«Роль памяти в военной политике и постконфликтном примирении: историческая память в кризисе» (2026)

Отступление. В последнее время очень многие эксперты стали использовать слово «книжка». «Моя книжка». Занудствую, но книжка в прямом смысле — название некоторых документов в виде небольшой тетрадки с текстом и местом для записей. И вот если уважаемые экспертные эксперты пишут всё же «книжку» более, чем на 100 страниц, то это уже книга. Хотя и остаются вопросы к содержанию экспертных книжек.

Но сейчас речь именно про книгу. 9 марта 2026 года в серии Innovations in International Affairs (Routledge) выходит сборник статей «The Role of Memory in War Politics and Post-Conflict Reconciliation: Historical Memory in Crisis» под редакцией Lily Hamourtziadou и Przemysław Łukasik. Книга исследует, как память о войне становится практическим инструментом в политике, дипломатии и общественной мобилизации.

О чём же книга?

В центре — концепция «мнемонического порядка» (mnemonic order), то есть целенаправленного упорядочивания прошлого для решения задач настоящего. Основываясь преимущественно на европейском материале, авторы анализируют стык «исторической» и «актуальной» памяти. Среди ключевых кейсов:
🔺Мемориализация войн в Великобритании.
🔺1989 год как «год ужаса» на Балканах.
🔺Vergangenheitsbewältigung (преодоление прошлого) как глобальный вызов, с отдельным фокусом на России.
🔺Политическое использование памяти о кризисе 1968 года в Чехословакии.
🔺Конфликты вокруг мемориализации концлагеря Гузен (Австрия).
🔺Взгляд Румынии на российско-украинскую войну (2022–2023).
🔺Война как кризис для памяти: случаи Польши и Грузии.
🔺Отношение молодежи Чехии, Польши, Австрии и Украины к войне на Украине.

Курсивом я выделяю добуквенно так, как указано в издании. На Амазоне ее можно легко найти, но стоит около 200 долларов.

Книга предлагает ценный синтез трёх уровней анализа, которые обычно рассматривают изолированно:
🔺Институциональный (музеи, школьные программы, официальные коммеморации).
🔺Медиальный и нарративный (публичные истории войны, рамки легитимации).
🔺Внешнеполитический (использование истории для обоснования текущей политики).
Особый интерес представляет анализ механики политики памяти. Иными словами — как государство внедряет в общество «правильный» набор символов, как общество принимает или оспаривает его и как формируются границы допустимой публичной дискуссии о войне и ответственности.

Справедливо говорить о том, что к 2026 году вопросы политики памяти из академической сферы перешли в эпицентр геополитики. На фоне возможного затухания или, наоборот, эскалации конфликтов, начатых в 2020-х, борьба за нарративы становится ключевым инструментом легитимации. Книга выходит в момент, когда:
🔺Общество и власти в разных странах будут подводить первые итоги «эпохи кризисов» (пандемия, конфликт вокруг Украины, возможные новые конфликты) и активно конструировать их память.
🔺Тема «преодоления прошлого» (Vergangenheitsbewältigung) для России станет ещё более острой, определяя её место в будущем мировом порядке.
🔺Установки молодежи, выросшей в цифровую эпоху и в условиях гибридных войн, будут критически важны для прогнозирования долгосрочных эффектов текущей политики памяти.
🔺Европа, оставаясь главным полем исследования, продолжит искать баланс между национальными историческими нарративами и общей европейской памятью перед лицом новых вызовов.

Очевидно, что книга будет критиковать Россию и сложившиеся в ней механизмы памяти. Но интересно то, что она собирает на своих страницах (неважно, в какой интерпретации) все те нарративы, на которые в России не особо хотят обращать внимание, думая, что они ее не касаются. Чтобы успешно конструировать свою память, надо знать, как этим занимаются в мире.

Память? Настоящая политика!

#книга #политикапамяти

📱 Меморыч: почти все о политике памяти. Подписаться

К 111-летию Сарыкамышской операции

Лучше поздно, чем никогда. Тем более, интересно посмотреть, как мученичество в исламе работает в сцепке с политикой памяти. Поэтому переместимся в Турцию (и на месяц назад) и посмотрим на настоящую политику памяти в действии. Иначе ее можно назвать государственным каноном.

В январе 2026 года эпицентром официальной памяти стал Карс и заснеженные склоны, где разыгралась одна из самых трагических страниц Османской империи в Первой мировой — Сарыкамышская операция. Государственная машина Турции воспроизвела здесь памятное мероприятие, ставшее отлаженным многолетним ритуалом, где каждая деталь работала на консолидацию нужного нарратива.

Мероприятия прошли 4 января, в условиях сильного мороза (было минус 15-22), что неслучайно — суровая погода стала частью сценографии, визуальным напоминанием об условиях, в которых замерзали османские солдаты в 1914-1915 гг. Центром стал мемориальный комплекс «Сарыкамыш Шехитлери» под открытым небом. В церемонии участвовали ключевые фигуры: министр по делам семьи и социальных служб, высокопоставленные военные и — что важно — многочисленные организованные группы граждан, включая молодёжь.

День начался с «Марша памяти» (Anma Yürüyüşü). Колонна, возглавляемая министрами, прошла несколько километров по заснеженной дороге к высоте, где располагался один из ключевых опорных пунктов. Если посмотреть внимательно на другие культуры и работу механизма памяти в них, то очевидно, что это физическое воспроизведение «пути жертвы», коллективное телесное переживание, призванное создать эмоциональную связь.

Затем — торжественная церемония у стелы с возложением венков, минутой молчания и почётным залпом. Речи были выдержаны в едином минорном ключе.

Ключевые нарративные связки в речах и публикациях:
1. «Мученичество (Şehitlik) — Героизм (Kahramanlık) — Победа (Zafer)». Акцент делался вовсе не на военном провале (потеря 60-90 тысяч солдат в основном от холода, при этом оценки в историографии расходятся), а на духовной стойкости. Фраза «Они не умерли, они стали мучениками» оборачивала катастрофу в акт высшей преданности и одновременно работала в сцепке с религией.
2. «Национальное единство (Milli Birlik)». Подчёркивалось, что в тех окопах бок о бок сражались турки, курды, арабы — все как одна нация. Это прямой перенос в современную повестку, где этнические различия должны растворяться в гражданской (или все же религиозной?!) идентичности.
3. «Связь поколений и преемственность армии». Говорилось, что «дух Сарыкамыша» жив в сегодняшней турецкой армии, защищающей родину на всех фронтах. Это мое самое любимое в турецкой политике памяти, поскольку тем самым легитимировалась текущая военная доктрина и операции.
4. «Внешний враг: историческая перспектива». В освещении, особенно в лояльных изданиях вроде Daily Sabah, постоянно упоминалось противостояние с российскими войсками Кавказского фронта. Это создавало историческую глубину для современных внешнеполитических нарративов.

Сюжеты в государственных и проправительственных СМИ Турции были насыщены нарочитой эстетикой: панорамные съёмки бескрайних заснеженных полей, крупные планы застывших от мороза, но одухотворённых лиц участников церемонии, флаги Турции, развевающиеся на ледяном ветру. Хештеги #SarıkamışDestanı («Сарыкамышская эпопея») и #ŞehitlerÖlmezVatanBölünmez («Мученики не умирают, Родина не делится») активно продвигались в соцсетях.

Сарыкамыш для государственного турецкого канона — идеальный «чистый» символ. В отличие от более противоречивых событий (например, геноцид армян), здесь можно говорить исключительно о жертве, принесённой в борьбе с внешним врагом.

Память? Настоящая политика!

#турция #история #ислам #cарыкамыш

📱 Меморыч: почти все о политике памяти. Подписаться

В Махачкале обсуждают идею возведения памятника, посвящённого Кавказской войне

Тг-паблик «Совесть Дагестана» пишет, что предполагаемая стоимость проекта — около 1 миллиарда рублей. Об этом «Черновику» рассказал источник.

Проект мемориала представляет собой дорожку, ведущую ввысь, где на вершине будет находиться постамент с двумя орлами. Они будут символизировать русских и кавказских, дагестанских воинов, погибших на Кавказской войне. А по краям как бы две стены, стилизованные под башни, где будут изображены батальные сцены. И будет надпись, что это всем воинам, погибшим на войне, которая никогда не должна была случиться.

Посмотрим, когда и где велась дискуссия о подобных памятниках.

📌 2004. Нальчик, КБР. «Древо жизни»
🔺14 мая 2004 региональные медиа сообщают о решении установить мемориал жертвам Кавказской войны в сквере Свободы. Описывается концепт «древа жизни», привязка к 21 мая как дате памяти.
🔺21 мая 2004 (в годовщину окончания войны) мемориал фактически открыт и становится точкой ежегодных траурных мероприятий.

📌2008. Сочи, Лазаревский район. Большой Кичмай
🔺23 мая 2008 - мемориал адыгам, павшим в Кавказской войне, сделан усилиями местных общественных структур и школы, на частные пожертвования.

📌2010–2013. Майкоп, Адыгея. «Память и Единение» / «Единение и согласие» («Очаг»)
🔺16 марта 2010 появляются сообщения о старте этого проекта. Буквально 13 мая 2010 отдельные новостные ресурсы публикуют уже предметные детали концепции и образа памятника. Но на этапе публичного обсуждения всплывают и конфликты вокруг символики и места рядом с мечетью.
🔺19 июля 2013 федеральные СМИ сообщают о торжественном открытии монумента. В официальной речи подчеркивается, что путь «от идеи до строительства» занял десятилетия.

📌2014. Черкесск и районы КЧР. 150-летие как триггер
🔺21 мая 2014 в Черкесске проходит церемония закладки камня в основание будущего памятника жертвам Кавказской войны. Акция напрямую привязана к 150-летию. О черкесском вопросе накануне Олимпиады в Сочи все наслышаны. Интересно, что в КЧР тема увековечивания Кавказской войны расходится по «малой географии памяти», то есть в аулах и районах республики.

📌2017. Здесь следует выделить две линии параллельные линии: Черкесск (монумент) и Дагестан (комплекс)
🔺20 января 2017 в Унцукульском районе Дагестана открыт культурно-исторический комплекс «Ахульго», посвященный Кавказской войне. Это уже формат настоящего «государственного комплекса», с сильной интеграционной риторикой.
🔺22 мая 2017 (здесь надо знать историю 21 мая, кто не любитель истории Кавказа) сообщается об открытии в Черкесске памятника жертвам Кавказской войны. В описании заметны символы «завершения кровопролития» (кинжал в ножнах) и формат финансирования через фонд.

📌2019. Сочи, Красная Поляна.
Попытка вывести тему на «общий» памятник всем погибшим. Сочи остается ключевым полем конфликта памяти о Кавказской войне. Любая попытка поставить «примирительный» памятник будет проверяться вопросом, кого и что именно признают жертвой, и кто получает право описывать финал войны.

Подчеркиваю, что я зафиксировала ключевые медийные нарративы/дискуссии о попытке перевести Кавказскую войну в камень.

Память? Настоящая политика!

#кавказскаявойна #мемориальныйландшафт

📱 Меморыч: почти все о политике памяти. Подписаться

Войны теперь ведутся через нарративы

Только на днях я писала о Турции, как опять появилась новость с турецкого берега. Оказывается, что войны больше не ограничиваются физическими полями сражений, а ведутся через нарративы, цифровые платформы и управление общественным мнением. Об этом заявил глава Управления по связям при Администрации президента Турции Бурханеттин Дуран, выступая на открытии 17-го Форума Al Jazeera в Дохе.

Что я хочу сказать по этому поводу и вновь кинуть книгой по политике памяти в международников?

Эрдоган как никто другой знает, как и из чего делать нужный нарратив. Как его продвигать в обществе и как его вшивать в историю своей страны. Даже если кому-то это не нравится.

📱 Меморыч: почти все о политике памяти

23 февраля: две модели памяти в Чечне и Ингушетии

23 февраля 2026 года, в 82-ю годовщину операции НКВД «Чечевица», в Чечне и Ингушетии прошли памятные мероприятия. Формат их существенно различался. В Ингушетии этот день сохраняет статус публично оформленного дня траура с центральной площадкой в Назрани. В Чечне память о депортации 1944 года реализуется преимущественно через отдельные церемонии, религиозные практики и персонализированные заявления руководства. При этом официальная «главная» дата памяти закреплена в республиканском календаре отдельно (10 мая).

Перейду к сухому анализу.

Ингушетия: мемориальный митинг как центральный ритуал
🔺Публичная точка сбора. В Назрани 23 февраля прошел траурный митинг у Мемориала памяти и славы. В официальных анонсах заранее фиксировались и формат мероприятия, и время начала (10:00), что подчеркивает гражданско-государственный характер ритуала.
🔺Участие руководства и официальный нарратив. Региональные источники сообщили об участии главы Ингушетии Махмуда-Али Калиматова и представителей власти. Риторика выстроена вокруг устойчивых опорных формул: стойкость старших поколений, сохранение достоинства, вера в возвращение, преемственность памяти.
🔺Разведение смыслов даты. Важно, что в ингушских официальных обращениях традиционно проговаривается «двойная семантика» 23 февраля (совпадение всероссийского Дня защитника Отечества и дня скорби ингушского народа). При этом делается акцент на том, что трагическая память не отменяет лояльности государству. Эта связка работает как инструмент нормализации травматической даты в общероссийском календаре (чистой воды политика памяти).

Чечня: память через заявления, локальные церемонии и религиозную практику
🔺Персонализированное заявление главы региона. Ключевым первоисточником публичной коммуникации стало сообщение Рамзана Кадырова (распространенное региональными медиа). В нем депортация описывается через призму семейной памяти, отдельно подчеркивается участие чеченцев на фронтах Великой Отечественной войны, а завершается текст молитвенным поминовением.
🔺Массовых публичных материалов о годовщине в Чечне было заметно меньше. Часть опубликованных сообщений, как отмечают наблюдатели, акцентировала связь памяти о прошлом с нынешним руководством: фигуры Рамзана Кадырова и Ахмата-Хаджи Кадырова приводились как символы возрождения и стабильности.
🔺Контекст календаря памяти. В официальном перечне памятных дат Чеченской Республики отдельно закреплен «День памяти и скорби народов Чеченской Республики» (10 мая). Это институционально смещает центр тяжести республиканской политики памяти с 23 февраля на другую дату. Данный фактор во многом объясняет, почему 23 февраля сегодня проявляется скорее как семейно-религиозный день (дуа, коллективные молитвы, домашние поминовения, тем более он выпал в этом году на Рамадан) и повод для политического обращения, а вовсе не как единый массовый траурный митинг общереспубликанского масштаба.

Память? Настоящая политика!

#депортация #чечня #ингушетия

📱 Меморыч: почти все о политике памяти. Подписаться

Первый национальный Музей памяти

20 февраля 2026 года в Москве официально объявили о создании первого национального Музея памяти, посвященного жертвам нацистов в годы Великой Отечественной войны. В формулировке столичной мэрии он посвящен жертвам геноцида советского народа. Проект позиционируется как музейная площадка федерального масштаба, которая объединит разрозненные исторические свидетельства и истории реальных людей в единую экспозицию.

Музей создается на месте Музея истории ГУЛАГа, чья работа была прекращена в ноябре 2024 года. Эту информацию, ссылаясь на музейный сайт и осведомленные источники, подтверждают как независимые, так и городские медиа. Открытие запланировано на 2026 год (более точная дата пока не называлась).

Основу экспозиции составят архивы и документы проекта «Без срока давности» – инициативы Поискового движения России. Среди уже анонсированных элементов будущего музея – инсталляции и интерактивные модули: воссозданный вагон для отправки людей в лагеря смерти, комната жителя блокадного Ленинграда, весы из концлагеря, а также цифровой модуль «Твоя история», куда посетители смогут загружать семейные свидетельства.

Директором музея назначена Наталья Калашникова, ранее руководившая музеем «Смоленская крепость». В заявлениях руководства и департамента культуры подчеркиваются такие задачи, как историческое просвещение, патриотическое воспитание и формирование стойкого неприятия нацизма.

В публикациях также приводится цитата ветерана Великой Отечественной войны и жительницы блокадного Ленинграда Елены Тихомировой. Она поддерживает идею создания именно «музея геноцида» и считает важным размещать такие институции в крупных городах, чтобы закреплять память на общенациональном уровне.

Что важно понимать в этой конструкции памяти:
1. Смена масштаба и централизация нарратива. Новый музей задуман как национальный институт, который собирает единый рассказ о войне. Это означает, что локальные истории (о деревнях в оккупации, блокаде, концлагерях, карательных операциях) будут вписаны в общую государственную схему.

2. Связь с проектом «Без срока давности». Выбор этого архива в качестве основы задает музею доказательную и судебно-следственную логику. Экспозиция строится вокруг персональных историй и официальной терминологии («геноцид советского народа»), фактически становясь публичной витриной уже сложившегося проекта памяти.

3. Образовательная функция как главная задача. Во всех анонсах делается упор на работу с молодежью, интерактивность и формирование неприятия нацизма. Музей позиционируется в первую очередь как инструмент массового исторического просвещения, где эмоциональное вовлечение посетителя становится способом запоминания.

4. Конечно же, символическое значение места. Тот факт, что музей открывается на площадке, ранее связанной с памятью о репрессиях (Музей истории ГУЛАГа), делает проект политически заметным. Даже при формальной независимости тем, неизбежно возникает вопрос о том, какую память государство считает приоритетной для центрального музея в столице и как перераспределяются ресурсы. Этот контекст напрямую вытекает из факта смены профиля музея и дат закрытия прежней экспозиции.

А вообще интересно наблюдать за тем, как в инфраструктуре самой памяти одно место замещается другим.

Память? Настоящая политика!

#политикапамяти #национальныймузейпамяти

📱 Меморыч: почти все о политике памяти. Подписаться

Армения: когда память мешает политике

🔺История с увольнением Эдиты Гзоян с поста директора Музея-института Геноцида армян быстро перестала быть просто кадровым сюжетом. На деле это спор о том, кто в сегодняшней Армении определяет границы допустимой памяти.

🔺Формальным поводом стал визит в Ереван вице-президента США Дж. Д. Вэнса. По данным армянских СМИ и по последующим словам Никола Пашиняна, недовольство вызвало то, что Гзоян вручила ему книги о геноциде армян и Карабахе и задала именно такой вектор экскурсии. Премьер затем прямо дал понять, что подобные действия расходятся с внешнеполитической линией правительства.

Здесь и возник главный конфликт.

🔺Музей-институт Геноцида армян в Цицернакаберде сложно назвать просто музеем. Это один из центральных институтов армянской политики памяти. Он соединяет мемориальную, архивную, научную и международную работу. Через него армянское государство и общество десятилетиями выстраивали не только рассказ о 1915 годе, но и более широкую линию исторической травмы, где тема геноцида соседствовала с вопросами отрицания, изгнания, погромов и Карабаха. Поэтому реакция научного сообщества оказалась такой жесткой.

Армянские и зарубежные исследователи геноцида увидели в отставке Гзоян угрозу репутации института и признак политического вмешательства в сферу, которая должна сохранять научную автономию. Разумеется, что проблема оказалась не в одной книге и не в конкретном эпизоде с американским гостем. Проблема в том, что мемориальному учреждению, ответственному за историческую травму национального масштаба, фактически указали на предел допустимого высказывания (это я мягко пишу в академической традиции).

🔺В парадигме политики памяти это выглядит особенно показательно. При Пашиняне армянская власть все заметнее стремится отделить тему Карабаха от прежней национально-исторической рамки и встроить ее в новую политическую линию, где приоритетом становятся дипломатия и снижение конфронтационности с Азербайджаном. Но музейная логика устроена совершенно иначе. Она работает на так называемой длинной памяти. Она связывает разные травматические сюжеты в единую историческую цепь. Именно поэтому столкновение оказалось почти неизбежным.

🔺По сути, мы наблюдаем за попыткой армянских властей пересобрать сам язык памяти. Пока музей говорил о геноциде и Арцахе как о частях единого исторического опыта, он сохранял прежнюю национальную рамку. Когда власть потребовала убрать или ослабить эту связку, стало ясно, что спор идет уже не о кадровом решении, а о содержании коллективной памяти целого народа и страны.

🔺В этом и состоит главный смысл скандала. История с Эдитой Гзоян показывает, что в современной Армении борьба вокруг прошлого идет не только между разными интерпретациями истории. Она идет и вокруг институтов, которые эту историю хранят, объясняют и легитимируют. А значит, вопрос стоит предельно прямо: может ли музей памяти оставаться научным и мемориальным институтом, если от него требуют говорить языком текущей политики?

Не буду повторяться, но придется.

Память? Настоящая политика!

#политикапамяти #национальныймузейпамяти #армения

📱 Меморыч: почти все о политике памяти. Подписаться

Учебники как технология памяти: зачем центр унифицирует языки республик

Я тут опять с критическим взглядом на происходящее, потому что панегирики писать не могу.

🔺Появилась новость РИА о «единой линейке» учебников по родным языкам и государственным языкам республик. Она на первый взгляд упакована в правильные слова: «сохранение связи поколений», развитие языков народов России, работа с регионами. Вроде бы речь о поддержке многообразия.

🔺Но если смотреть через политику памяти, суть не в учебниках как таковых. Суть опять в том, кто получает право задавать норму — в том числе норму памяти на языке республики.

🔺Учебник здесь, конечно же, не просто образовательный инструмент. Это механизм институционализации памяти. Через него закрепляют: какой вариант языка считать «правильным», какие тексты и сюжеты войдут в официальный канон, а какие окажутся за его границей.

🔺Поэтому новость интереснее, чем кажется. Федеральная «единая линейка» — это отнюдь не отмена языкового многообразия, а его встраивание в жесткую административную рамку. Язык республики уже не исчезает (и это крайне важно для национального многообразия России), но теперь он работает внутри централизованной системы управления. Разница принципиальная.

🔺Тут стоит вспомнить контекст. После реформы 2018 года изучение родных языков стало делом добровольным — язык фактически перевели из публично-политической сферы в разряд индивидуального выбора. Нынешний шаг — продолжение той же логики. Сначала деполитизация через добровольность, теперь нормирование через единые программы, федеральную экспертизу и утвержденный перечень.

🔺А теперь зайдем исключительно с позиций политики памяти. Республикам предлагают вовсе не собственную инфраструктуру воспроизводства памяти, а место в общей федеральной инфраструктуре. Локальные особенности допустимы, но определять смыслы самостоятельно уже не выйдет. Память на родном языке останется, но в формах, которые прошли внешний (федеральный) контроль.

🔺Вот главный сдвиг. Язык перестает быть носителем коллективной исторической субъектности — он превращается в объект культурного администрирования (но я вам об этом не говорила). Формально говорят о защите и развитии. По сути — о переводе живой, политически чувствительной сферы в управляемый формат. Для центра это удобно: и уважение к многонациональности демонстрируется, и риск того, что язык станет самостоятельной площадкой для альтернативной исторической интерпретации или региональной мобилизации, снижается. И это логично при размерах и особенностях нашей страны.

Для республик последствия долгосрочные. Если учебник, программу и границы допустимого задают сверху, меняется сама структура памяти. Локальная история больше не воспроизводится как внутренний рассказ сообщества о себе — она становится согласованной вариацией внутри большого государственного нарратива. Различия не отменяются, но их переводят в безопасную форму.

Поэтому 90-е годы повториться уже не смогут. И это не может не радовать.

Память? Настоящая политика!

#политикапамяти #национальныеязыки #национальныереспублики #учебники

📱 Меморыч: почти все о политике памяти

Про социологию, интервью и науку

Побывала в роли социолога среди крутых социологов. На фоне исследований и экспертизы по Большому Кавказу есть и мой «маленький» Кавказ. Северный Кавказ. Для тематического выпуска журнала ИНТЕР («Интеракция. Интервью. Интерпретация», RSCI, РИНЦ, включен в перечень ВАК, категория К2, Белый список. Уровень 2) с любовью написала в этом году статью "«Как Вы это называете?»: сенситивность, сопротивление и рефлексивность в поле постконфликтной памяти Чечни" о том, как я собирала интервью. Ждала, наверное, этого выпуска я давно, все не было подходящего повода туда написать. А тут целый тематический выпуск.

Получила две слепые рецензии, которые сошлись в главном — текст очень интересно написан. Хвалить себя не стану, поскольку было очень волнительно оказаться под лупой социологов и критикуемой людьми из настоящего «поля».

Когда я только пришла работать в Вышку, сразу купила на ярмарке в Гостином дворе книгу Александрины Ваньке «КАК СОБРАТЬ ДАННЫЕ В ПОЛЕВОМ КАЧЕСТВЕННОМ ИССЛЕДОВАНИИ» (Издательский дом Высшей школы экономики). Почеркала книгу и перезаклеила все закладками. Спустя два года моя статья в выпуске, который вот-вот будет опубликован.

Мало того. На обложке будет моя фотография, сделанная в одной из полевых экспедиций в республике вместе с Аббазом Осмаевым. Я вышла из машины с телефоном и отфотографировала на окраине станицы то, что привлекло больше всего мое внимание — советское прошлое с кувшином посреди запыленной дороги и «новомодных» хиджабов. Как все изменилось с тех самых пор, но хрестоматийный образ кавказской девушки с кувшином остался.

Учредитель журнала — Федеральный научно-исследовательский социологический центр Российской академии наук. Который однажды мою статью отверг после долгого периода редактирования еще в «зеленые» годы.

И тут же Светлана Давидовна Бимбат, корифей в области трансгенерационной памяти (хотите создавать смыслы о прошлом — без этой отрасли знаний нельзя), у которой я обучаюсь, попросила выслать ей мою статью для создания подборки профессиональной литературы всех тех в России, кто занимается прошлым в изучении настоящего.

📱 Меморыч: почти все о политике памяти

Снова немного про Трампа и про его отношение к историческому прошлому

Пока тг-паблики пестрят сообщениями о том, что Дональд Трамп приказал на пять дней ограничить удары по энергетической инфраструктуре Ирана, я напомню о... Трампе и мировом прошлом.

🗣 С Эрдоганом все понятно на видео. Здесь дело касается электорального цикла и выборов.

🗣 А слова канцлера ФРГ Фридриха Мерца, произнесенные 5 июня 2025 года в Белом доме на встрече с Дональдом Трампом, нуждаются в небольшом прояснении. Напоминая о годовщине D-Day (или высадка в Нормандии), Мерц сказал, что 6 июня — это день, «когда американцы закончили войну в Европе», а в более долгой исторической перспективе — день освобождения Германии от нацистской диктатуры. Глава Германии публично встраивает немецкий исторический нарратив в американский канон освобождения.

Посмотрим и позанудствую по пунктам.

Во-первых, Нормандия используется как точка подтверждения трансатлантической связи.
Во-вторых, Германия подтверждает приемлемую для Запада модель собственного прошлого: современная немецкая государственность мыслится как результат освобождения извне и разрыва с нацистским режимом.
В-третьих, подобная формула неизбежно сужает более сложную историю разгрома нацизма до западного мемориального ядра, где центральное место занимают США, D-Day и освобождение Западной Европы.

🇯🇵 Далее на видео следует практически немая сцена из недавно состоявшейся встречи премьер-министра Японии Санаэ Такаити. Трамп задается риторическим вопросом: «Кто знает о сюрпризах больше, чем Япония?» Здесь толстый тонкий намек на атомные бомбардировки японских городов Хиросима и Нагасаки. И это все при условии, что Такаити — консерватор, сторонница жесткой линии в военной сфере, правого крыла ЛДП, которую называют «железной леди» Японии. Она также настроена на укрепление союза с США.

А теперь как вам?

Такое удивительное прошлое и прекрасная память.

📱 Меморыч: почти все о политике памяти

Сборник «Политика памяти в международных отношениях» (2025)

Сборник, изданный в 2025 году при участии ИНИОН РАН, ВНЦ РАН и СОИГСИ, предлагает рассматривать память уже не как вспомогательную тему исторической науки, а как самостоятельный фактор современных международных и внутриполитических процессов. Авторы соединяют теоретико-методологический уровень с историко-антропологическими кейсами и показывают, как политика памяти действует и в масштабе мировой политики, и на региональном материале Кавказа.

Скучная переписанная аннотация закончилась. Дальше я решила пропустить текст сборника через вражеский ИИ платной версии. Результат показался любопытным. Читаем и помним: ничего личного, только бездушная машина.

🔤Сборник интересен тем, что довольно быстро перестает быть просто академическим изданием о memory studies и начинает работать как документ эпохи. Формально он посвящен политике памяти в международных отношениях и на Кавказе, фактически — показывает, как сама академическая среда встраивается в борьбу за легитимные версии прошлого.

Внутри книга распадается на три группы текстов.

Первая — действительно исследовательские главы. Здесь авторы не просто сопровождают заранее заданный политический тезис научной лексикой, а пытаются работать с понятиями, полемикой и материалом. К ним можно отнести Миллера, Ломагина, Силаева, отчасти Ефременко и текст о чеченских войнах (ИИ не упоминает мою фамилию отчего-то). Именно они держат интеллектуальный каркас сборника: от общих вопросов мировой мемориальной политики к более конкретным кейсам, где память выступает как инструмент конфликта, мобилизации и легитимации. У Миллера заметна попытка встроить российскую дискуссию в широкий международный контекст. У Ломагина видна дисциплина кейс-стади. У Силаева особенно важна методологическая осторожность в работе с соцсетями. Глава о чеченских войнах выглядит наиболее собранной потому, что говорит о конкуренции нарративов, а не ограничивается мемориальным лозунгом. (Угадайте, кто ее выстрадал).

Вторая группа — тексты, где исследование уже тесно переплетено с экспертно-нормативной рамкой. Здесь есть предмет, источники и академический язык, но желательный вывод часто угадывается заранее. Это заметно в части кавказских сюжетов, в главе о религиозных организациях на Украине, в материале о республиках Южного Кавказа 1918–1921 годов. Такие тексты полезны как обзор официальных коммеморативных моделей, но критическая дистанция в них часто сокращена. Историческая память местами почти незаметно переходит в актуальное государственное самоописание (ИИ — бездушный подлец) .

Третья группа — главы, где лежит вполне практическая задача: укреплять правильный канон, фиксировать угрозы и обслуживать оборонительный нарратив. Самые показательные примеры — предисловие и, судя по фрагментам, глава Цориевой. Предисловие вообще честно сообщает политический регистр всего тома: речь идет не о нейтральной исследовательской дистанции, а о памяти как ресурсе стабильности, безопасности и управления. У Цориевой это выражено еще резче: язык анализа уступает место языку мемориальной обороны. Такие тексты полезны уже не столько как исследование, сколько как симптом того, как академическая среда сама участвует в производстве нормативной памяти.

В итоге сборник показывает важную вещь: сегодня политика памяти изучается уже не извне. Исследователь, эксперт по безопасности и хранитель канона здесь все чаще сливаются в одной фигуре. Поэтому лучшие тексты книги — это исследование, вынужденное говорить языком эпохи. Слабые — это язык эпохи, вынужденный изображать исследование🔤.

Концовка прекрасная, конечно. Текст по ссылке у Аскера Тумова.

Как вам?

📱 Меморыч: почти все о политике памяти

Сунь-цзы против США. Как древний трактат вошел в войну во Вьетнаме

Я снова про войну и стратегическую культуру.

Когда говорят, что против американцев во Вьетнаме воевал Сунь-цзы, это звучит как отточенная метафора. Но в этом тезисе есть реальное историческое ядро. Просто все было куда сложнее. Нет, конечно я не буду писать о том, что Во Нгуен Зиап держал на столе древний свиток и механически следовал цитатам. На самом деле Вьетнамская революционная армия встроила идеи Сунь-цзы в собственную стратегическую культуру. А США уже после войны были вынуждены изучать тот интеллектуальный арсенал, который сработал против них.

Самое интересное начинается с Хо Ши Мина. Он переводил и комментировал трактат Сунь-цзы еще в 1940-е годы, когда шло формирование революционных вооруженных сил. Во вьетнамской версии это был полноценный рабочий инструмент. Его приспосабливали к современному конфликту, к антиколониальной борьбе и к логике долгой войны на истощение. На мой взгляд, это дежавю и есть важная деталь. Между Сунь-цзы и Зиапом находилась целая цепочка политической и военной переработки.

А причем тут фигура Во Нгуен Зиапа? Американские военные исследователи пишут, что и Хо Ши Мин, и Зиап внимательно читали Сунь-цзы. В публикациях Army University Press и Military Review этот сюжет разбирается без особой романтики и телеграмного упрощения. Там подчеркивается набор принципов, который потом проявился и против французов, и против американцев: не принимать бой на чужих условиях, бить по слабым местам, скрывать намерения, использовать время, пространство и политическую волю как такие же ресурсы, как артиллерия и пехота.

Битва при Дьенбьенфу в 1954 году часто демонстрируется как лучшая иллюстрация этой школы. Французы рассчитывали навязать Вьетминю сражение в удобной для себя точке. Вышло наоборот. Зиап превратил укрепленный лагерь в ловушку для самих французов. Он не просто собрал силы. Он провел гигантскую скрытую логистическую операцию, протащил артиллерию через тяжелый рельеф, добился эффекта окружения и заставил противника воевать в невыгодной конфигурации.

Это отчасти напоминает логику Сунь-цзы: побеждает тот, кто заранее меняет условия боя. После падения Дьенбьенфу последовали Женевские соглашения 1954 года, которые и закрепили раздел Вьетнама на Северный и Южный.

Позднее та же логика работала уже против США. Американская армия имела несопоставимо больше техники, авиации и огневой мощи. Но Вьетнам не играл по этой схеме. Американцы сами пишут спустя время, что вьетнамская сторона стремилась нейтрализовать технологическое превосходство США через близкий контакт, рассредоточение, политическую мобилизацию и затяжную войну, где вопрос стоял не только о контроле над территорией, но и о том, кто дольше выдержит.

Это и есть один из самых неприятных для Вашингтона уроков Вьетнама: можно выигрывать массу боестолкновений и проигрывать саму войну.

Тут место для настоящей исторической иронии. После войны американская военная школа стала гораздо внимательнее относиться к Сунь-цзы. Не потому, что внезапно открыла для себя древнекитайскую мудрость. А потому, что пришлось разбираться, почему противник, уступавший по ресурсам, оказался стратегически сильнее. В системе профессионального военного образования США «Искусство войны» закрепилось очень прочно. В Army War College текст Сунь-цзы включался в обязательное чтение по курсам теории войны и стратегии. Army University Press развивает целую серию Art of War Papers. В современной армейской среде регулярно напоминают, что большинству американских офицеров рекомендуют читать Сунь-цзы еще на ранних этапах подготовки.

Сначала Сунь-цзы помогал бить Запад. Потом Запад начал учиться у того, кто бил его самого.

#война #стратегическаякультура

📱 Меморыч: почти все о политике памяти

Опубликована моя статья «Как Вы это называете?»: сенситивность, сопротивление и рефлексивность в поле постконфликтной памяти Чечни.

В этом тексте я пишу о том, как вообще возможно говорить о чеченском прошлом в условиях, где память о войне до сих пор остается травматичной, политически чувствительной и внутренне ограниченной множеством запретов.

Статья основана на корпусе из более чем 150 интервью, собранных в 2017–2024 годах. Но для меня было важно показать, что в таком поле исследователь работает не только с рассказами как таковыми. Иногда не меньше значат паузы, уходы от прямого ответа, выбор слов и сам момент входа в разговор. Один из главных эпизодов статьи связан именно с этим. Респонденты нередко сначала спрашивали меня, как я сама это называю — войной, конфликтом или кампанией. Этим вопросом меня пытали все, потом я привыкла. И уже этот вопрос становился фильтром, который решал, возможен ли разговор вообще. Спойлер: чеченские респонденты и "федералы" (этот корпус интервью не вошел в статью) называли те события "войной".

В тексте я также показываю, как устроены сами режимы полевой работы в сенситивном поле. Где-то интервью можно было записывать на диктофон, но только после долгого выстраивания доверия. Гораздо чаще приходилось подробно конспектировать разговор от руки, потому что собеседник категорически запрещал запись. А в самых хрупких ситуациях — например, в случайных разговорах в машине или в неформальной обстановке — я вообще ничего не записывала в моменте и восстанавливала беседу по памяти сразу после нее.

Один из самых сильных примеров в статье связан с темой погребения. Один респондент рассказывал (я ему очень благодарна, и он читает), как мужчины несли тело убитого односельчанина, завернутое в ковер, по открытому полю под обстрелом. В этой сцене для меня сошлись сразу несколько вещей: религиозный долг, страх, уязвимость и та предельная этическая ситуация, в которой война проявляется как почти невыносимый выбор между обязанностью и самосохранением.

Потом о том, как о войне говорили женщины. Их интервью в корпусе немного, но именно они часто открывали повседневное измерение конфликта. Это рассказы о том, как во дворах пятиэтажек разводили костры, чтобы приготовить еду сразу на целый подъезд. О том, как в районе Старых Промыслов (в настоящее время - Висаитовский район) месяцами жили без электричества. И о том, как его внезапное возвращение вызывало почти шок от непривычно яркого света. Через такие детали мне было важно показать, что память о войне живет не только в рассказах о боях, но и в памяти о выживании, заботе и восстановлении повседневности.

В статье есть важный сегмент о религиозном факторе, малопонятный обывателю. Когда разговор заходил о психологических последствиях пережитого, ответ иногда звучал предельно прямо: вера, дуа и намаз исцеляют душевные раны. И что ты сделаешь с другой культурой и религией в области политики памяти?

Наконец, в статье я отдельно рефлексирую и собственную позицию — женщины-исследователя и этнического аутсайдера в поле, где доминируют мужские нарративы о войне. Мне было важно показать, что такая позиция может одновременно быть и ограничением, и ресурсом доверия. Именно поэтому текст получился не только о памяти как таковой, но и о том, как в постконфликтном обществе устроены молчание, осторожность, самоцензура и сами рамки возможного высказывания.

Пожалуй, ключевой для меня во всем этом опыте стала фраза чеченца — «…Ты сама провоцируешь с тобой разговаривать как с корешем». Пожалуй, ее я оставлю без каких-либо комментариев.

Редактору и коллективу журнала огромная благодарность за идею тематического выпуска.

📱 Меморыч: почти все о политике памяти

«Пусть Трамп почитает историю»: как в Турции вспоминают войны с Ираном

Я тут подсмотрела у одного читаемого мною тюрколога важную новость. И пока тюрколог будет разбирать текст потезисно в контексте международных отношений, я разберу его в контексте политики памяти.

Снова о полюбившейся грандиозной истории Турции (я знаю, что многим не понравится, но потерпите) и о Трампе.

Колонка Эрхана Афьонджу в Sabah от 29 марта 2026 года с заголовком Пусть Трамп хоть немного почитает историю» / «Trump biraz tarih okusun: İran’ın 500 yıllık yıpratma savaşları taktiği» симптоматично отражает более широкий турецкий способ говорить о нынешней войне вокруг Ирана через имперское прошлое. Сам Афьонджу — ни разу не внешний комментатор, а ректор Национального университета обороны Турции. Газету Sabah при этом стоит воспринимать как проправительственную. Поэтому текст ни на йоту не академический экскурс в османо-сефевидские войны, а политически нагруженная историческая интерпретацая, обращенная к сегодняшнему моменту. Все, как я люблю.

Смысловой центр колонки по-турецки нарциссичен, прост и показателен. Афьонджу пишет, что Иран на протяжении столетий умел компенсировать военную слабость в сравнении с Османской империей войной на истощение. Поэтому мы устали повсеместно читать, как иранская сторона использовала асимметричные методы, преимущества географии, тактику выжженной земли, разрушение продовольственной базы, удары по логистике и затягивание кампании.

Именно здесь исторический сюжет переходит в плоскость политики памяти. Афьонджу напоминает читателю о Чалдыране (загуглите), о походах Сулеймана (немедленно выключили из головы сериал «Великолепный век»), или о фигуре шаха Тахмаспа (спросите у Алисы)*. Автор собирает из этих эпизодов единый политический урок. Иран категорически нельзя понимать в логике короткой, технологичной и быстро решаемой кампании. Сам заголовок «Пусть Трамп хоть немного почитает историю» — классический прием актуализации памяти. Прошлое здесь нужно не ради прошлого. Оно превращено в аргумент против иллюзии, что внешнее давление на Иран может быстро дать стратегический результат.

С военной точки зрения этот ход опирается историю. В османо-сефевидском противостоянии, особенно при шахе Тахмаспе, действительно важную роль играли маневр, избегание решающего боя, разрушение маршрутов снабжения и использование пространства как оружия. Афьонджу, по сути, вынимает из этого прошлого один главный сюжет, где сильная армия может выиграть бой, занять территорию, пройти вперед, но потерять темп, людей, животных, артиллерию и в конечном счете увязнуть в пространстве, которое противник заранее сделал враждебным для наступления. Именно по этой причине в его тексте так важны не османские победы сами по себе, а цена продвижения, усталость армии и логистика (за которую борются сейчас все).

Политически еще интереснее другое. Для проправительственного турецкого медиа такой текст показателен тем, что он не сводит персидского противника к удобному образу слабого и обреченного соперника. Напротив, Иран здесь описан как исторически рациональный, терпеливый и опасный субъект, умеющий превращать пространство, климат, расстояние и время в инструменты войны. Это важный момент. Турецкая публичная история в данном случае не только укрепляет османскую память, но и через нее формирует уважительное представление о противнике как о силе, которую опасно недооценивать.

В этом и проявляется логика политики памяти. Прошлое не выдумывается, но жестко отбирается. Афьонджу не дает панорамной картины османо-иранских войн (никто бы и не читал). Он выстраивает выборку эпизодов под современный вывод. Из большого массива исторических событий берется именно то, что позволяет сказать сегодняшнему читателю: Иран умеет выживать под давлением и умеет переводить войну в режим изнурения противника. То есть память становится политическим инструментом. Она должна не столько объяснить прошлое, сколько объяснять настоящее восприятие войны.

📱 Меморыч: почти все о политике памяти

Разговоры-разговорами, а предыдущие посты о Турции помогли мне завершить аналитический комментарий для Российского совета по международным делам. Название я подобрала, конечно же, с любовью: «Сосед нуждается даже в золе соседа»: почему Турция тревожится и предостерегает от вступления в войну с Ираном

Зола, пепел и турецкие поговорки. Но для РСМД пришлось сократить историческую часть статьи Афьонджу и убрать про османо-сефевидские войны и прочее.

Читать текст без политики памяти, но про политику полностью здесь.

📱 Меморыч: почти все о политике памяти

🇺🇿Политика памяти по-узбекски: юбилей Темура как технология управления прошлым

Отправимся чуть восточнее, чем Кавказ.

Пока мы были заняты большой политикой, Ираном и телеграмом, в Узбекистане случилось новое (хорошо забытое старое) из политики памяти.

Состоялся торжественный марш в Ташкенте к 690-летию Амира Темура. На деле — государственно организованный ритуал.

Решение о юбилее закреплено постановлением президента от 5 февраля 2026 года. Документ предписывает объявить апрель «месяцем Амира Темура», проводить акции, выпустить монеты и марки. Как вам централизованная политика символического производства?

Сам марш — конечно же, зрелищное подтверждение этой политики. 4 апреля колонны военных пройдут (уже прошли?) от Университета военной безопасности к скверу Амира Темура. Участники — в современной и исторической форме, с оружием, доспехами и копиями знамен эпохи Темура.

Государство буквально заставляет армию пройти сквозь исторический образ, представляя ее прямым продолжением великой воинской традиции. Это уже не память, а полноценная инсценировка преемственности.

Власть работает с отобранной версией прошлого. В постановлении Темур назван символом государственности и восстановления «исторической справедливости» после советского периода (мое самое любимое, как вы помните). Формула проста: СССР — эпоха искажения, независимость — эпоха истины, нынешнее государство — арбитр истории. Память перестает быть дискуссией (особенно среди историков) и становится инструментом официальной истины.

Марш движется к скверу Амира Темура — центру символической географии столицы. Рядом — музей Темуридов, открытый в 1996 году при Каримове. Возвращая церемонии в эту точку, государство тем самым утверждает монополию на прошлое.

Поворот произошел еще в 1996 году с учреждением ордена «Амир Темур». Им награждают за укрепление государственности, развитие науки и военного искусства. Темур из исторической фигуры превратился в стандарт государственной доблести — часть наградного и идеологического языка власти. И это чрезвычайно важно для политики памяти современной Центральной Азии.

Вопрос знатокам: назовите еще одно государство (как минимум) на Востоке, где так же любят исторические марши.

#политикапамяти #узбекистан #темуриды

📱 Меморыч: почти все о политике памяти

Связь войн и последующего экономического развития

🔤В новаторском исследовании, опубликованном в 2022 году, была предпринята попытка проанализировать влияние почти тысячелетней истории военных конфликтов на экономику Индии. И методология, и результаты оказались чрезвычайно интересными. Исследователи начали с каталогизации всех военных столкновений на территории Индии, о которых сохранились записи за период с 1000 по 1757 год. Затем каждому из них присвоили геокоординаты, соотнесенные с современными географическими точками. Этот кропотливый процесс начался с битвы, состоявшейся 27 ноября 1001 года. В том сражении Махмуд Газневи победил раджу Джаяпалу из Пенджаба во время мусульманского завоевания северной Индии. Место проведения битвы было указано как Пешавар.

После того как все сражения, морские баталии и осады были привязаны к современным местоположениям по всему субконтиненту, исследователи сопоставили полученные результаты с текущими уровнями экономического развития. В отсутствие подробных статистических данных по некоторым районам исследователи вместо этого использовали данные об освещенности. Они собирали спутниковые фотографии такого региона, сделанные между 20:30 и 22:00 по местному времени каждую ночь в период с 1992 по 2010 год, и проанализировали, сколько света было видно в каждом пикселе (каждый пиксель охватывал примерно один квадратный километр). Усреднив результаты по каждому пикселю за эти восемнадцать лет, исследователи получили показатель того, сколько света обычно было видно в это время каждый вечер в любой конкретной ночи на каждом квадратном километре современной Индии. В качестве индикатора местного экономического развития в относительно бедной стране это действительно неплохой показатель. Чем больше источников света горит на каждом квадратном километре, тем выше, вероятно, уровень экономического развития данного района.

Связь между доколониальными военными конфликтами и современным экономическим развитием оказывается весьма прочной. Наблюдаемая в Европе закономерность, похоже, сохраняется и тут: ранние интенсивные военные конфликты, как правило, укрепляли местные государства, что в долгосрочной перспективе приводило к более развитым институтам, более высокому уровню внутренней безопасности и лучшим экономическим результатам спустя столетия.

Индия, как и Западная Европа, имела в этот период сравнительно высокую плотность населения. Это тоже имело значение. Территориальные войны за захват земель имели большее значение и были более вероятны в регионе, где земля была относительно дефицитна, а людей относительно (по меркам того времени) много. Напротив, в Африке в это время людей было относительно мало, а земли — много. Африканские войны, как правило, велись с целью захвата рабов, а не земель, и дефицит населения, вероятно, препятствовал формированию государств. В условиях обострения конфликтов между соперничающими группами людям часто было проще переселиться в другое место, чем оставаться на месте и быть втянутыми в коллективные усилия по обороне.

Таким образом, в Индии существует тесная связь между доколониальными военными конфликтами и развитием местной экономики, что поднимает довольно интересный, но, в конечном счете, не имеющий однозначного ответа вопрос о том, как бы развивалась индийская экономика в отсутствие британского правления.🔤

Источник: Peak Human: What We Can Learn from History's Greatest Civilisations, J. Norberg.

Исследование: ‘Pre-Colonial Warfare and Long Run Development in India’. Mark Dincecco, Anil Menon, James Fenske and Shivaji Mukherjee. Published in the Economic Journal in 2022.

Взяла у @knigsovet Записная книжка Дениса Пескова, колумниста Forbes и издателя.

35 лет спустя: ЧРИ признана террористической организацией

7 апреля 2026 года ФСБ сообщила: Шейх-Мансуровский райсуд Грозного признал «Чеченскую Республику Ичкерия» террористической и запретил её деятельность в России, включая 29 подразделений в 14 европейских странах. Официальная версия — участие членов структуры в боевых действиях против России на стороне Украины и в диверсиях.

Такое решение окончательно закрепляет российскую интерпретацию чеченского конфликта: ставка на госцелостность, легитимность федеральной власти и делегитимацию вооружённого сепаратизма.

Десятилетиями существовали две линии:
🟣Российская: защита суверенитета, восстановление конституционного порядка, борьба с терроризмом.
🟣Внешняя: Ичкерия как «утраченная легитимная государственность».

Теперь спор переведён из области интерпретаций в область права.

Для России память о Чечне — это не только 1990-е, но и вопрос о том, кто вправе описывать распад СССР (очень много сомнительной иностранной литературы), пределы сепаратизма и цену сохранения страны. В российской логике чеченская кампания стала эпизодом постсоветской консолидации — от распада к собиранию, от мятежа к порядку.

Признание ЧРИ террористической работает как защита этой линии памяти от пересмотра.

Есть еще и главная, на мой взгляд, мемориально-политическая задача — наказать конкретных участников и обнулить возможность романтизации Ичкерии. То, что отдельные товарищи пытались подавать как «национально-освободительный проект», окончательно сводится к террористическому наследию.

В 2022 году Верховная рада Украины назвала ЧРИ «временно оккупированной Россией». Это превратило старый чеченский сюжет в элемент антироссийской символической войны. Нынешнее решение России — прямой ответ на попытки легитимировать Ичкерию в международном пространстве.

Решение вынесено в Грозном. Современная Чечня сама участвует в демонтаже сепаратистского мифа. Её нынешняя субъектность признаётся законной и встроенной в Россию, а ичкерийский проект объявляется не исторической альтернативой, а преступным тупиком. Победа над сепаратизмом закреплена не только силой, но и политической архитектурой. На самом деле — классика для любого государства.

Упоминание 29 подразделений в 14 европейских странах — сигнал о том, что Россия рассматривает зарубежные ичкерийские структуры отнюдь не как общую эмигрантскую среду, а как сеть, поддерживающую враждебный контур. Поэтому вопрос исторического нарратива переведён в категорию нацбезопасности.

Россия делает три вещи одновременно:
1️⃣ Юридически оформляет: Ичкерия — не альтернативная государственность, а террористический проект.
2️⃣ Защищает российскую версию истории чеченских войн (суверенитет, борьба с терроризмом, сохранение страны).
3️⃣ Символически закрывает канал для героизации сепаратизма в условиях, когда старые антигосударственные сюжеты встраивают в нынешнюю антироссийскую кампанию.

Спустя 35 лет государство показывает, что эта граница неизменна. Попытки реанимировать Ичкерию в эмиграции, инфополе или в связке с врагами России будут восприниматься не как память о прошлом, а как продолжение враждебной деятельности.

#политикапамяти #чечня

📱 Меморыч: почти все о политике памяти