inkerbell. дневник художницы

«Напряженное наслаждение от ощущения собственного лесбийского “я” и от влечения к нему, очевидно, рождало такое чувство вины у Цветаевой, что она предпочитала терпеть муки и соблюдать “мещанскую добродетель”, чтобы отречься от этого наслаждения. Самоотречение повлекло за собой горечь и громадное желание мстить лесбийским амазонкам, особенно такой недобродетельной, немещанской, свободной амазонке, какой была Барни, а до того — Парнок. Поэтому в “Письме к амазонке” Цветаева с такой ненавистью к самой себе обстреливает этот остров своей сокровенной страстной мечты из мощных орудий с позиции двух вполне определенных и характерных фобий. Прежде всего, это ее убежденность в том, что “нормальная молодая девушка” смотрит на мужчину как на врага' она “не хочет ничего чужеродного в себе, не хочет от него и его”. Цветаева утверждает в порыве самооправдания: в конечном счете она отдается мужчине не из любви, а из “врожденной данности” (un avoir inne), то есть потребности в ребенке, и из-за трагической невозможности получить этого ребенка от старшей женщины, чего “нормальная молодая девушка” так страстно желала с самого начала.

Первая фобия Цветаевой, таким образом,— это страх и ненависть к гетеросексуальным мужчинам, а эта фобия приводит в конце концов к тому, что я назвала цветаевской несофобией, то есть к боязни и враждебному осуждению неких неотразимо привлекательных “старших женщин” — лесбиянок, тех амазонок, которые отказываются от всяких сексуальных контактов с мужчинами (на что у молодой девушки не хватило ни смелости, ни решимости) и чья эротическая сила, кажется, производила на Цветаеву столь же сильное впечатление (опять в границах традиционных представлений), как и сексуальность гетеросексуальность мужчин. Цветаева видела то, что вызывало у нее несофобию, в Парнок, Барни, Сафо и наконец, как я надеюсь доказать, в своем внутреннем “я”, скрываемом от самой себя. Лесбийская амазонка, сидящая внутри нее, казалась настолько опасной самой Цветаевой, что в своих отношениях с Сонечкой Голлидей она старалась быть “старшей женщиной во всем, за исключением интимных отношений".

Очень это в общем грустный и выглядящий достаточно точным, биографически достоверным (а я, кажется, читала цветаевское все, я же очень ее любила - удивительно ли, что я и эти чувства тоже повторила, а) - в особенности про холодную и отвергающую все телесное, все живое в дочери мать.

"Цветаевская скрытая несофобия, демонстративная защита Матери Природы и деторождения (особенно рождения сыновей) против лесбийских амазонок, “уклоняющихся дочерей”, ее подавленное лесбийское самоощущение — все это маскирует, как я считаю, глубочайшую матрифобию, страх перед мстительной матерью, которая хочет оставить для себя нежеланную дочь, не отдавая ее в чужие руки; боязнь старшей женщины, которая, с одной стороны, мать, а с другой стороны — любовница, чья эротическая власть заставляет дочь воспринимать ее как “еще одно я, я новая... разбуженная этой другой мной… вынесенной за пределы меня и, наконец, полюбленной”.

И в который раз подтверждается для меня, что а будь тогда терапия… будь препараты… И сама жива была бы, и не замучила бы младшую дочь, и и не истязала бы близких людей.
И возможно вообще жила бы счастливо и совсем другой жизнью, без самоистязания и запертости в себе как в клетке. (И без всяких мужчин).
Но совершенно не факт притом, что без стихов (а это основной аргумент, конечно, поборников страдания во имя поэзии).

Грустно! про нее. И радостно понимать, что нихерашеньки подобного я больше не чувствую.

А вообще конечно ре-осознать себя лесбиянкой в 37 - это как в 37 же получить сову с письмом из Хогвардса.

Не знаю, когда успокоюсь и перестану радоваться и мысленно плясать, не знаю))) возможно через следующие 37 лет стану по этому поводу чуть сдержаннее, без оголтелого ликования!

(но не факт)

699 views21:17