📌 Весна в Фиальте.

Небольшой рассказ Владимира Набокова. Всего 13 страниц.
Но этот текст так устроен, что пробраться к финалу будет непросто.

Я сидела, хлопая глазами, в большом недоумении, дочитав рассказ до последней точки. Набоков, вообще, обо мне, читателе, думал, когда писал это предложение:

Далеко, в бледном просвете, в неровной раме синеватых домов, с трудом поднявшихся с колен и ощупью ищущих опоры (кладбищенский кипарис тянется за ними), расплывчато очерченная гора св. Георгия менее чем когда-либо похожа на цветные снимки с нее, которые тут же туриста ожидают (с тысяча девятьсот десятого года, примерно, судя по шляпам дам и молодости извозчиков), теснясь в застывшей карусели своей стойки между оскалом камня в аметистовых кристаллах и морским рококо раковин.

Думал ли он обо мне, втиснув абзац во всю величину страницы и заполнив его сложно устроенными длинными предложениями с невыносимыми простому обывателю сравнениями? Чем он хочет развлечь меня? Неужели, сюжетом, который сочится сквозь пальцы как вода, едва только ты его зачерпнул своим сознанием.

Не-а. Не думал. И не хотел развлечь. И я очень этому рада.
Почему? Ответ прост. Набоков не заигрывает со мной. Не заискивает. Не подстраивается. Он лишь предлагает мне попробовать небольшой кусочек своего обжигающе талантливого “блюда”. Дальше дело за мной. Я, совершенно сытая ежедневным словесным фастфудом, который привил мне короткую память и дефицит внимания, неуверенно мнусь на пороге прошлого века. Если решусь и шагну внутрь, то тут же окажусь в невесомости, восхищенно разглядывая пролетающих мимо “невозможных зебр” и “одураченных слонов” с цирковой афиши, “комаров, занимающихся штопаньем воздуха вокруг мимозы” и “страусовую ляжку арфы” в кафе.

Осторожно подхватит меня вихрь Набоковских слов и тут же бережно поставит на мокрую мостовую в вымышленной Фиальте.
Я увижу Нину “аквамариновым глазом” англичанина с его “упрямым вожделением”. Случайный прохожий, врезавшийся в память. У каждого из нас есть такой.
Я пожму плечами и совсем не удивлюсь Нининой неразборчивости в любовных связях, “ее беспечному, тороватому, дружескому любострастию”. Какое мне дело до ее морального облика. Она, эта “маленькая узкоплечая женщина с пушкинскими ножками” оставит меня совершенно равнодушной. Промчит мимо в желтом автомобиле наперерез цирковому фургону.
Ее муж Фердинанд – “эклектик в плотском быту…”, но, в первую очередь, “венгерец, пишущий по французски”, мелькнет своим “цианистым каламбуром” и жалкой самоуверенностью. Я презираю его, сама не знаю почему, но Васенька, ревнующий Нину к нему, так хочет.
Не будет мне интересен и сам Васенька. Его глазами я смотрю на Фиальту, больше в нем нет ничего для меня важного. Я не успею с ним сродниться, посочувствовать его жене и двум дочерям. Я равнодушно оставлю его на миланском вокзале с газетой в руках.
Меня волнует больше в тексте Набокова бесплотный дух воспоминаний. Вместе мы пролетим над снежным Лужским имением тети, серым Берлином, вокзалом в Вене, гостиницей в Париже, где негде будет разложить “парчовое слово: измена”. 15 лет на 13 страницах, которые разлетятся осколками по закоулкам памяти как только прозвучит слово “любовь”, магическим образом вызывающее солнце над Фиальтой, а за ней смерть.

Ценность сюжета “Весны в Фиальте” ничему не равна. Ее нет. У Набокова сюжет, вообще, может быть любым. Пусть даже “мама мыла раму”. Но то, как он рисует такой обыденный, но совершенно при этом в его руках ирреальный мир, заставляет непонимающе хлопать глазами. Странно. Я никак не могу подобрать “ключ” к его текстам. Любуюсь бабочкой. Вот, сидит на земле, крылышки сложены. Секунду и она их раскрыла. Я в изумлении, этот узор поражает воображение. Шаг ближе, хочу внимательнее рассмотреть. Она уже улетела. Назову ее “Весна в Фиальте”.

#книжнаяполка

📌 Книги в книге. Заключительное о "Кафке на пляже" Мураками

Давайте вместе пробежимся по книгам, которыми щедро сдобрил Мураками “Кафку на пляже”.

Интересный список получился, на самом деле. Точно говорю. Ныряем.
Все цитаты ниже взяты из "Кафки на пляже".

1. “Тысяча и одна ночь” в переводе Ричарда Фрэнсиса Бертона.

Сборник восточных сказок и легенд в представлении не нуждается. А вот его переводчик на английский язык, он же (Гога, он же Жора) путешественник, лингвист, писатель, этнограф, поэт Ричард Ф. Бертон (1821 - 1890 )заслуживает отдельной статьи. Человек прожил полную приключений жизнь, редко кому такие и приснятся. Но удержусь от соблазна хоть что-то об этом сейчас рассказать. Потом обязательно.
Полный перевод (16 томов, на минуточку) наделал много шуму, так как был выпущен Обществом Камасутры, которое создал Бертон с товарищами для издания эротической литературы.

В читальном зале я взял "Тысячу и одну ночь" и стал читать дальше. Стоит мне только сесть за книгу и начать перелистывать страницы, как я уже не могу оторваться. В бертоновское издание входили те же самые истории, что были в книжке для детей, которую я брал в детстве в библиотеке. Однако у Бертона все было гораздо подробнее. Казалось даже, что это совсем другие сказки. Просто замечательные... Попадались среди них истории совершенно непристойные, даже похабные. Хватало и всякой непонятной мне бессмыслицы. Но в них билась свободная энергия жизни, она выплескивалась за рамки здравого смысла -- как джинны, заточенные в волшебную лампу. В этих нелепицах, сочиненных тысячу с лишним лет назад, -- больше жизни, чем во всем бесчисленном множестве безликого народа, сновавшего на вокзале. Почему так бывает? Непонятно.


2. “Пир” Платон.
Платон, как и Шекспир, без сомнения наше всё. Он был учеником Сократа и учителем Аристотеля. Великая тройка, без которой бы не существовало современной западной философии.
«Пир», написанный в форме диалогов с присутствующими на вечеринке (прощу прощения за такую вольность) у трагика Агафона (веселые должно быть пирушки закатывали древнегреческие трагики) , является чуть ли не центральным для мировой культуры произведением.

Здесь обсуждается сама любовь, но не только как природное, физическое начало, которое, конечно, нельзя отрицать. Духовное совершенствование, источник творчества, истинная красота – вот те грани любви, которые видят гости Агафона.

- У Платона в диалоге "Пир" Аристофан рассказывает, что в древнем мире, о котором сложены мифы, жили три вида людей, -- сказал Осима. -- Слыхал об этом?
- Нет.
- Так вот: в древности были не просто мужчины и женщины, а мужчины мужчины, мужчины женщины и женщины женщины. То есть в одном человеке могло уживаться то, что сейчас -- в двух. Поэтому все были довольны и жили нормально. Однако Зевс взял и разрубил всех людей на две половинки. Ровненько так разрубил. Мечом. После этого на свете остались только мужчины и женщины, и люди всю жизнь мечутся, ищут свои отрубленные половинки.

3. “Шахтер” Нацумэ Сосэки
Нацумэ Сосэки (1867 - 1916) – классик японской литературы. Человек трудной судьбы (другие редко идут в писатели ) – родители не очень сильно обрадовались появлению на свет шестого ребенка и отдали его в чужую семью. Обращались там с Нацумэ плохо. А через несколько лет и вовсе вернули обратно. Для родной семьи он всегда был обузой. Возможно, где-то здесь кроется любовь Нацумэ к творчеству Достоевского. Он чувствовал особую духовную близость с Федором Михайловичем.

“Шахтер” (в переводе на русский язык я не нашла, в 1988 году роман был переведен на английский язык Джеем Рубином ) – роман-эксперимент, антиновелла. Сюжет очень хорошо описан в “Кафе на пляже”.