 85-летию начала Великой Отечественной войны. По существу — встреча всех старых и давно друг другу знакомых. И одновременно — редкий случай, когда о войне на Юге России могут говорить не только через привычные слова «подвиг», «фронт» и «Победа», но и через более неудобные категории: советские национальные республики, постсоветская память, школьные учебники и политическое отсутствие. Единственное, выводились за скобки «оккупация», «коллаборационизм», «депортации». То есть в стороне остается все то, что обычно и так аккуратно стоит где-то сбоку от парадного нарратива, но без чего история превращается в хорошо выглаженный плакат.
Меня с Аббазом Осмаевымвнезапно поставили на пленарное заседание с докладом «Чечено-Ингушская АССР и День Победы: участие без политического присутствия». Название, честно говоря, само по себе уже почти диагноз советской политики памяти. Участие было. Люди были. Фронтовики были. Потери были. А политического присутствия — не было.
Потому что для депортированных народов День Победы оказался встроен в очень сложную мемориальную конструкцию. С одной стороны, участие в общей войне и общая Победа. С другой — 1944 год, выселение, снятие республики с карты и последующее вытеснение собственного вклада из официального рассказа. И этим удачно воспользовались исследователии и журналисты из зарубежных стран. Мы писали об этом в нашей большой статье здесь еще в 2024 году. То есть если мы не работаем с этим полем, называя его неудобным и неполиткорректным для внутрироссийского пространства, сразу же этот ваккуум заполняют наши оппоненты извне. Так случилось с постсоветской историей, и так — с Южным Кавказом и Центральной Азией (кому угодно — Закавказье и Средняя Азия).
Уверена, что ценность нашего доклада в том, что он отнюдь не отменяют общий советский подвиг (наоборот!), а возвращает в него тех, кого административная машина того периода когда-то попыталась вычеркнуть из видимой истории. И мы объясняем через политику памяти, как это работает и как это устроено. Потому что мало кто на самом деле понимает, что такое политика памяти, часто путая ее с исторической памятью, а мои посты о необходимости отделять науку от нарратива называют почему-то правозащитнической деятельностью (так сказал один из студентов НИУ ВШЭ два года назад мне в лицо).
Кроме пленарного выступления, мне пришлось выступить модератором очень интересной сессии «Трансформации памяти о войне в постсоветском пространстве». Там обсуждали Казахстан, Киргизию, Северную Осетию, западный дискурс о Второй мировой войне и современные российские практики памяти. А Юг России в таком разговоре — не периферия. Это территория, где война была фронтом, оккупацией, эвакуацией, сопротивлением, депортацией, возвращением, семейной травмой и государственной символикой одновременно. Привлек меня один студенческий доклад — «Конструирование образа Великой Отечественной войны в современной российской политике памяти: дискурс-анализ публикаций членов Совета безопасности Российской Федерации». Конечно, никакого дискурс-анализа там не было, а были зачитывания цитат.
Так что ростовская конференция получилась не просто про «память о войне». Она была про то, как память вообще устроена: кого она поднимает на пьедестал, а кого — оставляет в подстрочной сноске. Я думаю, что нам предстоит очень много работать с политикой памяти в постсоветском пространстве, потому что былая инерция выдохлась.
Добавляю фотографию гигантов русской мысли и политики памяти. На ней мой товарищ по цеху Даниил Аникин и корифей питерской интеллигенции Никита Андреевич Ломагин. Они приехали в Ростов и прикупили себе казачьи папахи. Я оценила сдержанно, но согласилась с алым тканевым верхом с крестом.
@inmemorych
В Ростове-на-Дону 25–26 июня прошла VII Всероссийская научная конференция с международным участием «Великая Отечественная война в истории и памяти народов Юга России».
Формально — большая академическая конференция Южного научного центра РАН, посвященная 85-летию начала Великой Отечественной войны. По существу — встреча всех старых и давно друг другу знакомых. И одновременно — редкий случай, когда о войне на Юге России могут говорить не только через привычные слова «подвиг», «фронт» и «Победа», но и через более неудобные категории: советские национальные республики, постсоветская память, школьные учебники и политическое отсутствие. Единственное, выводились за скобки «оккупация», «коллаборационизм», «депортации». То есть в стороне остается все то, что обычно и так аккуратно стоит где-то сбоку от парадного нарратива, но без чего история превращается в хорошо выглаженный плакат.
Меня с Аббазом Осмаевым
Потому что для депортированных народов День Победы оказался встроен в очень сложную мемориальную конструкцию. С одной стороны, участие в общей войне и общая Победа. С другой — 1944 год, выселение, снятие республики с карты и последующее вытеснение собственного вклада из официального рассказа. И этим удачно воспользовались исследователии и журналисты из зарубежных стран. Мы писали об этом в нашей большой статье здесь еще в 2024 году. То есть если мы не работаем с этим полем, называя его неудобным и неполиткорректным для внутрироссийского пространства, сразу же этот ваккуум заполняют наши оппоненты извне. Так случилось с постсоветской историей, и так — с Южным Кавказом и Центральной Азией (кому угодно — Закавказье и Средняя Азия).
Уверена, что ценность нашего доклада в том, что он отнюдь не отменяют общий советский подвиг (наоборот!), а возвращает в него тех, кого административная машина того периода когда-то попыталась вычеркнуть из видимой истории. И мы объясняем через политику памяти, как это работает и как это устроено. Потому что мало кто на самом деле понимает, что такое политика памяти, часто путая ее с исторической памятью, а мои посты о необходимости отделять науку от нарратива называют почему-то правозащитнической деятельностью (так сказал один из студентов НИУ ВШЭ два года назад мне в лицо).
Кроме пленарного выступления, мне пришлось выступить модератором очень интересной сессии «Трансформации памяти о войне в постсоветском пространстве». Там обсуждали Казахстан, Киргизию, Северную Осетию, западный дискурс о Второй мировой войне и современные российские практики памяти. А Юг России в таком разговоре — не периферия. Это территория, где война была фронтом, оккупацией, эвакуацией, сопротивлением, депортацией, возвращением, семейной травмой и государственной символикой одновременно. Привлек меня один студенческий доклад — «Конструирование образа Великой Отечественной войны в современной российской политике памяти: дискурс-анализ публикаций членов Совета безопасности Российской Федерации». Конечно, никакого дискурс-анализа там не было, а были зачитывания цитат.
Так что ростовская конференция получилась не просто про «память о войне». Она была про то, как память вообще устроена: кого она поднимает на пьедестал, а кого — оставляет в подстрочной сноске. Я думаю, что нам предстоит очень много работать с политикой памяти в постсоветском пространстве, потому что былая инерция выдохлась.
Добавляю фотографию гигантов русской мысли и политики памяти. На ней мой товарищ по цеху Даниил Аникин и корифей питерской интеллигенции Никита Андреевич Ломагин. Они приехали в Ростов и прикупили себе казачьи папахи. Я оценила сдержанно, но согласилась с алым тканевым верхом с крестом.
@inmemorych
Али Хаменеи (1939–2026) и политика памяти
Могла ли я пройти мимо такого события и отбросить политику памяти? Нет, конечно. Разбираю предельно ясно.
Траур = политико-мемориальная мобилизация всего Ирана. Официальная рамка — конечно же, мученичество. В материалах иранских СМИ Хаменеи последовательно называется «Лидер-мученик». Гибель предстает как результат «террористического американо-израильского удара» по резиденции в Тегеране 28 февраля.
Если кто следил ради интереса, то церемонии выстроены по цепочке: Тегеран — Кум — Ирак. Финальное погребение — 9 июля в Мешхеде, у мавзолея Имама Резы.
Теперь давайте посмотрим на то, как международные СМИ подают это событие.
Практически все западные СМИ характеризует церемонию как многодневную: тело Хаменеи выставлено в Тегеране, процессия сочетает национальный траур, религиозную преданность и военное присутствие. Мероприятие призвано продемонстрировать единство и устойчивость режима после войны и внутренних потрясений.
Например, The Guardian выделяет связь с Мухаррамом и шиитской символикой мученичества. Церемония подаётся как выражение национальной стойкости, религиозной преданности и вызова Западу. Отмечается параллель с образом Имама Хусейна и традицией сопротивления (вот здесь очень интересно, но для отдельного поста).
Американская WSJ — о «демонстрации непокорности» Западу. Ожидания иранских властей: до 20 млн участников за шесть дней. Присутствие представителей России, Китая, Пакистана, Ирака, Индии, Турции и других стран. Траур рассматривается как дипломатический смотр поствоенной поддержки Ирана. Кто приехал, тот искренне сочувствует Ирану — и снова не о памяти, а о политике.
1. Смерть = мученичество. Официальная рамка выводит событие из обычного политического контекста и помещает в сакрально-мобилизационный: Хаменеи — «мученик», погибший от рук внешнего врага. Событие встраивается в шиитскую традицию памяти о несправедливости, жертве и сопротивлении.
2. Похороны — ритуал преемственности власти. Гибель лидера от внешнего удара требует демонстрации того, что система не обезглавлена. Значение имеют география церемоний, масштаб, иностранные делегации, массовость, безопасность. Похороны функционируют как политический плебисцит, ведь они должны подтвердить способность системы пережить удар и мобилизовать общество.
3. Маршрут процессии = символическая карта памяти. Тегеран — государственная власть. Кум — шиитская учёность и духовная легитимность. Ирак (Наджаф/Кербела) — транснациональная шиитская память. Мешхед — иранская сакральная территория и мавзолей Имама Резы.
4. Дипломатия траура. Присутствие на похоронах обозначает место каждой страны рядом с Ираном.Если говорить о моем любимом Южном Кавказе, то Армения демонстрирует критическую значимость иранского направления, особенно на фоне чувствительности вокруг коммуникаций, Сюника и внешних игроков. Грузия использует визит для демонстрации «добрососедства», но сталкивается с американской критикой. Азербайджан сохраняет протокол, но снижает уровень персонального участия после инцидента в Нахичевани. Об этом я пишу в другом тг-канале @sektorgor.
5. Для Баку — борьба двух памятей. Иран предлагает память о Хаменеи как о жертве внешней агрессии. Азербайджанская память последних месяцев включает другой сюжет, где ключевым остается удар по Нахичевани, повреждённый аэропорт, школа, раненые гражданские, вызов иранского посла. Полное вхождение в иранский траурный нарратив невозможно. Баку участвует в церемонии, но не растворяется в ней.
Гибель Хаменеи становится для Ирана новой мемориальной точкой невозврата — событием, через которое власть будет выстраивать нарратив о жертве, сопротивлении и преемственности. Будем смотреть.
@inmemorych
Могла ли я пройти мимо такого события и отбросить политику памяти? Нет, конечно. Разбираю предельно ясно.
Траур = политико-мемориальная мобилизация всего Ирана. Официальная рамка — конечно же, мученичество. В материалах иранских СМИ Хаменеи последовательно называется «Лидер-мученик». Гибель предстает как результат «террористического американо-израильского удара» по резиденции в Тегеране 28 февраля.
Если кто следил ради интереса, то церемонии выстроены по цепочке: Тегеран — Кум — Ирак. Финальное погребение — 9 июля в Мешхеде, у мавзолея Имама Резы.
Теперь давайте посмотрим на то, как международные СМИ подают это событие.
Практически все западные СМИ характеризует церемонию как многодневную: тело Хаменеи выставлено в Тегеране, процессия сочетает национальный траур, религиозную преданность и военное присутствие. Мероприятие призвано продемонстрировать единство и устойчивость режима после войны и внутренних потрясений.
Например, The Guardian выделяет связь с Мухаррамом и шиитской символикой мученичества. Церемония подаётся как выражение национальной стойкости, религиозной преданности и вызова Западу. Отмечается параллель с образом Имама Хусейна и традицией сопротивления (вот здесь очень интересно, но для отдельного поста).
Американская WSJ — о «демонстрации непокорности» Западу. Ожидания иранских властей: до 20 млн участников за шесть дней. Присутствие представителей России, Китая, Пакистана, Ирака, Индии, Турции и других стран. Траур рассматривается как дипломатический смотр поствоенной поддержки Ирана. Кто приехал, тот искренне сочувствует Ирану — и снова не о памяти, а о политике.
1. Смерть = мученичество. Официальная рамка выводит событие из обычного политического контекста и помещает в сакрально-мобилизационный: Хаменеи — «мученик», погибший от рук внешнего врага. Событие встраивается в шиитскую традицию памяти о несправедливости, жертве и сопротивлении.
2. Похороны — ритуал преемственности власти. Гибель лидера от внешнего удара требует демонстрации того, что система не обезглавлена. Значение имеют география церемоний, масштаб, иностранные делегации, массовость, безопасность. Похороны функционируют как политический плебисцит, ведь они должны подтвердить способность системы пережить удар и мобилизовать общество.
3. Маршрут процессии = символическая карта памяти. Тегеран — государственная власть. Кум — шиитская учёность и духовная легитимность. Ирак (Наджаф/Кербела) — транснациональная шиитская память. Мешхед — иранская сакральная территория и мавзолей Имама Резы.
4. Дипломатия траура. Присутствие на похоронах обозначает место каждой страны рядом с Ираном.
5. Для Баку — борьба двух памятей. Иран предлагает память о Хаменеи как о жертве внешней агрессии. Азербайджанская память последних месяцев включает другой сюжет, где ключевым остается удар по Нахичевани, повреждённый аэропорт, школа, раненые гражданские, вызов иранского посла. Полное вхождение в иранский траурный нарратив невозможно. Баку участвует в церемонии, но не растворяется в ней.
Гибель Хаменеи становится для Ирана новой мемориальной точкой невозврата — событием, через которое власть будет выстраивать нарратив о жертве, сопротивлении и преемственности. Будем смотреть.
@inmemorych
Волынь снова стала большой политикой памяти
Я думала миновать этот сюжет. Слишком сложно выдержать академичный тон в данном случае.
4 июля в Варшаве прошел марш памяти польских жертв Волынской резни. Организатор — Fundacja «Wołyń Pamiętamy». Программа: месса в костеле Святого Александра, шествие от площади Трех Крестов к Могиле Неизвестного солдата и историческая конференция.
Лозунг марша — «Marsz Pamięci poświęcony polskim Ofiarom ukraińskiego ludobójstwa» — марш памяти польских жертв украинского геноцида. На баннерах — «Украинский геноцид польского народа».
Для Польши это уже как год государственный язык памяти. 4 июня 2025 года Сейм принял закон об установлении 11 июля Национальным днем памяти поляков — жертв геноцида, совершенного ОУН и УПА* на восточных землях Второй Речи Посполитой. Закон вступил в силу 5 июля.
Польский Институт национальной памяти приводит данные: 80–120 тысяч убитых поляков в 1943–1945 годах. Символическая дата — 11 июля 1943 года: подразделения УПА атаковали поляков в 99 населенных пунктах Волынского воеводства.
Фон — решения Киева последних недель. Перенос останков Андрея Мельника, одного из руководителей ОУН и главы ее мельниковского крыла, был считан как политический сигнал: украинское государство продолжает встраивать радикальный национализм XX века в официальный пантеон.
Для Польши это Волынь и массовое насилие против поляков. Для Израиля — коллаборационистское наследие и память о Холокосте. Для России — героизация фигур, связанных с антисоветской, антипольской и антиеврейской линией украинского национализма.
Еще более резким раздражителем стал указ Зеленского №440/2026 от 26 мая. Отдельному центру спецопераций «Північ» ССО ВСУ присвоено почетное наименование «имени Героев УПА». В указе это объяснено «восстановлением исторических традиций национального войска».
29 мая МИД Польши заявил о «возмущении» и указал, что такие шаги могут использоваться Россией для ослабления польско-украинских отношений. Поддержка Украины сохраняется, но культ УПА для Польши неприемлем.
19 июня президент Польши Кароль Навроцкий заявил, что принял решение лишить Зеленского Ордена Белого орла — высшей польской госнаграды. Основание то же: согласие Зеленского на присвоение украинской военной части имени «Героев УПА». Навроцкий подчеркнул, что это не отменяет поддержку Украины в вопросах безопасности.
Параллельно Киев строит мемориальную инфраструктуру. 28 июня Зеленский внес в Раду законопроект «Об Украинском национальном пантеоне». 1 июля Рада приняла его в целом: 287 голосов «за», без голосов «против» и воздержавшихся.
Украине нужна героическая вертикаль. Но проблема в составе. Если туда входят ОУН, УПА, Бандера, Шухевич, Мельник и другие фигуры националистической традиции, Польша воспринимает это как отказ учитывать польскую травму.
29 июня вице-премьер и министр обороны Польши Владислав Косиняк-Камыш произнес фразу: «С Бандерой в Европейский союз Украина не войдет». И добавил: никто не будет указывать Польше, как голосовать по вступлению того или иного государства в ЕС.
Марш показывает, что польская память о Волыни снова получает массовое уличное измерение. Маршрут к Могиле Неизвестного солдата вводит жертвы Волыни в центр польского национального канона.
Для Украины ситуация сложнее, чем кажется из Киева. Линия ОУН–УПА в украинском сознании привязана к антисоветскому и антироссийскому сопротивлению. В польской памяти УПА не отделяется от Волыни. А Волынь не отделяется от слова «геноцид».
Чем активнее Киев героизирует УПА, тем сильнее в Польше не пророссийские настроения, а антибандеровский консенсус. Польская критика политики памяти Киева не означает отказа от поддержки Украины. Это требование не строить военный пантеон на символах, которые для Польши связаны с массовым убийством поляков.
Для России этот конфликт открывает информационное окно. Польские формулировки о Волыни, УПА и «Бандере в ЕС» легко встраиваются в российский нарратив о характере украинской государственности.
* — организации признаны экстремистскими и запрещены в РФ.
@inmemorych
Я думала миновать этот сюжет. Слишком сложно выдержать академичный тон в данном случае.
4 июля в Варшаве прошел марш памяти польских жертв Волынской резни. Организатор — Fundacja «Wołyń Pamiętamy». Программа: месса в костеле Святого Александра, шествие от площади Трех Крестов к Могиле Неизвестного солдата и историческая конференция.
Лозунг марша — «Marsz Pamięci poświęcony polskim Ofiarom ukraińskiego ludobójstwa» — марш памяти польских жертв украинского геноцида. На баннерах — «Украинский геноцид польского народа».
Для Польши это уже как год государственный язык памяти. 4 июня 2025 года Сейм принял закон об установлении 11 июля Национальным днем памяти поляков — жертв геноцида, совершенного ОУН и УПА* на восточных землях Второй Речи Посполитой. Закон вступил в силу 5 июля.
Польский Институт национальной памяти приводит данные: 80–120 тысяч убитых поляков в 1943–1945 годах. Символическая дата — 11 июля 1943 года: подразделения УПА атаковали поляков в 99 населенных пунктах Волынского воеводства.
Фон — решения Киева последних недель. Перенос останков Андрея Мельника, одного из руководителей ОУН и главы ее мельниковского крыла, был считан как политический сигнал: украинское государство продолжает встраивать радикальный национализм XX века в официальный пантеон.
Для Польши это Волынь и массовое насилие против поляков. Для Израиля — коллаборационистское наследие и память о Холокосте. Для России — героизация фигур, связанных с антисоветской, антипольской и антиеврейской линией украинского национализма.
Еще более резким раздражителем стал указ Зеленского №440/2026 от 26 мая. Отдельному центру спецопераций «Північ» ССО ВСУ присвоено почетное наименование «имени Героев УПА». В указе это объяснено «восстановлением исторических традиций национального войска».
29 мая МИД Польши заявил о «возмущении» и указал, что такие шаги могут использоваться Россией для ослабления польско-украинских отношений. Поддержка Украины сохраняется, но культ УПА для Польши неприемлем.
19 июня президент Польши Кароль Навроцкий заявил, что принял решение лишить Зеленского Ордена Белого орла — высшей польской госнаграды. Основание то же: согласие Зеленского на присвоение украинской военной части имени «Героев УПА». Навроцкий подчеркнул, что это не отменяет поддержку Украины в вопросах безопасности.
Параллельно Киев строит мемориальную инфраструктуру. 28 июня Зеленский внес в Раду законопроект «Об Украинском национальном пантеоне». 1 июля Рада приняла его в целом: 287 голосов «за», без голосов «против» и воздержавшихся.
Украине нужна героическая вертикаль. Но проблема в составе. Если туда входят ОУН, УПА, Бандера, Шухевич, Мельник и другие фигуры националистической традиции, Польша воспринимает это как отказ учитывать польскую травму.
29 июня вице-премьер и министр обороны Польши Владислав Косиняк-Камыш произнес фразу: «С Бандерой в Европейский союз Украина не войдет». И добавил: никто не будет указывать Польше, как голосовать по вступлению того или иного государства в ЕС.
Марш показывает, что польская память о Волыни снова получает массовое уличное измерение. Маршрут к Могиле Неизвестного солдата вводит жертвы Волыни в центр польского национального канона.
Для Украины ситуация сложнее, чем кажется из Киева. Линия ОУН–УПА в украинском сознании привязана к антисоветскому и антироссийскому сопротивлению. В польской памяти УПА не отделяется от Волыни. А Волынь не отделяется от слова «геноцид».
Чем активнее Киев героизирует УПА, тем сильнее в Польше не пророссийские настроения, а антибандеровский консенсус. Польская критика политики памяти Киева не означает отказа от поддержки Украины. Это требование не строить военный пантеон на символах, которые для Польши связаны с массовым убийством поляков.
Для России этот конфликт открывает информационное окно. Польские формулировки о Волыни, УПА и «Бандере в ЕС» легко встраиваются в российский нарратив о характере украинской государственности.
* — организации признаны экстремистскими и запрещены в РФ.
@inmemorych
This media is not supported in your browser
VIEW IN TELEGRAM
250 свечей и дым истории
К 250-летию США Китай выбрал роскошный способ поздравить с юбилеем.
4 июля «Синьхуа» выпустило AIGC-ролик с формулой: «250 свечей. История, написанная дымом». Главный тезис — с момента обретения независимости в 1776 году Соединенные Штаты менее двух десятилетий не находились в состоянии войны.
Но риторика остается риторикой, поэтому юридически это спорно. США не были официально в состоянии войны почти все 250 лет: формальных объявлений войны в американской истории было всего 11. Но политически китайский тезис бьет в самое яблочко. Если считать не объявления войны, а применение вооруженных сил за рубежом, получается другая история: экспедиции, операции, интервенции, конфликты разного масштаба.
По данным, которые Федерация американских ученых пересказывает на основе материалов Исследовательской службы Конгресса США, с 1798 года было только 19 лет, когда американские вооруженные силы не участвовали в зарубежных операциях. Последний такой год — 1979-й.
США не всегда официально воевали. Но почти постоянно использовали военную силу как инструмент внешней политики.
Академический ресурс Military Intervention Project насчитывает почти 400 американских военных интервенций с 1776 по 2019 год. Половина приходится на период после 1950 года. Более четверти — уже на время после холодной войны. Распад СССР не остановил американскую интервенционную активность. Он, скорее, развязал ей руки. В однополярной системе Вашингтон чаще и увереннее прибегал к силе как к нормальному инструменту мировой политики.
После 11 сентября выбранная линия стала частью постоянной военно-политической инфраструктуры США. Афганистан, Ирак, Сирия, Йемен, Пакистан — сродни длинной войне без очерченного финала. Brown University Costs of War оценивает прямые смерти в пост-9/11 войнах более чем в 940 тысяч человек, включая более 432 тысяч гражданских. С учетом косвенных последствий счет может достигать 4,5–4,7 млн смертей.
В 2026 году китайская критика получила свежее звучание благодаря американской операции против Ирана. Белый дом сам описывал Operation Epic Fury как масштабную кампанию с тысячами боевых вылетов и пораженных целей. Для «Синьхуа» это стало готовой и очень показательной иллюстрацией: юбилей США проходит не только под салюты, но и под новую войну.
Вопрос денег тоже никуда не исчез. По данным SIPRI, в 2025 году США оставались крупнейшим военным игроком мира: 954 млрд долларов военных расходов, около трети мирового объема. Китай шел вторым, Россия — третьей. Американская сила — это не только память о войнах (на которой строится миф), но и работающая экономика войны.
Поэтому ролик «Синьхуа» — это отличная работа с чужой политикой памяти. США рассказывают 4 июля как историю свободы, Декларации независимости, отцов-основателей и великого политического эксперимента. Китай отвечает в своем духе. За словами о свободе слишком часто стояли бомбардировки, интервенции, смены режимов и военные базы.
Пекин не спорит с датой. Он спорит с ее смыслом. И очень показательно, что это делает именно Пекин.
@inmemorych
К 250-летию США Китай выбрал роскошный способ поздравить с юбилеем.
4 июля «Синьхуа» выпустило AIGC-ролик с формулой: «250 свечей. История, написанная дымом». Главный тезис — с момента обретения независимости в 1776 году Соединенные Штаты менее двух десятилетий не находились в состоянии войны.
Но риторика остается риторикой, поэтому юридически это спорно. США не были официально в состоянии войны почти все 250 лет: формальных объявлений войны в американской истории было всего 11. Но политически китайский тезис бьет в самое яблочко. Если считать не объявления войны, а применение вооруженных сил за рубежом, получается другая история: экспедиции, операции, интервенции, конфликты разного масштаба.
По данным, которые Федерация американских ученых пересказывает на основе материалов Исследовательской службы Конгресса США, с 1798 года было только 19 лет, когда американские вооруженные силы не участвовали в зарубежных операциях. Последний такой год — 1979-й.
США не всегда официально воевали. Но почти постоянно использовали военную силу как инструмент внешней политики.
Академический ресурс Military Intervention Project насчитывает почти 400 американских военных интервенций с 1776 по 2019 год. Половина приходится на период после 1950 года. Более четверти — уже на время после холодной войны. Распад СССР не остановил американскую интервенционную активность. Он, скорее, развязал ей руки. В однополярной системе Вашингтон чаще и увереннее прибегал к силе как к нормальному инструменту мировой политики.
После 11 сентября выбранная линия стала частью постоянной военно-политической инфраструктуры США. Афганистан, Ирак, Сирия, Йемен, Пакистан — сродни длинной войне без очерченного финала. Brown University Costs of War оценивает прямые смерти в пост-9/11 войнах более чем в 940 тысяч человек, включая более 432 тысяч гражданских. С учетом косвенных последствий счет может достигать 4,5–4,7 млн смертей.
В 2026 году китайская критика получила свежее звучание благодаря американской операции против Ирана. Белый дом сам описывал Operation Epic Fury как масштабную кампанию с тысячами боевых вылетов и пораженных целей. Для «Синьхуа» это стало готовой и очень показательной иллюстрацией: юбилей США проходит не только под салюты, но и под новую войну.
Вопрос денег тоже никуда не исчез. По данным SIPRI, в 2025 году США оставались крупнейшим военным игроком мира: 954 млрд долларов военных расходов, около трети мирового объема. Китай шел вторым, Россия — третьей. Американская сила — это не только память о войнах (на которой строится миф), но и работающая экономика войны.
Поэтому ролик «Синьхуа» — это отличная работа с чужой политикой памяти. США рассказывают 4 июля как историю свободы, Декларации независимости, отцов-основателей и великого политического эксперимента. Китай отвечает в своем духе. За словами о свободе слишком часто стояли бомбардировки, интервенции, смены режимов и военные базы.
Пекин не спорит с датой. Он спорит с ее смыслом. И очень показательно, что это делает именно Пекин.
@inmemorych
Турция достала из архива раннее НАТО
Вот этот кейс — однозначно в копилку моих любимых. Потому что чистая политика памяти.
Министерство культуры и туризма Турции открыло доступ к архивным фильмам первых лет своего членства в НАТО. Формально, конечно, это оцифровка кинонаследия. По сути — выверенное напоминание о том, какое место Анкара занимает в западной системе безопасности. Здесь исследователям памяти придется потерпеть меня как политолога.
Коллекция охватывает 1952–1959 годы. Турция вступила в альянс 18 февраля 1952 года одновременно с Грецией и сразу оказалась на южном фланге холодной войны. Для турецкой внешнеполитической памяти эта дата не менее значима, чем военные юбилеи, поскольку страна закрепляла себя отнюдь не как периферию Запада, а как государство передовой линии.
Главный сюжет — запись парижской встречи НАТО 16–19 декабря 1957 года. В кадре премьер-министр Аднан Мендерес, министр иностранных дел Фатин Рюштю Зорлу, контакты турецкой делегации с лидерами альянса, встреча Мендереса с французским премьером Феликсом Гайяром. На сайте Film Mirasım плёнка помечена как неотреставрированная. Сам саммит был далёк от протокольного, ведь официальное коммюнике рапортовало о советских ракетах, ядерных вооружениях, размещении ядерных боезарядов и передаче ракет средней дальности под командование НАТО в Европе. Тогда же альянс создал Научный комитет и ввёл должность научного советника генсека.
Более ранние кадры показывают момент втягивания Турции в альянс. Например, 1952 год: выступление министра иностранных дел Фуата Кёпрюлю после заседания Атлантического совета и подъём турецкого флага в парижской штаб-квартире НАТО. Есть хроника совместных манёвров 1953 года в Юго-Восточной Европе с участием Турции, Греции и Италии. Есть фильм «NATO Göklerde» — «НАТО в небе».
Отдельный штрих — кадры с вице-адмиралом Фахри Корутюрком. В архиве он фигурирует как koramiral, позже станет командующим ВМС Турции, а затем президентом страны. Архив славным образом работает и в пользу НАТО, и в пользу современной Турции (все опять про преемственность): показывает раннее встраивание Турции в НАТО и связывает его с биографиями будущей политической элиты.
Время публикации — ни разу не совпадение. Архив открыли накануне саммита НАТО в Анкаре 7–8 июля 2026 года. Турция принимает встречу и одновременно предъявляет историческую глубину своего членства. Политика памяти в действии, как по мне.
Фото: T.C. Kültür ve Turizm Bakanlığı / Film Mirasım.
#нато #турция #архив
@inmemorych
Вот этот кейс — однозначно в копилку моих любимых. Потому что чистая политика памяти.
Министерство культуры и туризма Турции открыло доступ к архивным фильмам первых лет своего членства в НАТО. Формально, конечно, это оцифровка кинонаследия. По сути — выверенное напоминание о том, какое место Анкара занимает в западной системе безопасности. Здесь исследователям памяти придется потерпеть меня как политолога.
Коллекция охватывает 1952–1959 годы. Турция вступила в альянс 18 февраля 1952 года одновременно с Грецией и сразу оказалась на южном фланге холодной войны. Для турецкой внешнеполитической памяти эта дата не менее значима, чем военные юбилеи, поскольку страна закрепляла себя отнюдь не как периферию Запада, а как государство передовой линии.
Главный сюжет — запись парижской встречи НАТО 16–19 декабря 1957 года. В кадре премьер-министр Аднан Мендерес, министр иностранных дел Фатин Рюштю Зорлу, контакты турецкой делегации с лидерами альянса, встреча Мендереса с французским премьером Феликсом Гайяром. На сайте Film Mirasım плёнка помечена как неотреставрированная. Сам саммит был далёк от протокольного, ведь официальное коммюнике рапортовало о советских ракетах, ядерных вооружениях, размещении ядерных боезарядов и передаче ракет средней дальности под командование НАТО в Европе. Тогда же альянс создал Научный комитет и ввёл должность научного советника генсека.
Более ранние кадры показывают момент втягивания Турции в альянс. Например, 1952 год: выступление министра иностранных дел Фуата Кёпрюлю после заседания Атлантического совета и подъём турецкого флага в парижской штаб-квартире НАТО. Есть хроника совместных манёвров 1953 года в Юго-Восточной Европе с участием Турции, Греции и Италии. Есть фильм «NATO Göklerde» — «НАТО в небе».
Отдельный штрих — кадры с вице-адмиралом Фахри Корутюрком. В архиве он фигурирует как koramiral, позже станет командующим ВМС Турции, а затем президентом страны. Архив славным образом работает и в пользу НАТО, и в пользу современной Турции (все опять про преемственность): показывает раннее встраивание Турции в НАТО и связывает его с биографиями будущей политической элиты.
Время публикации — ни разу не совпадение. Архив открыли накануне саммита НАТО в Анкаре 7–8 июля 2026 года. Турция принимает встречу и одновременно предъявляет историческую глубину своего членства. Политика памяти в действии, как по мне.
Фото: T.C. Kültür ve Turizm Bakanlığı / Film Mirasım.
#нато #турция #архив
@inmemorych