Черт возьми, это ж правда. Свобода мечтать, верить в интуитивность и в то, что она ценна - и имеет право на жизнь.
А не рационально "работать".
Вот что! Мечтать. Уходить в мой мир. Как Айрис в кино. Как я в глазах дочери, дисконнект с миром живых и уход в мир моей холодной книги.

Где я отделена от людей.

Потому что присоединена очень сильно - в реальности. А тут я их - отпускаю. На волю.

"Все великие мемуары — это голоса, звучащие в голове у читателя. Это некая система доставки чужих переживаний — огромный широкополосный кабель, по которому несётся сияющим потоком каждый пиксель внутреннего и внешнего мира автора. Каждый из этих голосов подчёркивает индивидуальный талант писателя или то, как он смотрит на окружающую его действительность. В процессе написания мемуаров вы начинаете действовать вслепую — набрасываете факты, вспоминаете забавные истории из жизни. На то, чтобы нащупать свой собственный стиль повествования, отражающий именно ваш жизненный опыт, у вас может уйти много времени и сотни испорченных страниц. Но когда это произойдёт, вы почувствуете, как весь ваш плотский и чувственный опыт предстанет перед вами с необычайной ясностью, а ваша работа получит поистине электрический заряд. Читатель должен слышать ваш голос с первого же предложения".

"Пожалуйста, избавьтесь от привычки говорить, что вас посетила идея для короткого рассказа. Искусство не рождается из идей. Искусство не рождается из разума. Искусство рождается в месте, где мы мечтаем. Искусство рождается в подсознании, оно берёт начало в нашей душе. Есть ли в этом смысл? Вы понимаете, что я имею в виду? Если вы считаете, что можете продумать свою книгу наперёд, провести детальный анализ вашего произведения, то это полностью противоречит самому определению искусства и тому месту, где оно рождается. Но если у вас есть стремление, и вы умеете тонко чувствовать, то вы поймёте, что я имею в виду, и сможете отключить холодный разум. Чтобы создать настоящее произведение искусства, вам нужно искать вдохновение в совершенно ином месте".

"Самую важную вещь, которую я понял о писательстве, это то, что его можно отнести к бессознательной активности. Что я имею в виду, говоря это? Я имею в виду, что роман — это нечто большее, чем ваше сознание. Связи, характеры, метафоры, переживания, которые возникают в процессе работы, рождаются где-то глубоко внутри вас. Иногда вы сами будете удивляться написанным словам. А иногда вы будете охвачены прямо-таки лихорадочным азартом, пытаясь разобраться в сложном характере героя вашей истории. В эти моменты ваш разум соединяется с таким местом в вашей душе, в котором и рождается жажда писать. Чтобы добраться до этого места, вы должны писать каждый день"

https://www.livelib.ru/translations/post/33218-kak-napisat-knigu-25-zamechatelnyh-sovetov-ot-izvestnyh-avtorov

И еще такой момент:

"Пишите со страстью. То, что вы пишите, становится тем, кто вы есть… Удостоверьтесь, что любите то, что пишете!"

- это то, что я есть. Другого шанса не будет. Предъявляться в каждом тексте!

http://papawillcall.ru/page2480479.html

- А ты помнишь, что однажды сказала Джоан Роулинг?
- "Куда бы потратить миллион долларов"?

(Rewrite, прекрасный)

Маленькие тени, маленькие мысли, у меня идеи рассыпаются из-под пальцев, как научиться заканчивать? Как научиться кончать, вопрос в мои двадцать.

Ответ как и прежде - расслабиться. Открываться. Идти на контакт. Закайфовать от самой себя. Текст это секс, воистину

Мальчик с волосами цвета стекающей меди, мальчик с ногтями, выкрашенными в красный и синий, женщина, говорящая мне - а вы всегда были такой мудрой, девочка, берущая у меня интервью, которой я подсказываю вопросы

исцеление = целостность

соединиться со всеми частями, которые мы расщепили и спрятали, чтоб не сойти с ума, распилили крестражами -

соединиться, прочувствовать их целиком,

потому что теперь мы уже способны и выпить эту боль, и защитить себя,

и вернуться к себе, не боясь быть разрушенным и сокрушенным всей интенсивностью чувств,

наших чувств,

и когда-то они, изолированные от боли отрезающим взмахом - изолировали нас и от тока жизни,

от соприкосновения с миром всей собой,

но теперь мы можем восстановиться. починить провода.
ощутить ток

смерти нет, есть не-жизнь, и ее
необязательно выбирать.

на дне чаши лежит ключ, отпирающий дверь в тайный сад,

где из черной земли прорастает зеленое

каждый скулящий осколок в нас
находит место в защищающих руках, в бережном сердце
возвращается на место
возвращает нам связь

пульсирует
дышит
живет.

САРАЙ

Солнечные пятна, запах дерева и пыли.
Сквозь дощатые стенки пробивается свет.
Давно их не конопатили. Дырки кое-где здоровенные. Как от пули.

Всё здесь нетронуто, всё висит на своих местах. Кожаная сбруя, кнут, уздечки, топорик...

Руки тянутся к лезвию. Гладят холодный металл, с силой проводят по острию, надавливают до красной полосы, не замечая боли.

На земляном полу появляется кровь.

Всё здесь нетронуто, как при хозяине было. И уздечки на месте - все, кроме парадной. Выбрал её тогда, любил пофорсить.

"Мы вернёмся, пап, мы скоро вернёмся..."

Отец запускает руку в волосы, и белые пряди кое-где окрашиваются красным.

Всё нетронуто, только одно и прибавилось, тёмно-зелёная фуражка с кожаным козырьком. В тёмных пятнах. Никто б не подумал отчистить. Всё, что вернулось. Всё, что прислали. Ни орденов, ни крестов, ни холмика, только фуражка висит на гвозде. Рядом с уздечками, сбруей, кнутом.
Рядом с топориком. Отец закрывает глаза.

Утешительный Геласимов.

"Хемингуэй прав. Любая работа художника — это прежде всего его личное дело. Главное, чтобы ему самому нравилось. А что там скажут другие — это не самый насущный вопрос. В принципе, он вообще нерелевантен. Это уже головная боль книгопродавца".

"Сначала я пишу все подряд, а потом сажусь за монтаж. Как в кино. И это уже другая работа. Но я не сразу этому научился. «Жажду» не правил совершенно. Она снята одним дублем. Там важно было дыхание текста. В последующих работах, где нарратив уже играл чуть большую роль, чем атмосфера, я убирал лишние куски, когда они нарушали композиционный баланс — замедляли действие, уводили его в сторону, перегружали конструкцию излишними деталям".

"Каждый роман, каждый текст у меня живет по своим собственным правилам. Это всегда очень разные вселенные. И каждая из них требует своего способа изложения. Я мог бы рассчитывать на некую однородную стилистику, если бы все время писал, как бы одну книгу. Но это случай Достоевского, Толстого и других титанов. Я не титан. Я просто рассказываю истории. И у каждой из них свой голос"

http://papawillcall.ru/page2433685.html

Решительный Хэм.

"Я постарался опустить всё ненужное с тем, чтобы передать свой опыт читателям так, чтобы после чтения это стало частью их опыта и представлялось действительно случившимся"

«Тебе надо написать только одну настоящую фразу. Самую настоящую, какую знаешь. И в конце концов я писал настоящую фразу, а за ней уже шло все остальное. Тогда это было легко, потому что всегда из виденного, слышанного, пережитого всплывала одна настоящая фраза.

Если же я старался писать изысканно и витиевато, как некоторые авторы, то убеждался, что могу безболезненно вычеркнуть все эти украшения, выбросить их и начать повествование с настоящей, простой фразы, которую я уже написал».

Моя теория айсберга, за которую я себя ругаю!!!
«Я всегда старался писать по принципу айсберга. На каждую видимую часть семь восьмых его находится под водой. Все, что вы знаете, вы можете опустить, и это только укрепит ваш айсберг. Это его невидимая часть. Если писатель опускает что-то, потому что он не знает, в истории появляется дыра».

«Я опустил его (конец рассказа) согласно своей новой теории: можно опускать что угодно при условии, если ты знаешь, что опускаешь,— тогда это лишь укрепляет сюжет и читатель чувствует, что за написанным есть что-то, еще не раскрытое».

Всегда знал, что напишет великий американский роман.

http://papawillcall.ru/page2112028.html

Ваби, саби и прочее в тексте. Перерабатываю для себя записки Елены Асановой.

"Ключевыми строительными блоками любого сторителлинга являются конфликт и изменение.
Любой западный специалист по сторителлингу вам это скажет.

Но убежденность в том, что изменение или трансформация - это результат конфликта, живет именно в западной жизненной философии, в нашем способе потребления историй. Все русские, европейские сказки, американские легенды построены на конфликте.

Некоторые восточные традиции, например, японский стиль повествования Kishotenketsu, предполагают альтернативу: сюжет, в котором нет конфликта.

Это течение реки.

Ее корни - в Китае, а развивается повествование по четырехактной структуре:

Ki - введение в тему
Shō - ее развитие
Ten - смена перспективы, взглянем на тему под другим углом
Ketsu - заключение или переосмысление темы"

"Нагружайте собственное воображение.
И перед тем как писать, 5 минут просто закройте глаза и представьте в деталях сцену за сценой свой сюжет и текст. Поможет".

https://t.me/bagnenkotext/659

- Капоте тоже никто не любил, а его Мэрилин стоит передо мной как живая!

Смелость брать широкие мазки.

(важное прозрение в ночи благодаря собственному тексту "Маринин мир": все всегда и будет "не так" герою! Я не зеркало, я творю. Портреты ральности, да, но _портреты_. Моей кисти.

Not paintbrush, but palm )

Кто-то в соседях надо мной так задорно трахается, что щелкает беленький потолок. Натяжной, как простыня.
(Нет, не весна, зимой тоже трахались. Хорошо людям).

Скрипит, щелкает, вот кота разбудили, кот хвост пушит. А ну как просядет и рухнет мне на комод к чертовой матери, а!
Готова ли я к такому слиянию.

(кот, комод, я старая дева, окей)

Реально щелкает.

Про расшифровку взращенной в Америке девушки с полным правом на жизнь и комфорт, и разрешение быть нам как самое трудное, и как я выхожу вдруг в закат.
Как я стою и мне трудно стоять, просто быть здесь и занимать свое место.

Пою свои песни для неблагополучных детей. Разного возраста, да.

ТРЕНИНГ

Ира лежит, распластавшись на полу, головой в середину зала, пальцы рук едва-едва касаются соседа. На губах застывают шоколадные усы. Это от мороженого, Ира выбрала коричневый стаканчик, когда ведущая сказала - а теперь едим!

Едим мороженое без рук, такое вот задание. Высвобождает внутреннего ребенка, или что-то такое, Ира точно не поняла. Она съела.
Вытираться было нельзя, конечно, руки-то заняты, держат воображаемый портфельчик, куда сложено все взрослое. Про портфельчик в задании не было, это Ира придумала просто так. А потом все улеглись головами в центр, пятками к стенкам, и чистыми пальцами касались друг дружки, если развести руки. Ира не разводила, совершенно ей этого не хотелось.

В зале желтели лампочки и гудело чем-то из-за двери, наверное, радио в дальней комнате. Ира жмурилась, ей трудно давался электрический свет. Сразу стягивало лицо, обливало этим светом как воском, плавило черты. Сносило на кухню в детстве. А на кухне в детстве так навсегда и сидит отец, в яркости лампы сияет бутылка, стакан отвечает плеском, и лицо наливается навстречу его красному бычьему лбу этой особенной маской, мышечной тягой поймать, угадать. Поймать его тон, его настроение, выстроить танец лица под его глаза. Мышечной маской, мышковой маской. Спрятаться в половицы.
Лицо и сейчас стянуто по щекам мороженым шоколадом. Ира раздвинула губы и облизнулась. Ведущая ходила между рядами лежащих тел, говорила: представьте, что вы на озере. Представьте, к кому вы пришли. Представьте, что это вы. Сколько вам лет?

Золотая девочка вдруг вылетела из грудной клетки и прыгнула прямо ввысь. Сколько тебе лет, прошептала Ира.

Мне семь.

В восемь умерла бабушка и все кончилось, шла домой Ира и подсчитывала. В восемь я сидела на старом диване, было жарко, и я была в шортах, и ноги прилипали к его красной коже. Было жарко и безнадежно. Я плакала так, словно пала последняя стенка. Защита. В восемь умерла Вера.
Так и было, говорит золотая девочка с Ириного плеча. Так и было, так и было, так и было.

Ира приходит домой, проходит на кухню не разуваясь, ставит чайник и бьет, бьет наотмашь руками по этой лампе, по плафону, по груше желтого света, качалась, та лампа качалась тоже, свет падал мне прямо в лицо, он приближался и отдалялся, лампа качалась, он говорил ты любимая девочка, ты такая же как мама, ты мразь, ты моя надежда, будешь еще так, будешь, девочка моя дорогая, дай обниму. Ира крушит эту лампу, уже на полу, до осколков, с каждым осколком ей размыкает что-то в плечах, там, оказывается, сидело все это время по тяжелой червивой обезьяне, держало за каждую мышцу, держало как вожжи. Рулило Ирой.

Ира не хочет везти.

Мышцы спины очень остро покалывает. Руки все в точечках от кровяных брызг.
Золотая девочка медленно укладывается Ире в самую сердцевину.

Текст "Все жертвы", кроме того, что он приходом журналиста вот реально делает помощь (по заболеванию) - еще и написан охренительно: и там много я. Я вижу, я смотрю, мне отвечают, я решаюсь спросить. Мы там сразу внутри.

https://takiedela.ru/2018/04/vse-zhertvy/

"Мой муж из России, но он сейчас в поле, поэтому когда я здесь, я живу..."

(семья социологов-граждан мира. В поле - это в смысле в экспедиции, в полевом социологическом исследовании, а не борону пашет. Хотя и пашет конечно тоже.

Обожаю, обожаю эти окна в новый мир. Как простой расшифровщик, но обожаю. Нагуглила социологическую книжку про особенности работы в поле. Это все журналистика тоже как есть).

В Японии сегодня, говорят, зацвела сакура, а я стояла под питерским снегопадом, огромными хлопьями опускавшимся вниз, и как будто у меня была своя личная сакура. Белоснежная.

То, что я чувствую, собираясь нынче к герою совершенно кинговскому по размаху, по безумию, по уничтожению, по религиозному экстазу очистить землю огнем - уши прижаты, азарт -

то, почему я хочу с ним выйти в прямой контакт -

"Я ищу носителей очень странных идей, которые могут существенно скорректировать или даже перевернуть мою — обывательскую, общепринятую — картину мира. Для этого я как бы инфицирую себя разными, тщательно отобранными идеологическими вирусами — и придумываю, как рассказать о своем опыте".

Ну и да, конечно, музыку в тексте. Еще бы. Ритм, и каждый - это новая песенка. Или симфония. Или менуэт.
Одного способа звучать - нету.

http://papawillcall.ru/page2145198.html

Помните, говорит Славникова, что вы особенные люди и не можете жить, как другие вокруг нас.
Это может звучать гордыней и пафосом, но нет, это просто понимание, кто ты есть. Своей породы.

(У нас в доме порода одна, да).

И еще у Славниковой сегодня. "Очень тонкая вещь — выявление органичной автору стилистики. Одна молодая писательница очень меня порадовала, оказавшись своеобразным импрессионистом, что позволяет ей решать громоздкие композиционные задачи исключительно за счет стиля".

УПРАЖНЕНИЕ НОМЕР ДВА

Она обернулась от зеркала - руки ещё наверху, у кудряшек, взбивают прическу в вечернее, - и её лёгкая, непривычная мышцам улыбка скользнула вниз.

Он спокойно поставил на стол прозрачный продуктовый пакет.

- Я сказала тебе купить вино.
- Сказала. Ну извини уж, купил порошок и яйца. Нечего праздновать.

Она закрыла глаза.
- Да какого же черта. Что ты хочешь, чтоб я в "Электронике" стояла? Как твоя мать? Я не буду.

Не оборачиваясь, он доставал из буфета тарелки.

- Стой где хочешь. А дома должно быть чисто и должен быть завтрак. Тогда это дом.
- А у нас не дом.
- Ты сказала. Не я. Слушай, да ну рад я, что напечатали. Рад. И поздравил. Просто... Ну меняет-то это что?
- Всё. Для меня - всё. И я думала, ты понимаешь... Меня видят. Теперь меня видят.
- Я тебя вижу. И вижу жизнь.

Ночью она поднялась и вышла на веранду из тёмной спальни. Воздух был тёплый и влажный. Пахло землёй и цветами. Она закурила.

"Электроника", пять прилавков, высокие полки. Белая с жёлтым форма. Мама, бабушка, две сестры. Здравствуйте, до свидания, приходите ещё.
Что сегодня? Как поживает ваш тостер?
Две насадки и батарейки, спасибо, пожалуйста.

Без пятнадцати шесть уже дома. Ужин всегда на столе. Свежевыстиранные рубашки развеваются на верёвке за липами.

Она выкинула сигарету не докурив и долго стояла, глядя, как огонёк тлеет на вытоптанной у веранды земле.