"Единственное «второе дно», которое тут есть, – это грузинский национализм" (С)

✅ На сайте медиапроекта "Стол" - свежее интервью с грузинским политологом Паатой Закареишвили о современном грузинском национализме, перспективах Грузинской Церкви при патриархе Шио и понятии «уважение» на Кавказе:
«Мы все продолжаем жить внутри незавершённого распада Советского Союза»

Из текста:

Единственное «второе дно», которое тут есть, – это грузинский национализм, по-моему. В отличие от патриарха Кирилла, который всё-таки до того, как стал патриархом, был известным богословом, патриарх Шио публичным богословом не является.

Мне кажется, вы слишком много значения придаёте теории Ингороквы. Все образованные люди в Грузии давно смеются над этой псевдотеорией.

Упрекать Грузию в том, что она планирует геноцид абхазов, – это не соответствует действительности. Вся агрессия в современной Грузии – среди живых людей, а не среди ботов, – направлена в основном против России.

В Грузии действительно существует устойчивое понимание, что победа 1993 года была не абхазской победой. Это была победа российского империализма над Грузией.

📌 Полный текст интервью - по ссылке.

Фото - РИА-Новости

КАВКАЗ ВНУТРИ РАСПАДА: ПОЧЕМУ СССР ЗАКОНЧИЛСЯ, НО НЕ ДЛЯ ВСЕХ

По поводу интервью Пааты Закареишвили. Оно — выше.

На самом деле интервью не столько о смене патриарха или войне с Абхазией. Оно, на мой взгляд, глубже. Весь Кавказ формально живёт после распада СССР, но по сути до сих пор находится внутри этого распада. Он продолжается в границах, страхах, памяти о войнах (и после них), в церковных речах и в привычке видеть в соседе угрозу.

Смена патриарха в Грузии — хороший индикатор такого состояния. Шио набрал 22 голоса из 39, и хотя он победил, почти половина архиереев голосовала за другую политическую линию. Это значит, что Грузинская церковь больше не монолит. При долгом правлении Илии II у неё было огромное общественное доверие, но новый патриарх входит в пространство с гораздо меньшим запасом доверия и под более пристальным контролем. И судя по первым шагам, церковь сразу взяла курс на жёсткий национализм: риторика против мигрантов, разговоры о демографии, резкие формулы о роли женщины и семье. Так она пытается укрепить свой авторитет. Или возвращается к аутентике?

Откуда вообще берётся такая модель национализма? Закареишвили отвечает: из советского наследия, изоляции и постимперской травмы. Весь Кавказ живёт страхом исчезновения — потерять землю, язык, историческую память, политическую субъектность. Грузины, абхазы, осетины — каждая сторона считает свою боль главной, а чужую воспринимает как просто политический аргумент против себя. В итоге постсоветское пространство превращается в соревнование травм, где никто не хочет слышать другого.

Грузино-абхазский конфликт — одна из самых показательных зон этого незавершённого распада. Его нельзя свести к одной причине. С грузинской стороны он часто выглядит как конфликт с Россией, а с абхазской и осетинской — как межэтнический и внутренний. На практике все эти измерения давно переплелись: война, развал советской "федерации", российский фактор, международная изоляция Абхазии, боль грузин от потери территории и страх абхазов вернуться под власть Тбилиси — всё это один тугой узел.

Как только какой-то конфликт на Кавказе объявляют проблемой национальной безопасности, собеседник автоматически превращается во врага, за которым нужно следить. Пространство для переговоров сужается, и любой шаг навстречу начинает выглядеть как слабость.

Отдельная история — политика памяти. Для грузин 1993 год — это поражение от российского империализма и потеря Абхазии. Для абхазов — победа в войне за выживание и обретение политической субъектности. Эти две версии прошлого живут параллельно и почти не пересекаются. Нельзя говорить о будущем, не признав хотя бы сам факт, что у другой стороны своя правда. Закареишвили предлагает оставить споры о прошлом в стороне и сосредоточиться на практических вещах — свободе перемещения, документах, гуманитарных контактах. Это понятно с точки зрения конфликтолога, но у этого подхода есть уязвимость. Или хотите — слабость. Для людей, переживших войну, прошлое — живая часть их самих. Для абхазов 1993 год — это право на собственный голос, для грузинских беженцев — потеря дома. Поэтому разговор о будущем возможен только через аккуратную работу с памятью, а не через её вытеснение.

Наконец, стоит спросить: кому выгодна нынешняя неопределённость? Ответ — всем. Тбилиси может говорить о территориальной целостности и внешнем вмешательстве. Сухуму — об угрозе со стороны Грузии и опираться на Россию как на гаранта безопасности. Москва получает удобный инструмент влияния на весь регион. Западные игроки используют конфликт как часть своей повестки безопасности на Чёрном море и Южном Кавказе. В такой системе неопределённость становится рабочим режимом, который всех в чём-то устраивает.

@inmemorych

🕋 Тропой памяти: что хадж рассказал о России (часть 1)

В тг-канале «Ъ» опубликован материал о том, как как россияне ездили в хадж: с XVIII века до наших дней. Странно для меня, но под постом дизлайки победили. Почему в России так много мусульман, а неформального диалога между представителями религий нет? Разбираемся.

Материал «Коммерсанта» о хадже интересен не столько религиозными деталями, сколько неожиданным ракурсом: паломничество в Мекку показано как зеркало государственного управления. Авторы проводят длинную дугу времени: от запрета Александра I для кавказских мусульман (1822 год) до позднеимперских консульских маршрутов, от советского фильтра «лояльных» паломников до современной системы квот. Кстати, в 2025 и 2026 годах квота для россиян составит 25 тысяч человек, причем самую большую группу традиционно отправляет Дагестан, а всего в паломничестве задействованы мусульмане из 79 регионов.

Сразу оговорюсь, что главное здесь далеко не цифры. Хадж занимает в российской политике памяти пограничное, почти парадоксальное место. Он редко становится центральным сюжетом вроде Великой Отечественной войны или имперской государственности по наследству. Зато через него идеально видна логика отношений власти с мусульманами: признание ислама частью наследия страны, попытка встроить муфтиятов в госвертикаль, жесткий контроль внешних контактов и вечное различие между «своим» (лояльным) исламом и «чужим» (транснациональным и потому рискованным). Про чеченский опыт я умолчу.

Когда подданный становится паломником

В империи к хаджу относились амбивалентно. С одной стороны — религиозный долг и право исповедовать свою веру. С другой — поездка в Мекку буквально выталкивала подданного в османское пространство, где его ждали не только святыни, но и антиколониальные настроения (адептам отрицания колониализма в России — салют!). Поэтому хадж превращался в вопрос безопасности и границы.

«Ъ» напоминает занятный эпизод. В 1822 году Александр I по настоянию Ермолова запретил кавказцам паломничество, опасаясь османского влияния. Запрет продержался всего четыре года — его просто невозможно было исполнять. А к концу XIX века все поменялось: власть начала строить консульскую, карантинную и транспортную инфраструктуру, чтобы не запрещать, а сопровождать, учитывать и хоть как-то контролировать поток.

На сцену выходит политика памяти. Империя постепенно лепила образ покровителя всех конфессий. Ислам вписывали в порядок через Екатерину II, Оренбургское магометанское духовное собрание и систему муфтиятов. Сегодня эта история часто интерпретируется как доказательство многоконфессиональности России. Но память коварна: конфликт подчинения и контроля превращается в рассказ о государственном попечении и «традиционном исламе».

Академически эту линию лучше всех разработала Эйлин Кейн в книге «Русский хадж: империя и паломничество в Мекку». Рекомендую. Ее тезис: Россия в позднеимперский период стала важным узлом хаджа, пытаясь не столько ограничить паломничество, сколько использовать его как инструмент политики. А Даниэль Брауэр в статье «Русские дороги в Мекку» показывает, что ислам в империи получил защищенное, но политически уязвимое место — на него смотрели одновременно с терпимостью и подозрением.

Что изменилось сегодня? Читайте во второй части того, что я написала.

@inmemorych

🕋 Тропой памяти: что хадж рассказал о России (часть 2)

Начало здесь.

Витрина «советского хаджа»

Советский период — почти гротескный пример того, как религиозная практика стала декорацией для дипломатии. Формально СССР был атеистическим государством. Но в годы войны и после нее власть начала использовать ограниченные контакты с верующими как доказательство свободы совести. Кстати, это распространяется на все конфессии.

Ключевой эпизод — хадж 1944 года. Небольшой группе богословов разрешили поехать, чтобы показать: посмотрите, мусульмане в СССР свободны. Группу возглавил проверенный Эшон Бабахан. С 1944 по 1965 год хадж смогли совершить всего 256 советских граждан, а позже ежегодные группы редко превышали 20–25 человек.

Так государство создало витринный образ свободы веры. Государство не возвращало массовый хадж — оно создавало крошечную группу «правильных» мусульман, которые должны были транслировать нужный образ в исламском мире. Паломники выступали одновременно верующими, дипломатами и рупорами официальной пропаганды. Исследования по советскому исламу подчеркивают: муфтияты были управляемым представительством, за которым стояли неофициальные сети — семейные, суфийские, локальные.

После распада: возвращение и тревога

Когда СССР рухнул, хадж в переносном смысле рванул вверх. В 1990 году в Мекку съездили около полутора тысяч советских мусульман — больше, чем за весь послевоенный период. В Дагестане число паломников подскочило с 365 человек в 1990-м до 13 тысяч в 1998-м. Это стало религиозным возвращением, экономическим рынком и зоной пристального внимания силовиков.

В политике памяти этот момент — настоящий разрыв. Советский нарратив о малочисленном и контролируемом исламе столкнулся с реальной массовой религиозностью. Для мусульман хадж стал символом возвращения к прерванной традиции. Для государства — сигналом, что старая административная рамка трещит по швам.

Хадж был разрешен, институционализирован, стал сопровождается властями и духовными управлениями, но осталось пространством контроля. С 2002 года действует Совет по хаджу при федеральной Комиссии по религиозным объединениям, с 2003-го — Российская Хадж-миссия. В организации участвуют госструктуры, муфтияты, туроператоры, врачи и переводчики. И именно здесь хадж вписывается в широкую рамку «традиционного ислама». Закон 1997 года «О свободе совести» признает особую роль православия, но одновременно уважает ислам, буддизм, иудаизм как часть исторического наследия России. Это обеспечило символическую основу для памяти о России как о многоконфессиональной цивилизации, где ислам считается совершенно «своим» — при условии, что он встроен в государственные институты.

Татарстан и Болгар: ислам как наследие

Самая разработанная линия политики памяти об исламе связана вовсе не с хаджем, а с Волго-Уральским регионом. Юбилей 1100-летия принятия ислама Волжской Булгарией в 2022 году получил федеральный статус, оргкомитет возглавил Марат Хуснуллин. В официальных итогах говорилось, что юбилей укрепил межрелигиозный мир, сплотил умму и повысил авторитет России в исламском мире.

Это классическая политика памяти. Ислам здесь — древний и легитимный компонент российской истории. Волжская Булгария — точка происхождения «российского ислама», Болгар — сакральная география, а юбилей — инструмент, соединяющий внутреннюю идентичность с внешней политикой. Исследователи (Аллен Франк, Маттео Бенусси) показывают двойной процесс: ислам получает видимость и легитимность как наследие, но «избыточная» повседневная религиозность часто вызывает настороженность.

К слову. Современный хадж как объект политики памяти изучен слабее, чем имперский хадж или булгарское наследие. Историография отличная, исследований по исламской памяти немало, но прямой связки «хадж сегодня — память — российская идентичность — внешняя политика» пока не хватает. Кто возьмется? Кто объявит монополию на этот пласт исследований?

@inmemorych

Мечеть имени Зелимхана Кадырова: как семейная память становится городской архитектурой

В Грозном построят мечеть имени Зелимхана Кадырова — старшего сына Ахмата-Хаджи Кадырова и старшего брата Рамзана Кадырова. Объект появится в новом районе имени Владимира Путина.

Мы тут с Аббазом Осмаевым в бородатые годы написали небольшую статью «Коммеморативные практики в современной Чеченской Республике», где указывали еще в 2023-м, что мечети называются именами не только известных богословов и религиозных деятелей, но и людей из окружения главы республики, политиков, бизнесменов либо их родственников.

По данным мэрии Грозного и чеченских государственных СМИ, здание сможет принять более 6 тысяч верующих, а вместе с прилегающей территорией — до 30 тысяч. Главная деталь проекта — купол. Его площадь составит 15 250 кв. метров, диаметр — 70 метров. Это будет крупнейший по площади купол среди мечетей стран СНГ. Проект предусматривает шесть минаретов. Фасады и минареты планируют облицевать белым мрамором по базальтовому основанию.

Рядом с мечетью строится пешеходный мост длиной 230 метров и шириной 17 метров. Он должен соединить бульвар имени Ахмата-Хаджи Кадырова с мечетью имени Зелимхана Кадырова. Случайность? Отнюдь.

Возникает городская мемориальная ось. Район имени Владимира Путина, бульвар имени Ахмата Кадырова, мечеть имени Зелимхана Кадырова. Городское пространство собирается вокруг имен, через которые современная Чечня описывает власть, преемственность и постконфликтное восстановление.

Кто такой Зелимхан Кадыров?

Он был старшим сыном первого президента Чечни Ахмата-Хаджи Кадырова и старшим братом Рамзана Кадырова.

В публичной биографии он заметно уступает отцу и брату. В сообщениях начала 2000-х он фигурировал как старшина спецроты МВД. Фигурой первого ряда он не стал, однако в нынешнем мемориальном поле Чечни его образ получил другое значение.

Зелимхан Кадыров умер 31 мая 2004 года, менее чем через месяц после гибели Ахмата-Хаджи Кадырова 9 мая 2004 года. Официально причиной смерти называли острую сердечную недостаточность. В материалах того периода упоминалась тяжелая авария в октябре 2003 года, после которой он полностью не восстановился.

В официальной риторике Зелимхан описывается как «достойный сын», «верный соратник», человек, который был рядом с Ахматом-Хаджи Кадыровым в сложные годы. Рамзан Кадыров в публикациях подчеркивал, что брат был верен делу отца и посвятил себя борьбе с ваххабизмом. Образ Зелимхана здесь связан с главным основанием современной официальной памяти Чечни — с нарративом о переходе от войны к порядку, от вооруженного хаоса к восстановлению, от радикализма к государственному исламу.

Имя Зелимхана Кадырова уже присутствует в религиозной инфраструктуре республики. В 2010 году в Центарое открыли школу хафизов имени Зелимхана Кадырова. В мероприятии участвовали Рамзан Кадыров, представители правительства, муфтий Чечни и религиозные деятели.

Отдельная линия — дети Зелимхана. В официальных сообщениях Рамзан Кадыров не раз говорил, что брат «оставил после себя достойных детей». Хамзат Кадыров в биографических справках связан со школой хафизов имени Зелимхана Кадырова. Так память о Зелимхане выходит за рамки личной утраты и превращается в сюжет о продолжении рода.

Поэтому новую мечеть в Грозном не следует рассматривать только как религиозный объект. Это часть широкой политики памяти, где семейная история Кадыровых закрепляется через городскую топонимику, исламские институты, мосты, бульвары и крупные архитектурные доминанты.

Показательно и изменение масштаба проекта. В январе 2024 года официальные сообщения говорили о строительстве 12 мечетей в Чечне. Одна из двух грозненских мечетей должна была получить имя Зелимхана Кадырова и принять около 3 тысяч человек. Финансирование религиозных объектов связывали с Региональным общественным фондом имени Ахмата-Хаджи Кадырова.

К июню 2026 года речь уже идет о мечети на более чем 6 тысяч человек внутри и до 30 тысяч с прилегающей территорией. Проект вырос из районного религиозного объекта в крупный мемориальный градостроительный символ.

@inmemorych

Имя в камне: где заканчивается память и начинается политика памяти

Вдогонку к предыдущему посту подъехала объяснительная бригада. Мы тут с Аббазом Осмаевым провели телефонные консультации Москва-Грозный. Я у него уточнила, справедливо ли это все называть садакой джария — строительство мечети и именование ее именем родственника главы. Моя линия рассуждения верна. Рассказываю предельно понятно.

В строгом богословском смысле в исламе центр тяжести — польза для умершего, молитва за него и продолжающееся доброе дело. «Камень» важен уже как культурная и политическая форма: мечеть, школа, мост, источник воды, медресе или иной объект превращают память о человеке в видимую, долговременную и общественно полезную инфраструктуру.

В исламской логике ключевое понятие — садака джария, непрерывная милостыня. В хадисе говорится: после смерти человека его дела прекращаются, кроме трех вещей — продолжающейся милостыни, полезного знания и праведного потомка, который молится за него. Поэтому строительство мечети или школы в память об умершем родственнике воспринимается как дело, польза от которого продолжается после смерти.

Отсюда и смысл мечети имени умершего. Верующие приходят туда на молитву, учатся, участвуют в религиозной жизни. Каждый такой акт может символически связываться с благим делом, сделанным от имени покойного или в его память. В хадисной традиции отдельно подчеркивается высокая значимость строительства мечети ради Аллаха.

Само называние мечети именем человека в исламской правовой традиции, как правило, не считается запретным. Допустимым считается вариант, когда имя служит для различения, памяти о благотворителе, строителе, ученом или праведном человеке, а поклонение остается обращенным только к Аллаху. В качестве аргумента обычно приводят раннюю практику именования мечетей по месту, племени или людям, например, мечеть Бану Рузайк.

Но здесь есть важная граница. В суннитской традиции неоднозначно воспринимается роскошное строительство над самой могилой: в хадисе из «Сахих Муслим» говорится о запрете штукатурить могилы, сидеть на них и возводить над ними строения. Поэтому с точки зрения религии достойнее выглядит формат общественно полезного объекта — мечети, школы хафизов, фонтана, дороги, моста, больницы.

Есть и другая граница. Имя не должно превращаться в форму самопрославления, политического культа или чрезмерного возвеличивания умершего. В фетвах оговаривается, что строительство мечети, колодца или сиротского дома от имени умершего допустимо, а награда может быть посвящена ему. При этом демонстративное вынесение имени жертвователя считается нежелательным, если за ним видны тщеславие или стремление подчеркнуть статус. В фетвенной практике встречается позиция, согласно которой мечеть может быть названа по имени человека, передавшего землю или имущество под религиозный объект. При этом желательно, чтобы название не вызывало споров внутри общины.

В чеченском случае к этому добавляется родовая и политическая логика. Увековечить родственника в мечети — значит показать, что его имя включено в сакральную географию республики.

В случае Зелимхана Кадырова особенно важно, что мечеть строится в районе имени Владимира Путина и связывается мостом с бульваром имени Ахмата-Хаджи Кадырова. Получается мемориальная ось, о которой я писала выше: федеральная власть, основатель нынешней чеченской политической модели, семейная память Кадыровых и исламская инфраструктура.

Поэтому в исламском и чеченском контексте «увековечить в камне» означает не просто поставить памятник. Это способ перевести личную утрату в общественно видимое благо, а семейную память — в устойчивую часть городской и религиозной повседневности. Именование мечети в честь человека может быть допустимым, но политический смысл возникает из очень непростого для широкого понимания контекста.

@inmemorych

Панорама в огне и переход от музейного к политическому

По информации Михаила Развожаева, беспилотник самолетного типа нанес удар по зданию панорамы «Оборона Севастополя 1854–1855 годов». Губернатор назвал этот объект одним из главных символов города-героя, сообщил о четвертом ранге пожара и уточнил, что к тушению привлечены 83 человека и 22 единицы техники. По его словам, знаменитое полотно Франца Рубо «практически уничтожено».

Однако сотрудники музея-заповедника внесли важное уточнение: подлинные фрагменты картины Рубо, которые представляют собой историческую ценность, не пострадали, поскольку в здании их не было. Внутри находилось полотно, созданное в 1954 году группой советских художников во время послевоенного восстановления панорамы. Это нисколько не умаляет масштаба ущерба, но существенно корректирует детали произошедшего.

Чтобы понять значимость события, стоит вспомнить, что представляет собой этот объект. Панорама расположена на Историческом бульваре — на месте бывшего четвертого бастиона. И это принципиально важно, потому что музей не вынесен в нейтральное выставочное пространство, а буквально встроен в реальную топографию обороны Севастополя времен Крымской войны.

Оборона города длилась с 13 сентября (25 по новому стилю) 1854 года по 27 августа (8 сентября) 1855 года. Решение о создании панорамы было принято в 1901 году — к пятидесятилетию обороны. Заказ получил художник Франц Рубо, специально для картины возвели здание на Историческом бульваре, и 14 мая (27 по новому стилю) 1905 года состоялось торжественное открытие.

Но на этом история памяти не заканчивается — начинается советский ее пласт. 25 июня 1942 года, в разгар Великой Отечественной войны, здание панорамы загорелось после артобстрела. Полотно пришлось разрезать на части, однако удалось спасти 86 фрагментов. Восстановленная панорама вновь распахнула двери 16 октября 1954 года — к столетию первой обороны Севастополя.

Именно поэтому сегодняшний пожар почти автоматически вписывается в давнюю мемориальную схему: осада, огонь, чудом спасенные фрагменты, возрождение и возвращение символа. Развожаев уже использовал эту риторику, назвав историю панорамы «летописью вечного возрождения» и пообещав восстановить здание.

Вся символика этого места держится на трех неразрывных уровнях.

Первый — само место. Исторический бульвар и бывший четвертый бастион превращают панораму в часть реальной линии обороны.

Второй — художественная форма. Панорамная живопись создает полный эффект присутствия: зритель оказывается внутри визуальной реконструкции штурма, который произошел 6 июня (18 по новому стилю) 1855 года. Среди персонажей — хирург Пирогов, легендарный матрос Кошка, Даша Севастопольская, адмирал Нахимов и генерал Хрулев.

Третий — неразрывная преемственность. Имперская панорама 1905 года, пожар 1942 года, советское восстановление 1954 года и нынешний статус федерального объекта культурного наследия. Один музей связывает воедино Крымскую войну, Великую Отечественную и современный Севастополь.

Итак, поврежден не просто рядовой музейный объект. Повреждено пространство, которое уже больше века производит и тиражирует образ Севастополя как города обороны, пожара, утраты и неизбежного восстановления. Для современной России панорама служит визуальным аргументом, подтверждающим глубину русской исторической памяти в Крыму. Она связывает Черноморский флот, события Крымской войны, советское возрождение и почетный статус Севастополя как города-героя. Поэтому предстоящая реставрация почти наверняка выйдет за рамки исключительно музейной задачи. Для государства это будет масштабный политико-мемориальный проект, за которым стоит наблюдать именно с точки зрения политики памяти.

@inmemorych

Чечня как оружие памяти: зачем Foreign Policy возвращает 1990-е

К вопросу о том, почему memory studies — занятие не для историков и культурологов. И к вопросу, зачем я занимаюсь Чечней.

Foreign Policy 4 июня опубликовал статью под заголовком «Вторая крупнейшая головная боль Владимира Путина». Автор Кристиан Кэрил прогнозирует кризис преемственности в Чечне и допускает, что уход Рамзана Кадырова способен запустить борьбу элит, кровную месть и новый вооруженный конфликт.

Вывод сформирован уже в подзаголовке. Чечня названа будущим «болотом», которое должно отвлечь российские силы от Украины. Прошлое республики используется как доказательство неизбежной нестабильности.

Главный прием FP — выстроить прямую линию от чеченских войн к украинскому конфликту. Я об этом ранее писала в канале. Приход Владимира Путина к власти связывается с подавлением чеченского сепаратизма, а действия российской армии в Чечне объявляются предшественником современной военной политики Москвы. Все вроде бы в западной парадигме.

Различия между конфликтамии и их периодизацией при этом почти исчезают. Статус Чечни внутри России, роль радикальных исламистских группировок, внутренний раскол чеченского движения и международная ситуация конца 1990-х годов остаются совершенно за рамками. Прошлое превращается в иллюстрацию к заранее сформулированному тезису.

Отдельная линия статьи связана с Украиной. FP напоминает, что Верховная рада в 2022 году признала Чеченскую Республику Ичкерия* «временно оккупированной». Автор пишет, что Киев стремится поддерживать противников Кадырова, рассчитывая создать для России дополнительный внутренний фронт.

С точки зрения политики памяти это важный момент. Ичкерия возвращается из исторического прошлого в действующую международную повестку. Память о войнах, депортациях и сепаратистском проекте становится инструментом давления на государство-противника. Эмигрантские структуры получают внешнюю легитимацию, а незавершенная война за независимость вновь подается как возможный политический сценарий.

Для описания самой Чечни FP использует лексику политической архаики. В тексте появляются «трон», «регент», «королевство», кланы и кровная месть. Республика предстает личным владением одной семьи, где порядок держится на силе правителя.

Такая рамка намеренно сужает картину. Из нее исчезают федеральные институты, региональная бюрократия, силовые ведомства, религиозные структуры и элитные группы, которые тоже будут участвовать в любом транзите власти. Общество сводится к родству, страху и накопленной мести.

Почти отсутствует и современная политика памяти самой Чечни. За два десятилетия здесь был создан официальный нарратив о завершении войны, восстановлении Грозного, роли Ахмата Кадырова и союзе с федеральным центром. В этой версии прошлого лояльность России объясняется опытом разрухи 1990-х годов и обещанием не допустить повторения войны.

FP такая конструкция ну очень неудобна. Для прогноза о будущем взрыве нужна Чечня, где мир поддерживается исключительно личной властью Кадырова.

В статье есть фактическое ядро. Чеченская система действительно персонализирована, родственники главы республики получают высокие должности, вопрос преемственности остается открытым. Однако FP превращает обозначенные риски в почти готовый сценарий новой войны.

Перед нами пример борьбы за будущее через интерпретацию прошлого. Американское издание возвращает Чечню в образе незавершенного конфликта России, Украина получает роль внешнего покровителя ичкерийского проекта, а память о войнах становится политическим ресурсом.

Foreign Policy участвует в борьбе за нарративы и сценарии развития событий в Чеченской Республике, заранее распределяя исторические роли и линии нового конфликта. И все подается западной аудитории.

* — деятельность организации «Чеченская республика Ичкерия» в России признана террористической.

@inmemorych

Гюмри: зачем с мемориала «Мать Армения» сорвали названия городов-героев

В ночь на 10 июня неизвестные повредили мемориальный комплекс «Мать Армения» в Гюмри. С памятных плит сорвали золотистые буквы, из которых были составлены названия городов-героев Великой Отечественной войны. Утром сотрудники коммунальной службы обнаружили их в мусорных контейнерах на территории комплекса.

Буквы вырывали с силой. На каменных основаниях остались отверстия, сколы и другие повреждения. При этом размещенные рядом пятиконечные звезды злоумышленники не тронули. Городские специалисты начали сортировать найденные элементы, чтобы восстановить надписи.

Мэрия Гюмри сразу обратила внимание на важную деталь. Буквы изготовлены из недорогого материала и не представляют ценности для перепродажи. Их оставили рядом с мемориалом. Поэтому версия кражи ради заработка выглядит маловероятной. Характер действий указывает на демонстративное уничтожение надписей.

11 июня полиция направила сообщение о происшествии в Следственный комитет Армении. Представитель МВД Нарек Саргсян сообщил, что устанавливаются обстоятельства случившегося и личности причастных. Правоохранительные органы проверяют разные версии и допускают провокационный характер акции. По состоянию на 12 июня (День России, к слову) о задержаниях и установленном мотиве официально не сообщалось.

Мэрия Гюмри рассматривает происшествие как оскорбление памяти армян, участвовавших в Великой Отечественной войне. В муниципалитете также предположили, что акция могла быть направлена на ухудшение армяно-российских отношений. Пока это остается политической версией, которую следствие не подтвердило.

Посольство России в Армении выступило с более жестким заявлением. Дипломатическая миссия назвала случившееся умышленной атакой на общую историческую память и попыткой надругательства над Великой Победой. Посольство ожидает официальной оценки со стороны властей Армении, установления виновных и принятия мер, способных предотвратить повторение подобных инцидентов.

Выбор объекта придает происшествию особый смысл. Мемориал «Мать Армения» был открыт в Ленинакане 9 мая 1975 года, к 30-летию Победы. Он посвящен жителям города, погибшим в годы войны. Двадцатиметровая фигура возвышается над 21-метровым постаментом. Комплекс пережил разрушительное землетрясение 1988 года и сохранился как одно из главных мест городской памяти.

У мемориала проходят мероприятия 9 Мая, сюда приходят ветераны и их потомки. От комплекса также провожали новобранцев в армянскую армию. Поэтому «Мать Армения» связана одновременно с советским прошлым, семейной памятью жителей Гюмри и современными государственными ритуалами Армении.

Сорванные названия городов-героев представляли общую географию Победы. Они связывали армянский мемориал с памятью о сражениях, участниками которых были жители разных республик Советского Союза. Удаление этих названий затрагивает весь символический каркас комплекса.

Теперь происшествие уже стало частью политического спора о прошлом. Российская сторона говорит об атаке на общую Победу. Городские власти Гюмри подчеркивают армянский вклад в разгром нацизма и опасность провокации. Следствию предстоит установить, являлось ли случившееся сознательной политической акцией, проявлением радикального неприятия советского наследия или демонстративным вандализмом без организованного заказчика.

@inmemorych

Трамп в день флага: как личный юбилей стал частью американского мифа

Сегодня Дональду Трампу исполнилось 80 лет — и даже сама дата работает на его политическую мифологию.

14 июня в США отмечают День флага. В этот день в 1777 году Континентальный конгресс утвердил Stars and Stripes. В тот же день, но в 1775-м, была создана Континентальная армия. Поэтому день рождения Трампа почти идеально ложится в американский календарь патриотической памяти.

До Белого дома он был миллиардером, телегероем и брендом. The Apprentice стартовал в 2004 году, а Trump Organization стала частью массовой культуры еще до его политического взлета.

Его партийная биография тоже была...подвижной. С конца 1980-х Трамп успел быть республиканцем, сторонником Independence Party, демократом, снова республиканцем, беспартийным и снова республиканцем. Деньги он перечислял политикам по обе стороны партийного фронта.

В 2016 году его кампания многим казалась политическим шоу. Но шоу стало технологией власти. Трамп выиграл Коллегию выборщиков: 304 голоса против 227 у Хиллари Клинтон. Он превратил лозунг Make America Great Again в форму политики памяти — обещание вернуть страну к воображаемому «золотому веку», где флаг, армия, граница и сильный лидер собираются в одну помпезную иллюстрацию.

Его президентство действительно выглядело как реалити-шоу: скандалы-интриги-расследования, кадровые конфликты, прямое управление повесткой через соцсети. Даже твиты стали частью президентского архива: Национальный архив США хранит официальные аккаунты его администрации как государственные записи!

После поражения в 2020 году казалось, что карьера окончена. Были импичменты, расследования и уголовное дело в Нью-Йорке. В мае 2024 года присяжные признали Трампа виновным по 34 пунктам о фальсификации деловой отчетности. Но этот вердикт не разрушил его политический миф. Для сторонников он стал доказательством преследования, для противников — символом угрозы правовому государству.

В 2024 году Трамп вернулся: 312 голосов выборщиков против 226 у Камалы Харрис и 77,3 млн голосов избирателей. Так он стал вторым после Гровера Кливленда президентом США с двумя непоследовательными сроками — и первым президентом, пришедшим в Овальный кабинет после уголовной felony conviction.

В этом и заключается главный конфликт памяти вокруг Трампа. Для одних он символ возвращения Америки. Для других — подставьте что угодно. Но к карточке к этому посту я старалась сделать Трампа идеальным для наглядности и поддержания политического мифа о его личности.

@inmemorych

15 июня в Азербайджане отмечают День национального спасения

Не смогла я пройти мимо интересных геополитических изменений на постсоветском пространстве. С точки зрения политики памяти.

Читаем. Президент Турции Реджеп Тайип Эрдоган поздравил азербайджанский народ с Днем национального спасения. Для Баку это один из ключевых элементов современной государственной мифологии. Без обид на слово "мифология", поскольку она есть у каждого государства.

Праздник связан с 15 июня 1993 года. В этот день Гейдар Алиев был избран председателем Верховного Совета Азербайджана. Официальная трактовка в Баку строится вокруг идеи спасения государственности. Страна тогда находилась в остром политическом кризисе, на фоне войны, внутренних конфликтов, угрозы гражданского противостояния и потери управляемости.

Только 27 июня 1997 года Милли Меджлис объявил 15 июня Днем национального спасения азербайджанского народа. Документ был подписан Гейдаром Алиевым. Сейчас этот день входит в перечень официальных праздников Азербайджана и является выходным.

Неудивительно, что отмечают его прежде всего через государственный ритуал памяти. Руководство страны возлагает цветы к могиле Гейдара Алиева в Аллее почетного захоронения в Баку. В регионах проходят конференции, памятные собрания, концерты, показы фильмов, выставки и мероприятия у памятников Алиеву.

В 2026 году Национальная библиотека Азербайджана представила виртуальную выставку о Дне национального спасения. В Габале и Шемахе прошли районные мероприятия с участием местных властей, ветеранов, семей погибших, представителей общественности и структур правящей партии.

Давайте посмотрим на это глазами хитрых политиков, которые используют память для соединения прошлого с политическим настоящим. 15 июня 2021 года в Шуше была подписана Шушинская декларация о союзнических отношениях Азербайджана и Турции. Поэтому поздравление Эрдогана каждый год звучит как гротескное напоминание о связке двух символов: возвращения Гейдара Алиева к власти и нынешнего азербайджано-турецкого союза.

@inmemorych

Ататюрк возвращается в Ташкент

В Ташкенте вновь появится улица имени Мустафы Кемаля Ататюрка. Решение закреплено постановлением президента Узбекистана от 15 июня 2026 года. Имя основателя Турецкой Республики получит часть улицы Абдуллы Кадыри в Яшнабадском районе, рядом со строящейся Аллеей узбекско-турецкой дружбы.

У городской топонимики слишком длинная память. Названия улиц живут в адресах, маршрутах, документах, навигаторах и бытовой речи. Через них государство незаметно расставляет смысловые акценты.

У имени Ататюрка в Ташкенте уже случилась своя биография. В 1990-е годы такая улица существовала в центре города. До этого она носила имя Кирова, еще раньше называлась Ирджарской. В 2011 году ее переименовали в Зарафшан. Турецкий символ тогда ушел с городской карты, уступив место более нейтральному названию, связанному с локальной городской средой.

Сегодня возвращение Ататюрка происходит в другой политической атмосфере. За последние годы Узбекистан заметно усилил турецкое направление. Немного политики и экономики. В июне 2024 года в Анкаре прошло третье заседание Узбекско-турецкого совета стратегического сотрудничества высокого уровня. Официальный сайт президента Узбекистана сообщал о росте торговли в 1,5 раза, числа совместных предприятий в 2 раза, турецких инвестиций в 2,5 раза, 90 авиарейсах в неделю и цели довести двустороннюю торговлю до 5 млрд долларов.

Анкара стала важным партнером в торговле, образовании, транспортных проектах, культурной дипломатии и общетюркской повестке. И вы, конечно же, обратили внимание на то, что улица рядом с Аллеей узбекско-турецкой дружбы выглядит неслучайностью?

Такая работа шла постепенно. В феврале 2025 года хоким Ташкента Шавкат Умурзаков обсуждал с послом Турции Олганом Бекаром расширение турецкой школы, создание турецкого сада и присвоение одной из улиц имени Ататюрка. В июне 2025 года хокимият вынес вопрос на обсуждение жителей. Предложение поступило от Яшнабадского района в городскую комиссию по наименованию и переименованию географических объектов. Голосование проходило с 5 по 19 июня.

Фигура Ататюрка для такого "турецкого захода" выбрана закономерно. В турецкой памяти он связан с республиканской государственностью, модернизацией, суверенным политическим проектом и выходом из имперской инерции. Для Узбекистана, который выстраивает постсоветскую идентичность и расширяет внешнеполитический маневр (а это делают все государства региона), данный образ позволяет говорить с Турцией языком истории (прошлого) и государственной символики. То есть общим языком.

Возвращение Ататюрка на карту Ташкента отражает значительный сдвиг в символической географии Центральной Азии. Советские названия отступают, ранние постсоветские решения пересматриваются, новые партнерства получают место в городской памяти. Ташкент заново вписывает Ататюрка в свой городской текст. Теперь это символ нынешнего узбекско-турецкого сближения, тюркской связности и самостоятельного выбора памяти.

@inmemorych

Общий тюркский алфавит в Центральной Азии

В Астане почти незаметно прошло четвёртое заседание Комиссии по общему тюркскому алфавиту. На выходе — рекомендованные варианты алфавитов для казахского и кыргызского языков на базе единой 34-буквенной системы.

Все это пока носит характер рекомендации. Последнее слово остаётся за властями Казахстана и Киргизии.

Общий тюркский алфавит утвердили в Баку в сентябре 2024 года. Создатели не скрывают, что опирались на проект 1991‑го — того момента, когда после распада СССР открылась возможность выйти из советской языковой рамки. Сегодняшний процесс идёт иначе, поскольку его форсируют Тюркская академия, Организация тюркских государств, национальные лингвистические институты и цепочка экспертных встреч.

Любопытно, что новую графику начали внедрять через литературу. На общем алфавите уже напечатаны «Слова назидания» Абая и «Белый пароход» Айтматова. Это тонкий политический ход, поскольку у населения создаётся ощущение, будто письменность не вводят сверху, а возвращают на естественное место.

В Казахстане такой подход ложится на давно начатый курс. Астана больше десяти лет обсуждает переход с кириллицы на латиницу, перебрала десятки вариантов, готовит словари, орфографию, методички. Для неё латинизация — не только тюркская интеграция, но и способ дистанцироваться от советского языкового наследства, укрепить статус казахского и обновить национальную идентичность. Последнее — важно для Токаева, но о политике ни слова.

С Киргизией картина несколько иная. Официального решения о латинице нет. Жапаров называл этот разговор преждевременным и настаивал на развитии госязыка на кириллице. В стране, где и без того хватает проблем с качеством образования, владением кыргызским, ролью русского и региональными разрывами между регионами, резкая смена графики рискует не сплотить, а перегрузить и школу, и госаппарат, и медиа.

Если Бишкек когда‑нибудь решится, ему не придётся изобретать алфавит с нуля — он сможет взять наднациональный стандарт, уже согласованный по тюркской линии.

Неожиданно, но в этом сюжете очевидно присутствие Турции. Анкара годами выстраивает связи с Центральной Азией через образование, ТЮРКСОЙ, Тюркскую академию, университеты, гранты и риторику «тюркского мира». Общий алфавит — инструмент более глубокий, нежели политические декларации.

Однако сводить дело к диктату Анкары было бы значительным упрощением. Казахстан и Киргизия — отнюдь не пассивные объекты. У каждой свои собственные мотивы, расчёты элит и риски.

Тем не менее возникает более общий вопрос. Когда алфавит продвигается через наднациональные институты, он совершенно незаметно задаёт новую систему культурных координат. Национальное начинают объяснять через «общетюркское», а собственная языковая традиция встраивается в более крупный символический проект. Для сильного государства это ресурс. Для страны со слабой образовательной базой — риск попасть в зависимость от внешних методик, учебников и культурной повестки.

Алфавит всегда про память и политику. Кириллица в регионе — это советский архив, русскоязычная наука, привычка нескольких поколений. Латиница — образ модернизации, разрыва с советским прошлым, цифрового удобства и включения в «тюркский мир».

Общий алфавит работает как мягкий, но очень глубокий интеграционный инструмент. Он действует не принуждением, а последовательным созданием новой нормы. Ведь вопрос о буквах постепенно становится вопросом о том, каким будет политическое воображение всего региона.

@inmemorych

Турция переименовала Центральную Азию в Туркестан. Что и следовало ожидать.

Разложу по пунктам.

1. Это часть образовательной реформы Türkiye Yüzyılı Maarif Modeli. В материалах Минобразования Турции говорится, что в новых программах отказываются от "анахроничных и научно ошибочных" понятий; в качестве примера прямо указан переход от Orta Asya к Türkistan.

2. Термин "Туркестан" встроен в учебные задания. В программе для 6-го класса ученикам предлагается показывать границы Туркестана на физической карте Азии и изучать ранние тюркские государства в этой рамке.

3. "Карта тюркского мира" опубликована официально. На сайте Совета по образованию и воспитанию Минобразования Турции есть карта Türk Dünyası Haritası. Она делит пространство на независимые тюркские государства, тюркские республики/регионы и тюркские сообщества. Там перечислены, в частности, Гагаузия, Карачаево-Черкесия, Кабардино-Балкария, Дагестан, Чувашия, Татарстан, Башкортостан, Каракалпакстан, Алтай, Хакасия, Тува, Саха/Якутия, Синьцзян-Уйгурский автономный район и другие зоны. Чувствуете?

4. Переименование — часть полновесной линии Организации тюркских государств. Турецкий МИД позиционирует ОТГ как механизм сотрудничества государств, связанных общей историей, языком и культурой, а в саму организацию входят Турция, Азербайджан, Казахстан, Кыргызстан и Узбекистан, а Туркменистан, Венгрия и Турецкая Республика Северного Кипра имеют статус наблюдателей.

5. Переименование укладывается в пересмотр исторического словаря. В турецких материалах встречаются формулы «нападения крестоносцев», «европейская колониальная деятельность», «необоснованные армянские претензии», «Mavi Vatan» и «море Островов» вместо Эгейского моря. Я уже об этом писала выше.

6. Общие учебники тюркского мира готовились не один год. Международная тюркская академия указывает, что проект общих учебников по тюркской истории, литературе и географии реализовывался в 2015–2023 годах. ОТГ отдельно подчеркивала задачу включить эти материалы в национальные образовательные системы.

7. В Центральной Азии реакция не однородна. В таджикском экспертном поле это воспринимают особенно болезненно, поскольку Таджикистан не является тюркской страной, а термин «Туркестан» выглядит как вытеснение иранско-персидского пласта истории региона. Издание Azattyq Asia приводит резкую реплику таджикского историка Абдували Шарифзода о том, что при такой логике Турцию можно было бы называть Восточным Римом или Византией. Было бы неплохо.

8. Я отправилась сразу смотреть современную "историографию". Российский экспертный дискурс перевел это все на язык безопасности. Монография «Мифологемы пантюркизма и безопасность России и Евразии в XXI веке» рассматривает пантюркизм как долгосрочный вызов. В публичных комментариях авторы говорят о «пяти волнах» пантюркизма за последние 150–170 лет. Это не нейтральное описание турецкой образовательной реформы, а российская секьюритизированная рамка, но она показывает, как подобные карты могут читаться в Москве.

@inmemorych

Репарации вместо «помощи развитию»: почему спор Германии и Намибии не закрыт (часть 1)

Сегодня подвезли новостей из колониального дискурса и начала XX века. Поговорим о геноциде, репарациях и времени для их требования.

Намибия снова вывела в публичное поле вопрос репараций за геноцид гереро и нама. Формально Германия уже сделала то, чего от неё десятилетиями добивались потомки жертв: признала массовое уничтожение 1904–1908 годов геноцидом и согласилась просить прощения. Но именно после этого конфликт перешёл в сложную фазу. Теперь спор о том, как его компенсировать.

В 1904 году, после восстания овакереро против германской колониальной власти в Юго-Западной Африке, генерал Лотар фон Трота издал приказ об уничтожении гереро. В 1905 году аналогичная логика насилия была применена к нама. В официальной речи президента Намибии в День памяти геноцида названы две ключевые даты: 2 октября 1904 года — приказ против овакереро, и 22 апреля 1905 года — приказ против нама. В той же речи говорится о более чем 100 тыс. убитых, концентрационных лагерях, голоде и вывозе черепов в Германию для псевдонаучных исследований.

В международной историографии и СМИ чаще встречается политкорректная оценка: около 65 тыс. овакереро и 10 тыс. нама, всего примерно 75 тыс. человек. Если вчитаться в зарубежные СМИ, то эти события часто называют первым геноцидом XX века. Разница в цифрах связана не столько с отрицанием масштаба, сколько с разными методиками подсчёта: прямые убийства, гибель в пустыне, смертность в лагерях, демографический провал и разрушение общинных структур.

Смотрим и разбираем дальше.

В 2021 году Германия сделала исторический шаг. МИД ФРГ заявил, что события германского колониального периода теперь будут официально называться геноцидом. На тот момент министр иностранных дел Хайко Маас сообщил, что Германия попросит у Намибии и потомков жертв прощения и выделит 1,1 млрд евро на программу восстановления и развития. Но в том же заявлении была заложена главная причина нынешнего конфликта: Берлин подчеркнул, что из этой программы нельзя выводить юридические требования о компенсации. Что означает этот набор слов?

Германия признала историческую и морально-политическую ответственность, но не признала юридическую обязанность платить репарации. В официальном ответе правительства ФРГ спецдокладчикам ООН эта позиция сформулирована ещё круче: Берлин указывает, что Конвенция о геноциде была принята в 1948 году и не имеет обратной силы, поэтому Германия не считает себя юридически ответственной по современному международному праву за события 1904–1908 годов. Прочитайте еще раз. Отсюда потрясающая классическая немецкая формула: признание, извинение, финансирование проектов — но не репарации в строгом правовом смысле.

Именно такую конструкцию Намибия сейчас фактически оспаривает. Фестус Катуна Мбандека, генеральный прокурор Намибии (=главный юридический советник правительства), уже в 2024 году на площадке Комитета ООН по правам человека представлял линию Виндхука. Германия должна признать геноцид, принести извинения и предоставить репарации жертвам. Намибийская делегация отдельно подчёркивала, что никакая сумма не способна исцелить нанесённые раны, но вопрос истины, справедливости и возмещения остаётся открытым.

В 2026 году президент (женщина) Намибии Нетумбо Нанди-Ндайтва подтвердила ту же линию уже в нашей с вами любимой мемориальной рамке. В обращении ко Дню памяти геноцида она заявила, что Намибия вместе с пострадавшими общинами продолжит взаимодействие с Германией до тех пор, пока вопросы геноцида, извинения и репараций не будут доведены до справедливого и содержательного завершения.

@inmemorych

Репарации вместо «помощи развитию»: почему спор Германии и Намибии не закрыт (часть 2)

Начало здесь.

Немецкое предложение выглядит значительным только на первый взгляд обывателя. Ведь 1,1 млрд евро должны быть распределены на 30 лет — в среднем около 36,7 млн евро в год. Из этой суммы 50 млн евро предполагается направить на примирение, память, исследования и образование. Остальное же — на проекты в семи регионах, связанных с проживанием гереро и нама: земельную реформу, сельское хозяйство, водоснабжение, энергетику, инфраструктуру и профессиональное образование. То есть чтобы закрыть базовые потребности регионов.

Для Германии это — безусловный компромисс, поскольку деньги идут целевым образом в пострадавшие регионы, но юридически оформляются вовсе не как компенсация за преступление, а как программа развития. Для Намибии и особенно для части представителей гереро и нама это принципиально недостаточно. Репарации — не сумма (говорят они и давят тем самым). Нужно понимать, что Намбилия хочет признания причинно-следственной связи между колониальным насилием, утратой земли, разрушением политических структур, бедностью и сегодняшним положением общин. Хитро? Умно? И очень в духе политики памяти современности.

Отдельный конфликт связан с представительством. Спецдокладчики ООН обращали внимание, что переговоры 2015–2021 годов велись преимущественно между правительствами Германии и Намибии, тогда как часть традиционных структур гереро и нама считала своё участие недостаточным. В их оценке, двусторонняя межгосударственная сделка не может заменить прямое и содержательное участие общин, которые являются потомками жертв.

Про недавние местные источники я тоже не забыла. В 2025 году The Namibian писала о судебном оспаривании совместной декларации 2021 года. Движение Landless People’s Movement, Ovaherero Traditional Authority и Nama Traditional Leaders Association добивались пересмотра подхода, утверждая, что Германия должна отвечать за преступления, а не оставаться в положении внешнего донора. Мбандека при этом заявлял, что государство не защищает Германию и не оправдывает геноцид, а участвует в юридическом процессе по вопросам юрисдикции и применимости норм права.

К слову. Намибия в 2024 году официально установила 28 мая Днём памяти геноцида, а в 2025 году впервые отметила его как государственный день памяти. Дата выбрана ни разу не случайно. Она связана с закрытием концентрационных лагерей германской колониальной администрацией. Тем самым Виндхук фактически институционализирует память о геноциде как часть национального календаря и государственной идентичности.

Возвращение человеческих останков также остаётся частью политики памяти. Германия уже проводила церемонии репатриации останков, вывезенных в колониальный период. МИД ФРГ признавал, что останки были незаконно вывезены и использовались в псевдонаучных целях. Но даже такие жесты не закрывают вопрос о системном возмещении ущерба.

@inmemorych

Коммунизм как американская память об угрозе

Твит Трампа о коммунизме как «величайшей угрозе» звучит по-трамповски резко, но в американской политической культуре она не выглядит случайной. Это отнюдь не новая тема, а старая матрица, которую снова включили в текущую внутриполитическую борьбу.

В США коммунизм почти никогда не воспринимался только как экономическая теория или партийная идеология. В политике памяти он давно стал образом анти-Америки. Через него объясняли, что США считают своими духовными ценностями основами: частную собственность, религиозную свободу, конституционный порядок, индивидуальную ответственность, право на политическую конкуренцию.

Первая версия этого образа появилась после Первой мировой войны. Во время «красной паники» коммунизм буквально описывали как иностранную заразу, заговор, криминальную угрозу и попытку разрушить государство изнутри. Это был язык страха перед революцией, мигрантами, профсоюзами, анархистами, большевиками. Уже тогда коммунист становился фигурой нелояльности.

После Второй мировой войны этот образ резко расширился. Коммунизм превратился в глобального противника «свободного мира». Доктрина Трумэна сделала антикоммунизм частью американской внешнеполитической миссии. Приказы о проверке лояльности федеральных служащих перенесли этот конфликт внутрь государства. HUAC, черные списки, маккартизм закрепили еще одно видение коммунизма — он опасен не только на границе, он может прятаться в университетах, Голливуде, профсоюзах, госаппарате. Везде!

Это-то и сформировало важную особенность американской памяти. Коммунизм в ней часто связывался не с бедностью или перераспределением, а с предательством, атеизмом и подрывом свободы. Маккарти называл конфликт битвой между «коммунистическим атеизмом» и христианством. Эйзенхауэр учредил неделю памяти «порабощенных народов», где советский коммунизм представлялся как сила, лишившая народы независимости и гражданских свобод. Рейган довел эту линию до исторической развязки — марксизм-ленинизм должен был оказаться на «свалке истории».

После распада СССР антикоммунистическая память никуда не исчезла. Она сменила форму. В центре оказалась память о жертвах коммунистических режимов. Мемориал жертвам коммунизма, президентские прокламации, National Day for the Victims of Communism, Anti-Communism Week — все это перевело холодную войну в язык морального урока. Коммунизм стал вспоминаться как тоталитарный опыт: лагеря, голод, подавление религии, цензура, изгнание, партийная монополия, стены и границы, через которые люди пытались бежать.

Но у этой памяти есть и вторая сторона. Американская история помнит не только преступления коммунистических режимов, но и собственные антикоммунистические перегибы, в т.ч. рейды Палмера, массовые проверки лояльности, черные списки, атмосферу подозрительности времен маккартизма. Поэтому антикоммунизм в США работает в двух режимах. Первый — память о коммунизме как о тирании. Второй — память о том, как борьба с коммунизмом сама могла сжимать пространство свободы.

Трамп использует первый режим. Когда он ставит коммунизм рядом с мировыми войнами, Перл-Харбором и 11 сентября, он не анализирует реальную силу коммунистических организаций в США. Он включает травматический ряд американской истории. В этом ряду коммунизм оказывается не программой, а бедствием. Не политической позицией, а угрозой национальному существованию.

Именно в связи с этим в американской политической речи слово «коммунизм» столь обширно по значению. Им могут назвать социализм, демократический социализм, жесткое регулирование аренды, социальные программы, левую повестку в университетах, культурную политику демократов. Смысл не в точности определения — вы знаете. Смысл в маркировке: коммунизм — это все, что выводится за пределы «нормальной Америки».

В этом смысле Трамп ничего не изобретает. Он возвращает старый добрый язык американского XX века в политику 2020-х. Коммунизм снова становится удобным символом внутреннего врага.

@inmemorych

Конструирование «вечной войны»: образ Чечни в российской политике памяти

У нас с Аббазом Осмаевым вышла статья в крутом журнале "История".

В российском массовом представлении Чечня часто появляется через один короткий образ — война. Причем неважно, какого периода. Если бы мы сидели среди историков, то они вспомнили еще и Кавказскую войну.

Такой образ кажется привычным. Но мы в статье показываем, что он не родился в 1990-е годы. Военные кампании только сделали его снова заметным. Сам способ говорить о Чечне как о «трудном», «немирном», «опасном» пространстве складывался намного дольше — от имперских военных текстов до советских указов и постсоветских медиа.

В XIX веке чеченцев описывали через слова «разбой», «дикость», «немирность». Это был язык военной администрации. Он помогал представить конфликт не как результат конкретной политики на Кавказе, а как свойство самой территории и ее жителей. Приведу очень банальный бытовой пример: на моей бывшей работе мне сказали, что у меня характер как у чеченца.

Позже этот образ закрепляла литература. У Пушкина и Лермонтова Кавказ становился пространством постоянной угрозы. Чеченец там часто появлялся не как человек со своей историей, а как часть крайне опасного пограничного мира.

Советский период добавил другой слой — коллективную вину. Депортация 1944 года юридически оформила представление о чеченцах и ингушах как о «наказанных народах». Реабилитация 1957 года вернула автономию, но не сняла память о насилии. Эта память ушла в семьи, в рассказы старших, в непубличное пространство.

В 1990-е и 2000-е годы старый образ получил новый словарь. Сначала — «восстановление конституционного порядка». Потом — «международный терроризм». Так Чечня снова стала описываться через угрозу, только уже в языке постсоветской парадигмы безопасности.

Самая сильная часть статьи — полевые интервью. Их больше 150, они собраны в 2017–2024 годах среди жителей Чечни и вынужденных переселенцев. Эти интервью ломают внешнюю схему. Люди говорят не о «вечной войне», а о конкретном опыте: подвалах, блокпостах, исчезновениях, голоде, невозможности похоронить близких по обычаю.

Извне Чечню часто описывали через такие слова, как воинственность, угроза, особый порядок, необходимость силы. Изнутри картина другая. Оружие объясняется не «природной агрессией», а защитой дома и семьи. Ислам отделяется от радикализма. 1944 год и 1990-е связываются не для оправдания насилия, а для объяснения недоверия к государству.

Наша с Осмаевым позиция здесь простая: главная ценность статьи в том, что она возвращает Чечне историческую сложность.

Наш текст не делает чеченцев вечными жертвами. Статья не оправдывает насилие. И более того — наша работе не снимает вопрос о терроризме, сепаратизме и распаде власти в 1990-е.

Но мы доказываем, как бывает опасно объяснять целый регион с помощью одного привычного слова.

Интерпретация «Чечня = война» универсальна для многих и политически удобна. Она быстро объясняет прошлое, снимает сложные вопросы и делает силовые решения понятными для общества. Но из-за этой удобности она и опасна. За ней исчезают причины, люди, разные позиции внутри чеченского общества, память о депортации (о насильственном выселении), опыт мирной жизни, локальные формы лояльности и сопротивления.

Думаю, что статья важна не только для специалистов по Кавказу. Она показывает общий механизм политики памяти: сначала конструируется язык описания, потом он становится привычкой, затем привычка начинает управлять тем, как общество видит прошлое.

В случае Чечни эта привычка слишком долго сводила историю к войне. А значит, серьезный разговор о Чечне должен начинаться с отказа от этой автоматической связки. Не с забвения конфликтов. С более точного понимания того, как они были названы, объяснены и встроены в российскую память.

Заботливо прикрепляю.

@inmemorych