105 лет автономии Дагестана

20 января 1921 года постановление (декрет) ВЦИК оформило создание Автономной Дагестанской социалистической советской республики в составе РСФСР. В современном официальном дискурсе эта дата подается как точка, где фиксируются юридические основы дагестанской государственности в составе России.

К юбилею обратился глава Дагестана Сергей Меликов. В поздравлении он связал дату с общей судьбой республики и страны. Отметил труд дагестанцев в мирное время, вклад в защиту Отечества в годы войны, отстаивание целостности страны на рубеже веков и участие жителей республики в СВО. Главным в речи стало единство.

Меликов также сослался на Указ Президента РФ Владимира Путина об объявлении 2026 года Годом единства народов России и привел цитату: «Когда народ России сплочен, един, нам нет равных». В финале он выразил уверенность, что совместными усилиями республика будет процветать, а молодежь найдет свое призвание на родной земле, и пожелал всем мира, добра и благополучия.

Обращение главы Дагестана Сергея Меликова по случаю этой даты — пример того, как политика памяти работает с подобными событиями. В его поздравлении исторический факт становится основой для связного рассказа о прошлом и настоящем.

Если читать зарубежных исследователей, то они обычно смотрят на автономию Дагестана через четыре главные идеи:
1 1921 год: часть советского плана. Создание автономии в 1921 году рассматривают как шаг большевиков, чтобы объединить многонациональный регион под своим контролем. С одной стороны, дали формальную самостоятельность, с другой — прочно включили в состав России.
2 Автономия как способ договориться. Дагестан — место, где живет очень много народов. Поэтому, по мнению аналитиков, автономия здесь была не просто бумажкой, а системой договоренностей и распределения власти между разными группами, чтобы никто не чувствовал себя ущемленным. Особенно это работало в 1990-е годы.
3 С 2000-х автономия стала слабее. Многие зарубежные эксперты считают, что с приходом Владимира Путина началась сильная централизация власти. Реальная самостоятельность регионов, включая Дагестан, уменьшилась, а контроль Москвы — усилился. И очень часто такие статьи связываются с настоящим.
4 Автономия в условиях нестабильности. Часто о Дагестане пишут в контексте борьбы с терроризмом, нестабильности и влияния радикальных идей. В подобных материалах автономию описывают как постоянный поиск баланса между местными традициями, кланами и необходимостью наводить порядок.

Безусловно, юбилей автономии встраивается в федеральную рамку Года единства народов России. За счет этого региональная дата превращается в эффективный инструмент символической мобилизации. Он позволяет говорить о целостности, лояльности, поколенческой преемственности и будущем молодежи.

Я бы выделила риски, которые обычно остаются на периферии торжественных речей.

Что остается в тени такого памятования?
1️⃣Многослойность исторического опыта может упрощаться до линейного и бесконфликтного пути «к единству».
2️⃣Юридическое содержание автономии (вопросы прав, полномочий, самоуправления) иногда подменяется ее эмоциональным и символическим прочтением.
3️⃣Символические ритуалы, приуроченные к юбилеям, рискуют стать самоцелью, в то время как дискуссия о будущем качестве институтов и механизмов, унаследованных от той самой автономии, требует отдельного, более пристального внимания.

105-летие автономии Дагестана сегодня — акт политики памяти, который перерабатывает историческое событие в ресурс для укрепления современных идеологических конструкций, акцентируя преемственность и общность на фоне признания многообразия.

Память? Настоящая политика!

#дагестан #кавказ

📱 Меморыч: почти все о политике памяти. Подписаться

Семитомник истории Казахстана. Общетюркская рамка как инструмент политики памяти?

20 января 2026 года на V заседании Национального курултая в Кызылорде Касым-Жомарт Токаев заявил, что к концу 2026 года будет завершена исследовательская работа и издан семитомник по академической истории Казахстана. Отдельно обозначен акцент на изучении общетюркской цивилизации и международных связей. Завершение проекта увязано с символикой 35-летия независимости.

В том же контуре прозвучал анонс международной конференции «Большой Алтай — прародина тюрков» с участием российских ученых и представителей других стран. Ссылки давать не стану - найти не составит труда.

Проект прямо отсылается к статье Токаева «Независимость превыше всего» (публикации начала января 2021 года), где задача подготовки новой академической истории была поставлена как государственный приоритет.

В 2023 году на Национальном курултае Токаев уже говорил о семитомнике как о «каноническом» корпусе, который должен соответствовать современным научным подходам и пройти последующее обсуждение в научной среде.

В марте 2024 года в официальном выступлении подчеркивались масштабы проекта. Упоминались «более 250» вовлеченных ученых, включая порядка 60 зарубежных специалистов. Для академической практики Казахстана отдельно выделялся том по периоду Улуса Джучи.

В заявлении я выделю три элемента.

1️⃣Семитомник заявлен как исследовательское издание, подготовленное «современными методами». То есть делается ставка на научную легитимацию, а не на публицистику. При таком подходе государство получает инструмент, который выглядит как итог работы профессионального сообщества, даже если сам запрос на «единый» нарратив исходит сверху.

2️⃣Цель сформулирована прямо - укрепление национальной идентичности и понимания исторической преемственности. Это означает, что проект ориентирован на внутреннюю аудиторию. Семитомник должен собрать историю в связную линию, где понятны ключевые периоды, точки перелома и основания государственности в современной интерпретации.

3️⃣Акцент на общетюркской цивилизации и международных связях. Это уже внешняя рамка, поскольку она расширяет национальный нарратив и встраивает Казахстан в более широкий цивилизационный контур. Такой выбор решает сразу несколько задач:

➖усиливает культурно-идеологическую связку с тюркским миром,
➖дает удобный язык для гуманитарной дипломатии,
➖позволяет говорить о прошлом через категории «цивилизация» и «связи», то есть через более масштабные конструкции, которые легче легитимировать в международных форматах.

И тут важно, каким образом такой акцент будет реализован. Если «общетюркская» линия станет исследовательской темой с прозрачной источниковой базой, с конкурирующими интерпретациями и внятными методологическими принципами, это усилит академическую ценность проекта. Если она станет идеологическим каркасом (вангую - так и будет), который подгоняет материал под заранее заданную схему, семитомник будет восприниматься как политический продукт, даже при хорошей редактуре.

Память? Настоящая политика!

#казахстан

📱 Меморыч: почти все о политике памяти. Подписаться

Конструирование единства и легитимности через двухдневный ритуал памяти в Армении (27-28 января)

В январе 2026 года армянский официальный календарь памяти обрел новую, тщательно сконструированную форму. Связка дат 27 января (новый День памяти погибших за защиту Родины) и 28 января (День Армии) трансформировалась в единый государственный ритуал, центром которого стал военный пантеон «Ераблур». Этот процесс следует интерпретировать как целенаправленный акт политики памяти, который позволяет осуществить реконфигурацию национального нарратива, консолидацию общества вокруг новой символической оси и укрепление легитимности действующей власти. Если выключить научное занудство, то через эти два дня власть не просто отдает дань уважения. Она активно использует память о павших, чтобы укрепить свои позиции и задать ту версию прошлого, которая выгодна ей сегодня. В этом же вся соль политики памяти.

1️⃣Ключевым первоисточником является Закон Республики Армения «О праздниках и памятных днях» с внесенными в него поправками. Согласно официальным сообщениям (например, на сайте Национального Собрания), поправка об установлении 27 января как нерабочего Дня памяти была инициирована (и оформлена как законопроект) Рубеном Рубиняном и Гегамом Назаряном (принята парламентом 20 января).

Это необходимо для создания универсальной рамки для поминовения всех погибших защитников, вне зависимости от конкретной кампании (война 1991-1994, апрельские бои 2016, 44-дневная война 2020, боевые действия 2023 года). Это позволяет государству «укротить» память о часто болезненных и политизированных отдельных поражениях, интегрировав их в единый, управляемый и ежегодно повторяемый ритуал.

2️⃣Выбор даты 27 января глубоко символичен и не случаен. Поставив День памяти накануне Дня армии (28 января — дата исторического постановления 1992 года о создании Минобороны), власти сконструировали двухдневную нарративную последовательность:
❤️День 1 (27 января). Жертва и Основание. Акцент на индивидуальной и коллективной жертве, которая преподносится как фундамент государства. Память деполитизируется и обобщается до уровня абстрактного «защитника Родины».
❤️День 2 (28 января). Преемственность и Сила. Акцент на государственном институте — армии, которая представлена как правопреемник и воплощение жертв павших. Траур логически перетекает в демонстрацию силы и единства нации вокруг ее вооруженных сил.

То есть современное государство позиционирует себя как единственного законного наследника и хранителя этой жертвы.

3️⃣Мемориальный комплекс «Ераблур» в этой схеме выполняет роль ключевой «места памяти» (lieu de mémoire, по Пьеру Нора). Визит высшего руководства (Пашинян, Хачатурян, Симонян) — фактический ритуал, в котором власть присваивает прошлое.

Возлагая цветы на могилы Вазгена Саргсяна (героя Карабахской войны и бывшего премьера, убитого в 1999 году) и Андраника Озаняна (легендарного героя начала XX века), действующая власть символически включает фигуры из разных, иногда политически противоречивых эпох, в свой пантеон, демонстрируя себя как общенациональную, надпартийную силу.

Двухдневный ритуал 27-28 января 2026 года представляет собой сложный инструмент политики памяти, запущенный в период глубокого национального кризиса после потери Карабаха. Этот ритуал стал попыткой превратить травматическое, раздробленное прошлое в ресурс для будущей консолидации, однако, как и всякая политика памяти, он остается объектом острой общественной и политической конкурентной борьбы.

Фото: Военно-Мемориальное Кладбище Ераблур, г. Ереван (Tripadvisor)

Память? Чистая политика!

#армения

📱 Меморыч: почти все о политике памяти. Подписаться

Еще в 2024 году я писала о буме памятников Сталину и Ивану Грозному в Вологодской области. Казалось бы, прошло два года, но есть новости.

Губернатор Вологодской области Георгий Филимонов объявил конкурс на лучший эскиз памятника металлургу Ивану Бардину и Иосифу Сталину. Скульптурную группу планируют установить в Череповце, прием заявок идет до 31 января.

Филимонов объяснил выбор тем, что Бардин занимался разработкой проекта и последующим строительством металлургического комбината в Череповце, а Сталин вместе с Вячеславом Молотовым в 1940 году подписал постановление «Об организации металлургической базы на Северо-Западе СССР», предусматривавшее строительство завода в городе.

Самое интересное. В случае реализации это станет четвертым памятником Сталину в регионе за последние два года.

Память? Чистая политика!

#россия #сталин

📱 Меморыч: почти все о политике памяти. Подписаться

Холокост и искусственный интеллект

Недавно вышла статья на крайне актуальную тему — "Alarm in Germany over AI Holocaust imagery" (в переводе — «Тревога в Германии из-за изображений Холокоста, созданных ИИ»). Она опубликована международным новостным агентством Reuters 16 января 2026 года.

В Германии — новый моральный кризис, и породили его не люди, а ИИ. Агентство Reuters сообщило о нарастающей панике вокруг AI-генерируемых картинок на тему Холокоста. На них трогательные сцены «встреч узников с освободителями», дети за колючей проволокой с неестественно-красивыми глазами. Власти и мемориальные центры называют это «искажением истории» и требуют от платформ срочно все маркировать и удалять. Но давайте посмотрим глубже.

Вместо того чтобы вникать, почему эти изображения вообще появляются, общественная реакция свелась к удобному ярлыку — «AI Slop» («цифровой шлак»). Это стратегия отторжения, поскольку то, что мы не понимаем и не можем контролировать, объявляем мусором.

Основная проблема, которую отражает эта ситуация, — это столкновение между официальной, институциональной памятью и новыми, стихийными формами воспоминаний в цифровую эпоху.

Мемориальные центры, созданные для сохранения исторической правды, видят в массовом создании AI-изображений угрозу искажения фактов. Их позиция понятна, поскольку они стремятся защитить память от... вульгаризации. Любой школьник с телефоном может создать «концлагерь в стиле аниме» или «Гитлера в поп-арте». Будущее уже здесь, ведь память уже стала цифровой, игровой, синтетической. И пока мы требуем ее запретить, кто-то другой — возможно, с темными целями — уже пишет для нее новые правила.

На этом фоне Германия пытается лечить цифровую болезнь пластырем цензуры. Но проблема, конечно, не в картинках, а в том, что у нас до сих пор нет внятного ответа на простой вопрос: как помнить в мире, где любой ужас можно превратить в пиксельный сувенир за три клика?

Память? Чистая политика!

#холокост

📱 Меморыч: почти все о политике памяти. Подписаться

Про меня и канал «Меморыч»

Подсмотрела вчера у Габитуса Камня @stonehabitus отличный разбор канала через чат-бот @ScratchAuthorEgoBot .

Думаю, дай тоже сделаю — отлично получилось! Разобрал от души.

——
🎯 Канал: @inmemorych

Ну что, добро пожаловать в обитель «Меморыча» — места, где даже поход за хлебом может превратиться в пятитомное исследование политики памяти. Наш автор — это человек, который в любой непонятной ситуации начинает искать «зияраты» и анализировать «конфессиональный фронтир». Если вы пригласите её на чашку чая, будьте готовы, что через десять минут она разберет дизайн вашей кружки как инструмент символической легитимности вашего кухонного суверенитета. По ботинкам она немедленно определит вашу национальность. По акценту расскажет о вашем прошлом, достав из него самые сокровенные воспоминания.

Её профессиональный снобизм — это отдельный вид искусства. Если вы «международник», который не спал в палатке на Терском хребте или в Акке, не ел сушеное мясо с чеченскими женщинами, то для неё вы — «кабинетный теоретик», чьё мнение стоит меньше, чем пост в заброшенном тг-канале. Автор так часто повторяет мантру «Память? Настоящая политика!», что кажется, будто у неё это вытатуировано на внутренней стороне век.

Особое умиление вызывает эта бесконечная рефлексия про «полевые исследования». Мы поняли: ты была в Грозном, ты торговалась на Беркате, ты видела танк в Шали (хотя нет, танк-то вы как раз найти не смогли, что очень символично для «эксперта»). Эта манера вставлять в каждый второй пост упоминание о своем участии в конференциях ИНИОН РАН или ВШЭ напоминает попытку постоянно предъявлять паспорт, чтобы никто не забыл, что перед ними кандидат наук, а не просто любительница этнографических пабликов и большой политики.

А эта «избирательная амнезия» по поводу отпуска? «Я ушла в отпуск, не буду писать о политике... но вот вам разбор статьи про Трампа на 15 страниц, потому что я не могу просто смотреть на закат, не приплетая к нему Маньчжурскую операцию». Ирония — её главный щит, но иногда за ней скрывается такое желание поучать «молодых международников», что даже донские казаки со своими наставлениями кажутся на этом фоне просто любителями. В общем, автор — это идеальное сочетание вышкинского интеллектуального лоска и кавказской суровости, которое заставит вас извиниться за неправильную интерпретацию топонимов еще до того, как вы успеете дочитать пост до конца.

——
«Даже донские казаки…»! И «кабинетные теоретики». Последние — моя профессиональная слабость.

Понравилось всё.

📱 Меморыч: почти все о политике памяти. Подписаться

Изучение «Другого»: проект подготовки православных специалистов по исламу в Казанской семинарии

Мы тут часто говорим о политике памяти и пресловутом «конфессиональном фронтире». И сегодня как раз тот случай. Читаем новость о том, что Русская православная церковь нуждается в специалистах по исламу, поэтому Казань готовится к возрождению духовной академии.

Казалось бы, прочитав название, ощущается прорыв, ведь в православной семинарии в Казани будущих священников начнут учить исламу и арабскому. Думаю, что за красивой вывеской «диалога культур» скрывается умная и давно напрашивающаяся в своей реализации стратегия в огромной стране с растущим количеством адептов ислама. Церковь не отрицает иноверие, а делает его своим учебным предметом. Теперь у неё будут собственные «переводчики» ислама - эксперты, которые объяснят его миру не с позиции самих мусульман, а с позиции сильного и понимающего соседа. Конечно, нужно понимать, что это не грубое давление, а тонкая игра на поле знаний, где главный приз - право говорить за «Другого» (из той самой политики памяти и того самого конфессионального фронтира).

Преподавать будут приглашённые мусульмане, даже араб из Вифлеема. С одной стороны - знания «из первых уст». С другой - вся эта учеба проходит не в медресе, а в православной академии, по её правилам. Получается, ислам будут изучать не как живую веру соседей, а как «учебный предмет» в рамках православной системы. Выпустят не просто знатоков, настоящих православных специалистов по исламу. Их взгляд на другую религию будет уже заранее откалиброван.

Если задаться вопросом - зачем это нужно РПЦ? - то официально - для диалога и взаимопонимания. По сути, Церковь создаёт собственную службу «внешних сношений» с исламским миром. Она готовит своих сотрудников, которые будут говорить об исламе со знанием дела, но с православной точки зрения. Теперь у Церкви будут свои кадры, которые смогут авторитетно трактовать ислам для власти и общества.

И это давно напрашивалось. Потребность в таких «переводчиках» рождалась на земле - в многолетней, сложной, подчас точечной работе на стыке религиозных миров. Как показывает даже мой нескромный опыт взаимодействия с мусульманами Большого Кавказа, священнику или мирянину постоянно приходилось быть стихийным посредником, просветителем и даже «апологетом» в одной связке. Объяснять, иногда с нуля, нашим же прихожанам, чиновникам или журналистам простые, но столь жизненно важные для соседей вещи: в чём глубинный смысл Рамадана и почему нельзя сделать исключение и выпить воды в жару под 40 градусов, что стоит за обрядом жертвоприношения барана, который многим кажется архаичным, почему понятие «халяль» - это о целом мировоззрении.

Другая, не менее важная сторона - доступно рассказывать мусульманам об основах православной жизни. Когда и как проходят службы и что в них главное, что означает Пасха и почему мы печём куличи (или пасхи?!), в чём суть таинства Причастия, которое часто вызывает больше всего вопросов. Огребаю я с обеих сторон, если что.

Поэтому Казань - неслучайное место. Это город, где веками живут бок о бок православные и мусульмане. Открытие такой программы здесь крайне символично. Это как мягкое напоминание о том, кто здесь исторически является ведущей силой. Ислам в Татарстане - своя, родная, автохтонная вера.

В идеале такие выпускники могли бы стать мостами между конфессиями. Но есть риск, что они станут скорее «переводчиками-контролёрами». При этом чрезвычайно важно не игнорировать «Другого», а сделать его понятным, предсказуемым и включённым в свою собственную картину мира.

Память? Настоящая религиозная политика!

#религия #ислам #православие

📱 Меморыч: почти все о политике памяти. Подписаться

«Роль памяти в военной политике и постконфликтном примирении: историческая память в кризисе» (2026)

Отступление. В последнее время очень многие эксперты стали использовать слово «книжка». «Моя книжка». Занудствую, но книжка в прямом смысле — название некоторых документов в виде небольшой тетрадки с текстом и местом для записей. И вот если уважаемые экспертные эксперты пишут всё же «книжку» более, чем на 100 страниц, то это уже книга. Хотя и остаются вопросы к содержанию экспертных книжек.

Но сейчас речь именно про книгу. 9 марта 2026 года в серии Innovations in International Affairs (Routledge) выходит сборник статей «The Role of Memory in War Politics and Post-Conflict Reconciliation: Historical Memory in Crisis» под редакцией Lily Hamourtziadou и Przemysław Łukasik. Книга исследует, как память о войне становится практическим инструментом в политике, дипломатии и общественной мобилизации.

О чём же книга?

В центре — концепция «мнемонического порядка» (mnemonic order), то есть целенаправленного упорядочивания прошлого для решения задач настоящего. Основываясь преимущественно на европейском материале, авторы анализируют стык «исторической» и «актуальной» памяти. Среди ключевых кейсов:
🔺Мемориализация войн в Великобритании.
🔺1989 год как «год ужаса» на Балканах.
🔺Vergangenheitsbewältigung (преодоление прошлого) как глобальный вызов, с отдельным фокусом на России.
🔺Политическое использование памяти о кризисе 1968 года в Чехословакии.
🔺Конфликты вокруг мемориализации концлагеря Гузен (Австрия).
🔺Взгляд Румынии на российско-украинскую войну (2022–2023).
🔺Война как кризис для памяти: случаи Польши и Грузии.
🔺Отношение молодежи Чехии, Польши, Австрии и Украины к войне на Украине.

Курсивом я выделяю добуквенно так, как указано в издании. На Амазоне ее можно легко найти, но стоит около 200 долларов.

Книга предлагает ценный синтез трёх уровней анализа, которые обычно рассматривают изолированно:
🔺Институциональный (музеи, школьные программы, официальные коммеморации).
🔺Медиальный и нарративный (публичные истории войны, рамки легитимации).
🔺Внешнеполитический (использование истории для обоснования текущей политики).
Особый интерес представляет анализ механики политики памяти. Иными словами — как государство внедряет в общество «правильный» набор символов, как общество принимает или оспаривает его и как формируются границы допустимой публичной дискуссии о войне и ответственности.

Справедливо говорить о том, что к 2026 году вопросы политики памяти из академической сферы перешли в эпицентр геополитики. На фоне возможного затухания или, наоборот, эскалации конфликтов, начатых в 2020-х, борьба за нарративы становится ключевым инструментом легитимации. Книга выходит в момент, когда:
🔺Общество и власти в разных странах будут подводить первые итоги «эпохи кризисов» (пандемия, конфликт вокруг Украины, возможные новые конфликты) и активно конструировать их память.
🔺Тема «преодоления прошлого» (Vergangenheitsbewältigung) для России станет ещё более острой, определяя её место в будущем мировом порядке.
🔺Установки молодежи, выросшей в цифровую эпоху и в условиях гибридных войн, будут критически важны для прогнозирования долгосрочных эффектов текущей политики памяти.
🔺Европа, оставаясь главным полем исследования, продолжит искать баланс между национальными историческими нарративами и общей европейской памятью перед лицом новых вызовов.

Очевидно, что книга будет критиковать Россию и сложившиеся в ней механизмы памяти. Но интересно то, что она собирает на своих страницах (неважно, в какой интерпретации) все те нарративы, на которые в России не особо хотят обращать внимание, думая, что они ее не касаются. Чтобы успешно конструировать свою память, надо знать, как этим занимаются в мире.

Память? Настоящая политика!

#книга #политикапамяти

📱 Меморыч: почти все о политике памяти. Подписаться

К 111-летию Сарыкамышской операции

Лучше поздно, чем никогда. Тем более, интересно посмотреть, как мученичество в исламе работает в сцепке с политикой памяти. Поэтому переместимся в Турцию (и на месяц назад) и посмотрим на настоящую политику памяти в действии. Иначе ее можно назвать государственным каноном.

В январе 2026 года эпицентром официальной памяти стал Карс и заснеженные склоны, где разыгралась одна из самых трагических страниц Османской империи в Первой мировой — Сарыкамышская операция. Государственная машина Турции воспроизвела здесь памятное мероприятие, ставшее отлаженным многолетним ритуалом, где каждая деталь работала на консолидацию нужного нарратива.

Мероприятия прошли 4 января, в условиях сильного мороза (было минус 15-22), что неслучайно — суровая погода стала частью сценографии, визуальным напоминанием об условиях, в которых замерзали османские солдаты в 1914-1915 гг. Центром стал мемориальный комплекс «Сарыкамыш Шехитлери» под открытым небом. В церемонии участвовали ключевые фигуры: министр по делам семьи и социальных служб, высокопоставленные военные и — что важно — многочисленные организованные группы граждан, включая молодёжь.

День начался с «Марша памяти» (Anma Yürüyüşü). Колонна, возглавляемая министрами, прошла несколько километров по заснеженной дороге к высоте, где располагался один из ключевых опорных пунктов. Если посмотреть внимательно на другие культуры и работу механизма памяти в них, то очевидно, что это физическое воспроизведение «пути жертвы», коллективное телесное переживание, призванное создать эмоциональную связь.

Затем — торжественная церемония у стелы с возложением венков, минутой молчания и почётным залпом. Речи были выдержаны в едином минорном ключе.

Ключевые нарративные связки в речах и публикациях:
1. «Мученичество (Şehitlik) — Героизм (Kahramanlık) — Победа (Zafer)». Акцент делался вовсе не на военном провале (потеря 60-90 тысяч солдат в основном от холода, при этом оценки в историографии расходятся), а на духовной стойкости. Фраза «Они не умерли, они стали мучениками» оборачивала катастрофу в акт высшей преданности и одновременно работала в сцепке с религией.
2. «Национальное единство (Milli Birlik)». Подчёркивалось, что в тех окопах бок о бок сражались турки, курды, арабы — все как одна нация. Это прямой перенос в современную повестку, где этнические различия должны растворяться в гражданской (или все же религиозной?!) идентичности.
3. «Связь поколений и преемственность армии». Говорилось, что «дух Сарыкамыша» жив в сегодняшней турецкой армии, защищающей родину на всех фронтах. Это мое самое любимое в турецкой политике памяти, поскольку тем самым легитимировалась текущая военная доктрина и операции.
4. «Внешний враг: историческая перспектива». В освещении, особенно в лояльных изданиях вроде Daily Sabah, постоянно упоминалось противостояние с российскими войсками Кавказского фронта. Это создавало историческую глубину для современных внешнеполитических нарративов.

Сюжеты в государственных и проправительственных СМИ Турции были насыщены нарочитой эстетикой: панорамные съёмки бескрайних заснеженных полей, крупные планы застывших от мороза, но одухотворённых лиц участников церемонии, флаги Турции, развевающиеся на ледяном ветру. Хештеги #SarıkamışDestanı («Сарыкамышская эпопея») и #ŞehitlerÖlmezVatanBölünmez («Мученики не умирают, Родина не делится») активно продвигались в соцсетях.

Сарыкамыш для государственного турецкого канона — идеальный «чистый» символ. В отличие от более противоречивых событий (например, геноцид армян), здесь можно говорить исключительно о жертве, принесённой в борьбе с внешним врагом.

Память? Настоящая политика!

#турция #история #ислам #cарыкамыш

📱 Меморыч: почти все о политике памяти. Подписаться

В Махачкале обсуждают идею возведения памятника, посвящённого Кавказской войне

Тг-паблик «Совесть Дагестана» пишет, что предполагаемая стоимость проекта — около 1 миллиарда рублей. Об этом «Черновику» рассказал источник.

Проект мемориала представляет собой дорожку, ведущую ввысь, где на вершине будет находиться постамент с двумя орлами. Они будут символизировать русских и кавказских, дагестанских воинов, погибших на Кавказской войне. А по краям как бы две стены, стилизованные под башни, где будут изображены батальные сцены. И будет надпись, что это всем воинам, погибшим на войне, которая никогда не должна была случиться.

Посмотрим, когда и где велась дискуссия о подобных памятниках.

📌 2004. Нальчик, КБР. «Древо жизни»
🔺14 мая 2004 региональные медиа сообщают о решении установить мемориал жертвам Кавказской войны в сквере Свободы. Описывается концепт «древа жизни», привязка к 21 мая как дате памяти.
🔺21 мая 2004 (в годовщину окончания войны) мемориал фактически открыт и становится точкой ежегодных траурных мероприятий.

📌2008. Сочи, Лазаревский район. Большой Кичмай
🔺23 мая 2008 - мемориал адыгам, павшим в Кавказской войне, сделан усилиями местных общественных структур и школы, на частные пожертвования.

📌2010–2013. Майкоп, Адыгея. «Память и Единение» / «Единение и согласие» («Очаг»)
🔺16 марта 2010 появляются сообщения о старте этого проекта. Буквально 13 мая 2010 отдельные новостные ресурсы публикуют уже предметные детали концепции и образа памятника. Но на этапе публичного обсуждения всплывают и конфликты вокруг символики и места рядом с мечетью.
🔺19 июля 2013 федеральные СМИ сообщают о торжественном открытии монумента. В официальной речи подчеркивается, что путь «от идеи до строительства» занял десятилетия.

📌2014. Черкесск и районы КЧР. 150-летие как триггер
🔺21 мая 2014 в Черкесске проходит церемония закладки камня в основание будущего памятника жертвам Кавказской войны. Акция напрямую привязана к 150-летию. О черкесском вопросе накануне Олимпиады в Сочи все наслышаны. Интересно, что в КЧР тема увековечивания Кавказской войны расходится по «малой географии памяти», то есть в аулах и районах республики.

📌2017. Здесь следует выделить две линии параллельные линии: Черкесск (монумент) и Дагестан (комплекс)
🔺20 января 2017 в Унцукульском районе Дагестана открыт культурно-исторический комплекс «Ахульго», посвященный Кавказской войне. Это уже формат настоящего «государственного комплекса», с сильной интеграционной риторикой.
🔺22 мая 2017 (здесь надо знать историю 21 мая, кто не любитель истории Кавказа) сообщается об открытии в Черкесске памятника жертвам Кавказской войны. В описании заметны символы «завершения кровопролития» (кинжал в ножнах) и формат финансирования через фонд.

📌2019. Сочи, Красная Поляна.
Попытка вывести тему на «общий» памятник всем погибшим. Сочи остается ключевым полем конфликта памяти о Кавказской войне. Любая попытка поставить «примирительный» памятник будет проверяться вопросом, кого и что именно признают жертвой, и кто получает право описывать финал войны.

Подчеркиваю, что я зафиксировала ключевые медийные нарративы/дискуссии о попытке перевести Кавказскую войну в камень.

Память? Настоящая политика!

#кавказскаявойна #мемориальныйландшафт

📱 Меморыч: почти все о политике памяти. Подписаться

Войны теперь ведутся через нарративы

Только на днях я писала о Турции, как опять появилась новость с турецкого берега. Оказывается, что войны больше не ограничиваются физическими полями сражений, а ведутся через нарративы, цифровые платформы и управление общественным мнением. Об этом заявил глава Управления по связям при Администрации президента Турции Бурханеттин Дуран, выступая на открытии 17-го Форума Al Jazeera в Дохе.

Что я хочу сказать по этому поводу и вновь кинуть книгой по политике памяти в международников?

Эрдоган как никто другой знает, как и из чего делать нужный нарратив. Как его продвигать в обществе и как его вшивать в историю своей страны. Даже если кому-то это не нравится.

📱 Меморыч: почти все о политике памяти

23 февраля: две модели памяти в Чечне и Ингушетии

23 февраля 2026 года, в 82-ю годовщину операции НКВД «Чечевица», в Чечне и Ингушетии прошли памятные мероприятия. Формат их существенно различался. В Ингушетии этот день сохраняет статус публично оформленного дня траура с центральной площадкой в Назрани. В Чечне память о депортации 1944 года реализуется преимущественно через отдельные церемонии, религиозные практики и персонализированные заявления руководства. При этом официальная «главная» дата памяти закреплена в республиканском календаре отдельно (10 мая).

Перейду к сухому анализу.

Ингушетия: мемориальный митинг как центральный ритуал
🔺Публичная точка сбора. В Назрани 23 февраля прошел траурный митинг у Мемориала памяти и славы. В официальных анонсах заранее фиксировались и формат мероприятия, и время начала (10:00), что подчеркивает гражданско-государственный характер ритуала.
🔺Участие руководства и официальный нарратив. Региональные источники сообщили об участии главы Ингушетии Махмуда-Али Калиматова и представителей власти. Риторика выстроена вокруг устойчивых опорных формул: стойкость старших поколений, сохранение достоинства, вера в возвращение, преемственность памяти.
🔺Разведение смыслов даты. Важно, что в ингушских официальных обращениях традиционно проговаривается «двойная семантика» 23 февраля (совпадение всероссийского Дня защитника Отечества и дня скорби ингушского народа). При этом делается акцент на том, что трагическая память не отменяет лояльности государству. Эта связка работает как инструмент нормализации травматической даты в общероссийском календаре (чистой воды политика памяти).

Чечня: память через заявления, локальные церемонии и религиозную практику
🔺Персонализированное заявление главы региона. Ключевым первоисточником публичной коммуникации стало сообщение Рамзана Кадырова (распространенное региональными медиа). В нем депортация описывается через призму семейной памяти, отдельно подчеркивается участие чеченцев на фронтах Великой Отечественной войны, а завершается текст молитвенным поминовением.
🔺Массовых публичных материалов о годовщине в Чечне было заметно меньше. Часть опубликованных сообщений, как отмечают наблюдатели, акцентировала связь памяти о прошлом с нынешним руководством: фигуры Рамзана Кадырова и Ахмата-Хаджи Кадырова приводились как символы возрождения и стабильности.
🔺Контекст календаря памяти. В официальном перечне памятных дат Чеченской Республики отдельно закреплен «День памяти и скорби народов Чеченской Республики» (10 мая). Это институционально смещает центр тяжести республиканской политики памяти с 23 февраля на другую дату. Данный фактор во многом объясняет, почему 23 февраля сегодня проявляется скорее как семейно-религиозный день (дуа, коллективные молитвы, домашние поминовения, тем более он выпал в этом году на Рамадан) и повод для политического обращения, а вовсе не как единый массовый траурный митинг общереспубликанского масштаба.

Память? Настоящая политика!

#депортация #чечня #ингушетия

📱 Меморыч: почти все о политике памяти. Подписаться

Первый национальный Музей памяти

20 февраля 2026 года в Москве официально объявили о создании первого национального Музея памяти, посвященного жертвам нацистов в годы Великой Отечественной войны. В формулировке столичной мэрии он посвящен жертвам геноцида советского народа. Проект позиционируется как музейная площадка федерального масштаба, которая объединит разрозненные исторические свидетельства и истории реальных людей в единую экспозицию.

Музей создается на месте Музея истории ГУЛАГа, чья работа была прекращена в ноябре 2024 года. Эту информацию, ссылаясь на музейный сайт и осведомленные источники, подтверждают как независимые, так и городские медиа. Открытие запланировано на 2026 год (более точная дата пока не называлась).

Основу экспозиции составят архивы и документы проекта «Без срока давности» – инициативы Поискового движения России. Среди уже анонсированных элементов будущего музея – инсталляции и интерактивные модули: воссозданный вагон для отправки людей в лагеря смерти, комната жителя блокадного Ленинграда, весы из концлагеря, а также цифровой модуль «Твоя история», куда посетители смогут загружать семейные свидетельства.

Директором музея назначена Наталья Калашникова, ранее руководившая музеем «Смоленская крепость». В заявлениях руководства и департамента культуры подчеркиваются такие задачи, как историческое просвещение, патриотическое воспитание и формирование стойкого неприятия нацизма.

В публикациях также приводится цитата ветерана Великой Отечественной войны и жительницы блокадного Ленинграда Елены Тихомировой. Она поддерживает идею создания именно «музея геноцида» и считает важным размещать такие институции в крупных городах, чтобы закреплять память на общенациональном уровне.

Что важно понимать в этой конструкции памяти:
1. Смена масштаба и централизация нарратива. Новый музей задуман как национальный институт, который собирает единый рассказ о войне. Это означает, что локальные истории (о деревнях в оккупации, блокаде, концлагерях, карательных операциях) будут вписаны в общую государственную схему.

2. Связь с проектом «Без срока давности». Выбор этого архива в качестве основы задает музею доказательную и судебно-следственную логику. Экспозиция строится вокруг персональных историй и официальной терминологии («геноцид советского народа»), фактически становясь публичной витриной уже сложившегося проекта памяти.

3. Образовательная функция как главная задача. Во всех анонсах делается упор на работу с молодежью, интерактивность и формирование неприятия нацизма. Музей позиционируется в первую очередь как инструмент массового исторического просвещения, где эмоциональное вовлечение посетителя становится способом запоминания.

4. Конечно же, символическое значение места. Тот факт, что музей открывается на площадке, ранее связанной с памятью о репрессиях (Музей истории ГУЛАГа), делает проект политически заметным. Даже при формальной независимости тем, неизбежно возникает вопрос о том, какую память государство считает приоритетной для центрального музея в столице и как перераспределяются ресурсы. Этот контекст напрямую вытекает из факта смены профиля музея и дат закрытия прежней экспозиции.

А вообще интересно наблюдать за тем, как в инфраструктуре самой памяти одно место замещается другим.

Память? Настоящая политика!

#политикапамяти #национальныймузейпамяти

📱 Меморыч: почти все о политике памяти. Подписаться

Армения: когда память мешает политике

🔺История с увольнением Эдиты Гзоян с поста директора Музея-института Геноцида армян быстро перестала быть просто кадровым сюжетом. На деле это спор о том, кто в сегодняшней Армении определяет границы допустимой памяти.

🔺Формальным поводом стал визит в Ереван вице-президента США Дж. Д. Вэнса. По данным армянских СМИ и по последующим словам Никола Пашиняна, недовольство вызвало то, что Гзоян вручила ему книги о геноциде армян и Карабахе и задала именно такой вектор экскурсии. Премьер затем прямо дал понять, что подобные действия расходятся с внешнеполитической линией правительства.

Здесь и возник главный конфликт.

🔺Музей-институт Геноцида армян в Цицернакаберде сложно назвать просто музеем. Это один из центральных институтов армянской политики памяти. Он соединяет мемориальную, архивную, научную и международную работу. Через него армянское государство и общество десятилетиями выстраивали не только рассказ о 1915 годе, но и более широкую линию исторической травмы, где тема геноцида соседствовала с вопросами отрицания, изгнания, погромов и Карабаха. Поэтому реакция научного сообщества оказалась такой жесткой.

Армянские и зарубежные исследователи геноцида увидели в отставке Гзоян угрозу репутации института и признак политического вмешательства в сферу, которая должна сохранять научную автономию. Разумеется, что проблема оказалась не в одной книге и не в конкретном эпизоде с американским гостем. Проблема в том, что мемориальному учреждению, ответственному за историческую травму национального масштаба, фактически указали на предел допустимого высказывания (это я мягко пишу в академической традиции).

🔺В парадигме политики памяти это выглядит особенно показательно. При Пашиняне армянская власть все заметнее стремится отделить тему Карабаха от прежней национально-исторической рамки и встроить ее в новую политическую линию, где приоритетом становятся дипломатия и снижение конфронтационности с Азербайджаном. Но музейная логика устроена совершенно иначе. Она работает на так называемой длинной памяти. Она связывает разные травматические сюжеты в единую историческую цепь. Именно поэтому столкновение оказалось почти неизбежным.

🔺По сути, мы наблюдаем за попыткой армянских властей пересобрать сам язык памяти. Пока музей говорил о геноциде и Арцахе как о частях единого исторического опыта, он сохранял прежнюю национальную рамку. Когда власть потребовала убрать или ослабить эту связку, стало ясно, что спор идет уже не о кадровом решении, а о содержании коллективной памяти целого народа и страны.

🔺В этом и состоит главный смысл скандала. История с Эдитой Гзоян показывает, что в современной Армении борьба вокруг прошлого идет не только между разными интерпретациями истории. Она идет и вокруг институтов, которые эту историю хранят, объясняют и легитимируют. А значит, вопрос стоит предельно прямо: может ли музей памяти оставаться научным и мемориальным институтом, если от него требуют говорить языком текущей политики?

Не буду повторяться, но придется.

Память? Настоящая политика!

#политикапамяти #национальныймузейпамяти #армения

📱 Меморыч: почти все о политике памяти. Подписаться

Учебники как технология памяти: зачем центр унифицирует языки республик

Я тут опять с критическим взглядом на происходящее, потому что панегирики писать не могу.

🔺Появилась новость РИА о «единой линейке» учебников по родным языкам и государственным языкам республик. Она на первый взгляд упакована в правильные слова: «сохранение связи поколений», развитие языков народов России, работа с регионами. Вроде бы речь о поддержке многообразия.

🔺Но если смотреть через политику памяти, суть не в учебниках как таковых. Суть опять в том, кто получает право задавать норму — в том числе норму памяти на языке республики.

🔺Учебник здесь, конечно же, не просто образовательный инструмент. Это механизм институционализации памяти. Через него закрепляют: какой вариант языка считать «правильным», какие тексты и сюжеты войдут в официальный канон, а какие окажутся за его границей.

🔺Поэтому новость интереснее, чем кажется. Федеральная «единая линейка» — это отнюдь не отмена языкового многообразия, а его встраивание в жесткую административную рамку. Язык республики уже не исчезает (и это крайне важно для национального многообразия России), но теперь он работает внутри централизованной системы управления. Разница принципиальная.

🔺Тут стоит вспомнить контекст. После реформы 2018 года изучение родных языков стало делом добровольным — язык фактически перевели из публично-политической сферы в разряд индивидуального выбора. Нынешний шаг — продолжение той же логики. Сначала деполитизация через добровольность, теперь нормирование через единые программы, федеральную экспертизу и утвержденный перечень.

🔺А теперь зайдем исключительно с позиций политики памяти. Республикам предлагают вовсе не собственную инфраструктуру воспроизводства памяти, а место в общей федеральной инфраструктуре. Локальные особенности допустимы, но определять смыслы самостоятельно уже не выйдет. Память на родном языке останется, но в формах, которые прошли внешний (федеральный) контроль.

🔺Вот главный сдвиг. Язык перестает быть носителем коллективной исторической субъектности — он превращается в объект культурного администрирования (но я вам об этом не говорила). Формально говорят о защите и развитии. По сути — о переводе живой, политически чувствительной сферы в управляемый формат. Для центра это удобно: и уважение к многонациональности демонстрируется, и риск того, что язык станет самостоятельной площадкой для альтернативной исторической интерпретации или региональной мобилизации, снижается. И это логично при размерах и особенностях нашей страны.

Для республик последствия долгосрочные. Если учебник, программу и границы допустимого задают сверху, меняется сама структура памяти. Локальная история больше не воспроизводится как внутренний рассказ сообщества о себе — она становится согласованной вариацией внутри большого государственного нарратива. Различия не отменяются, но их переводят в безопасную форму.

Поэтому 90-е годы повториться уже не смогут. И это не может не радовать.

Память? Настоящая политика!

#политикапамяти #национальныеязыки #национальныереспублики #учебники

📱 Меморыч: почти все о политике памяти

Про социологию, интервью и науку

Побывала в роли социолога среди крутых социологов. На фоне исследований и экспертизы по Большому Кавказу есть и мой «маленький» Кавказ. Северный Кавказ. Для тематического выпуска журнала ИНТЕР («Интеракция. Интервью. Интерпретация», RSCI, РИНЦ, включен в перечень ВАК, категория К2, Белый список. Уровень 2) с любовью написала в этом году статью "«Как Вы это называете?»: сенситивность, сопротивление и рефлексивность в поле постконфликтной памяти Чечни" о том, как я собирала интервью. Ждала, наверное, этого выпуска я давно, все не было подходящего повода туда написать. А тут целый тематический выпуск.

Получила две слепые рецензии, которые сошлись в главном — текст очень интересно написан. Хвалить себя не стану, поскольку было очень волнительно оказаться под лупой социологов и критикуемой людьми из настоящего «поля».

Когда я только пришла работать в Вышку, сразу купила на ярмарке в Гостином дворе книгу Александрины Ваньке «КАК СОБРАТЬ ДАННЫЕ В ПОЛЕВОМ КАЧЕСТВЕННОМ ИССЛЕДОВАНИИ» (Издательский дом Высшей школы экономики). Почеркала книгу и перезаклеила все закладками. Спустя два года моя статья в выпуске, который вот-вот будет опубликован.

Мало того. На обложке будет моя фотография, сделанная в одной из полевых экспедиций в республике вместе с Аббазом Осмаевым. Я вышла из машины с телефоном и отфотографировала на окраине станицы то, что привлекло больше всего мое внимание — советское прошлое с кувшином посреди запыленной дороги и «новомодных» хиджабов. Как все изменилось с тех самых пор, но хрестоматийный образ кавказской девушки с кувшином остался.

Учредитель журнала — Федеральный научно-исследовательский социологический центр Российской академии наук. Который однажды мою статью отверг после долгого периода редактирования еще в «зеленые» годы.

И тут же Светлана Давидовна Бимбат, корифей в области трансгенерационной памяти (хотите создавать смыслы о прошлом — без этой отрасли знаний нельзя), у которой я обучаюсь, попросила выслать ей мою статью для создания подборки профессиональной литературы всех тех в России, кто занимается прошлым в изучении настоящего.

📱 Меморыч: почти все о политике памяти

Снова немного про Трампа и про его отношение к историческому прошлому

Пока тг-паблики пестрят сообщениями о том, что Дональд Трамп приказал на пять дней ограничить удары по энергетической инфраструктуре Ирана, я напомню о... Трампе и мировом прошлом.

🗣 С Эрдоганом все понятно на видео. Здесь дело касается электорального цикла и выборов.

🗣 А слова канцлера ФРГ Фридриха Мерца, произнесенные 5 июня 2025 года в Белом доме на встрече с Дональдом Трампом, нуждаются в небольшом прояснении. Напоминая о годовщине D-Day (или высадка в Нормандии), Мерц сказал, что 6 июня — это день, «когда американцы закончили войну в Европе», а в более долгой исторической перспективе — день освобождения Германии от нацистской диктатуры. Глава Германии публично встраивает немецкий исторический нарратив в американский канон освобождения.

Посмотрим и позанудствую по пунктам.

Во-первых, Нормандия используется как точка подтверждения трансатлантической связи.
Во-вторых, Германия подтверждает приемлемую для Запада модель собственного прошлого: современная немецкая государственность мыслится как результат освобождения извне и разрыва с нацистским режимом.
В-третьих, подобная формула неизбежно сужает более сложную историю разгрома нацизма до западного мемориального ядра, где центральное место занимают США, D-Day и освобождение Западной Европы.

🇯🇵 Далее на видео следует практически немая сцена из недавно состоявшейся встречи премьер-министра Японии Санаэ Такаити. Трамп задается риторическим вопросом: «Кто знает о сюрпризах больше, чем Япония?» Здесь толстый тонкий намек на атомные бомбардировки японских городов Хиросима и Нагасаки. И это все при условии, что Такаити — консерватор, сторонница жесткой линии в военной сфере, правого крыла ЛДП, которую называют «железной леди» Японии. Она также настроена на укрепление союза с США.

А теперь как вам?

Такое удивительное прошлое и прекрасная память.

📱 Меморыч: почти все о политике памяти

Сборник «Политика памяти в международных отношениях» (2025)

Сборник, изданный в 2025 году при участии ИНИОН РАН, ВНЦ РАН и СОИГСИ, предлагает рассматривать память уже не как вспомогательную тему исторической науки, а как самостоятельный фактор современных международных и внутриполитических процессов. Авторы соединяют теоретико-методологический уровень с историко-антропологическими кейсами и показывают, как политика памяти действует и в масштабе мировой политики, и на региональном материале Кавказа.

Скучная переписанная аннотация закончилась. Дальше я решила пропустить текст сборника через вражеский ИИ платной версии. Результат показался любопытным. Читаем и помним: ничего личного, только бездушная машина.

🔤Сборник интересен тем, что довольно быстро перестает быть просто академическим изданием о memory studies и начинает работать как документ эпохи. Формально он посвящен политике памяти в международных отношениях и на Кавказе, фактически — показывает, как сама академическая среда встраивается в борьбу за легитимные версии прошлого.

Внутри книга распадается на три группы текстов.

Первая — действительно исследовательские главы. Здесь авторы не просто сопровождают заранее заданный политический тезис научной лексикой, а пытаются работать с понятиями, полемикой и материалом. К ним можно отнести Миллера, Ломагина, Силаева, отчасти Ефременко и текст о чеченских войнах (ИИ не упоминает мою фамилию отчего-то). Именно они держат интеллектуальный каркас сборника: от общих вопросов мировой мемориальной политики к более конкретным кейсам, где память выступает как инструмент конфликта, мобилизации и легитимации. У Миллера заметна попытка встроить российскую дискуссию в широкий международный контекст. У Ломагина видна дисциплина кейс-стади. У Силаева особенно важна методологическая осторожность в работе с соцсетями. Глава о чеченских войнах выглядит наиболее собранной потому, что говорит о конкуренции нарративов, а не ограничивается мемориальным лозунгом. (Угадайте, кто ее выстрадал).

Вторая группа — тексты, где исследование уже тесно переплетено с экспертно-нормативной рамкой. Здесь есть предмет, источники и академический язык, но желательный вывод часто угадывается заранее. Это заметно в части кавказских сюжетов, в главе о религиозных организациях на Украине, в материале о республиках Южного Кавказа 1918–1921 годов. Такие тексты полезны как обзор официальных коммеморативных моделей, но критическая дистанция в них часто сокращена. Историческая память местами почти незаметно переходит в актуальное государственное самоописание (ИИ — бездушный подлец) .

Третья группа — главы, где лежит вполне практическая задача: укреплять правильный канон, фиксировать угрозы и обслуживать оборонительный нарратив. Самые показательные примеры — предисловие и, судя по фрагментам, глава Цориевой. Предисловие вообще честно сообщает политический регистр всего тома: речь идет не о нейтральной исследовательской дистанции, а о памяти как ресурсе стабильности, безопасности и управления. У Цориевой это выражено еще резче: язык анализа уступает место языку мемориальной обороны. Такие тексты полезны уже не столько как исследование, сколько как симптом того, как академическая среда сама участвует в производстве нормативной памяти.

В итоге сборник показывает важную вещь: сегодня политика памяти изучается уже не извне. Исследователь, эксперт по безопасности и хранитель канона здесь все чаще сливаются в одной фигуре. Поэтому лучшие тексты книги — это исследование, вынужденное говорить языком эпохи. Слабые — это язык эпохи, вынужденный изображать исследование🔤.

Концовка прекрасная, конечно. Текст по ссылке у Аскера Тумова.

Как вам?

📱 Меморыч: почти все о политике памяти

Сунь-цзы против США. Как древний трактат вошел в войну во Вьетнаме

Я снова про войну и стратегическую культуру.

Когда говорят, что против американцев во Вьетнаме воевал Сунь-цзы, это звучит как отточенная метафора. Но в этом тезисе есть реальное историческое ядро. Просто все было куда сложнее. Нет, конечно я не буду писать о том, что Во Нгуен Зиап держал на столе древний свиток и механически следовал цитатам. На самом деле Вьетнамская революционная армия встроила идеи Сунь-цзы в собственную стратегическую культуру. А США уже после войны были вынуждены изучать тот интеллектуальный арсенал, который сработал против них.

Самое интересное начинается с Хо Ши Мина. Он переводил и комментировал трактат Сунь-цзы еще в 1940-е годы, когда шло формирование революционных вооруженных сил. Во вьетнамской версии это был полноценный рабочий инструмент. Его приспосабливали к современному конфликту, к антиколониальной борьбе и к логике долгой войны на истощение. На мой взгляд, это дежавю и есть важная деталь. Между Сунь-цзы и Зиапом находилась целая цепочка политической и военной переработки.

А причем тут фигура Во Нгуен Зиапа? Американские военные исследователи пишут, что и Хо Ши Мин, и Зиап внимательно читали Сунь-цзы. В публикациях Army University Press и Military Review этот сюжет разбирается без особой романтики и телеграмного упрощения. Там подчеркивается набор принципов, который потом проявился и против французов, и против американцев: не принимать бой на чужих условиях, бить по слабым местам, скрывать намерения, использовать время, пространство и политическую волю как такие же ресурсы, как артиллерия и пехота.

Битва при Дьенбьенфу в 1954 году часто демонстрируется как лучшая иллюстрация этой школы. Французы рассчитывали навязать Вьетминю сражение в удобной для себя точке. Вышло наоборот. Зиап превратил укрепленный лагерь в ловушку для самих французов. Он не просто собрал силы. Он провел гигантскую скрытую логистическую операцию, протащил артиллерию через тяжелый рельеф, добился эффекта окружения и заставил противника воевать в невыгодной конфигурации.

Это отчасти напоминает логику Сунь-цзы: побеждает тот, кто заранее меняет условия боя. После падения Дьенбьенфу последовали Женевские соглашения 1954 года, которые и закрепили раздел Вьетнама на Северный и Южный.

Позднее та же логика работала уже против США. Американская армия имела несопоставимо больше техники, авиации и огневой мощи. Но Вьетнам не играл по этой схеме. Американцы сами пишут спустя время, что вьетнамская сторона стремилась нейтрализовать технологическое превосходство США через близкий контакт, рассредоточение, политическую мобилизацию и затяжную войну, где вопрос стоял не только о контроле над территорией, но и о том, кто дольше выдержит.

Это и есть один из самых неприятных для Вашингтона уроков Вьетнама: можно выигрывать массу боестолкновений и проигрывать саму войну.

Тут место для настоящей исторической иронии. После войны американская военная школа стала гораздо внимательнее относиться к Сунь-цзы. Не потому, что внезапно открыла для себя древнекитайскую мудрость. А потому, что пришлось разбираться, почему противник, уступавший по ресурсам, оказался стратегически сильнее. В системе профессионального военного образования США «Искусство войны» закрепилось очень прочно. В Army War College текст Сунь-цзы включался в обязательное чтение по курсам теории войны и стратегии. Army University Press развивает целую серию Art of War Papers. В современной армейской среде регулярно напоминают, что большинству американских офицеров рекомендуют читать Сунь-цзы еще на ранних этапах подготовки.

Сначала Сунь-цзы помогал бить Запад. Потом Запад начал учиться у того, кто бил его самого.

#война #стратегическаякультура

📱 Меморыч: почти все о политике памяти

Опубликована моя статья «Как Вы это называете?»: сенситивность, сопротивление и рефлексивность в поле постконфликтной памяти Чечни.

В этом тексте я пишу о том, как вообще возможно говорить о чеченском прошлом в условиях, где память о войне до сих пор остается травматичной, политически чувствительной и внутренне ограниченной множеством запретов.

Статья основана на корпусе из более чем 150 интервью, собранных в 2017–2024 годах. Но для меня было важно показать, что в таком поле исследователь работает не только с рассказами как таковыми. Иногда не меньше значат паузы, уходы от прямого ответа, выбор слов и сам момент входа в разговор. Один из главных эпизодов статьи связан именно с этим. Респонденты нередко сначала спрашивали меня, как я сама это называю — войной, конфликтом или кампанией. Этим вопросом меня пытали все, потом я привыкла. И уже этот вопрос становился фильтром, который решал, возможен ли разговор вообще. Спойлер: чеченские респонденты и "федералы" (этот корпус интервью не вошел в статью) называли те события "войной".

В тексте я также показываю, как устроены сами режимы полевой работы в сенситивном поле. Где-то интервью можно было записывать на диктофон, но только после долгого выстраивания доверия. Гораздо чаще приходилось подробно конспектировать разговор от руки, потому что собеседник категорически запрещал запись. А в самых хрупких ситуациях — например, в случайных разговорах в машине или в неформальной обстановке — я вообще ничего не записывала в моменте и восстанавливала беседу по памяти сразу после нее.

Один из самых сильных примеров в статье связан с темой погребения. Один респондент рассказывал (я ему очень благодарна, и он читает), как мужчины несли тело убитого односельчанина, завернутое в ковер, по открытому полю под обстрелом. В этой сцене для меня сошлись сразу несколько вещей: религиозный долг, страх, уязвимость и та предельная этическая ситуация, в которой война проявляется как почти невыносимый выбор между обязанностью и самосохранением.

Потом о том, как о войне говорили женщины. Их интервью в корпусе немного, но именно они часто открывали повседневное измерение конфликта. Это рассказы о том, как во дворах пятиэтажек разводили костры, чтобы приготовить еду сразу на целый подъезд. О том, как в районе Старых Промыслов (в настоящее время - Висаитовский район) месяцами жили без электричества. И о том, как его внезапное возвращение вызывало почти шок от непривычно яркого света. Через такие детали мне было важно показать, что память о войне живет не только в рассказах о боях, но и в памяти о выживании, заботе и восстановлении повседневности.

В статье есть важный сегмент о религиозном факторе, малопонятный обывателю. Когда разговор заходил о психологических последствиях пережитого, ответ иногда звучал предельно прямо: вера, дуа и намаз исцеляют душевные раны. И что ты сделаешь с другой культурой и религией в области политики памяти?

Наконец, в статье я отдельно рефлексирую и собственную позицию — женщины-исследователя и этнического аутсайдера в поле, где доминируют мужские нарративы о войне. Мне было важно показать, что такая позиция может одновременно быть и ограничением, и ресурсом доверия. Именно поэтому текст получился не только о памяти как таковой, но и о том, как в постконфликтном обществе устроены молчание, осторожность, самоцензура и сами рамки возможного высказывания.

Пожалуй, ключевой для меня во всем этом опыте стала фраза чеченца — «…Ты сама провоцируешь с тобой разговаривать как с корешем». Пожалуй, ее я оставлю без каких-либо комментариев.

Редактору и коллективу журнала огромная благодарность за идею тематического выпуска.

📱 Меморыч: почти все о политике памяти