Я все думаю про Малефисенту. Про то, как красива она была в том гнезде величиной с дом, в открытости и исцарапанности, в нежности, в распущенных волосах. В впервые показанных крыльях.
Если ты ранен, есть дороги дальше. Идти в месть, в ненависть, в броню. И это тоже важно, и идти в это надо, так возвращаешь свою опору, свою ярость проживаешь, не разрушаешь ею себя.
Но когда сможешь идти дальше, в сострадание и любовь - только тогда получаешь фениксовость и способность к перерождению.
Если строить себя на битву, то ты можешь выиграть, можешь проиграть. Убить или умереть. Воительницей.
Но если на отказ от битвы и на самопожертвование - ты можешь оживать.
И ты, и те, кто рядом с тобой.
И это не заканчивается.
Вопрос выбора следования своей природе. Моя тоже не про битвы. И даже в спектакле, кажется, в котором я участвую сейчас для фестиваля Ребер Евы. Жесточайшем документальном спектакле, где играют - живут - свои истории инцест-survivors. И даже в активизме. И даже в войне, в чем угодно.
Но эта опция приходит только после ярости, становится доступна. До - это стратегия проигрыша, отказа от себя, затирания, игры в милосердие и в всепринятие. (Как легко "всех простить", если веришь, что с тобой так и надо было. Как легко "отринуть все привязанности", если никогда и не смел ни к чему привязаться).
О нет. Только когда знаешь, что можешь уничтожить и себя и другого - можно шагнуть вперед и положить оружие первой.
Только когда познакомишься со своим испепеляющим огнем - вот тогда на нем становится можно и готовить. Нежно и ласково.
Новое блюдо.
И, кажется, даже в этом спектакле я хочу пойти через нежность.
Через свою собственную нежность - и моих семи лет, и моих тринадцати, и моих тридцати семи.
Мы были нежными, черт возьми. Мы всегда были нежными.
Если ты ранен, есть дороги дальше. Идти в месть, в ненависть, в броню. И это тоже важно, и идти в это надо, так возвращаешь свою опору, свою ярость проживаешь, не разрушаешь ею себя.
Но когда сможешь идти дальше, в сострадание и любовь - только тогда получаешь фениксовость и способность к перерождению.
Если строить себя на битву, то ты можешь выиграть, можешь проиграть. Убить или умереть. Воительницей.
Но если на отказ от битвы и на самопожертвование - ты можешь оживать.
И ты, и те, кто рядом с тобой.
И это не заканчивается.
Вопрос выбора следования своей природе. Моя тоже не про битвы. И даже в спектакле, кажется, в котором я участвую сейчас для фестиваля Ребер Евы. Жесточайшем документальном спектакле, где играют - живут - свои истории инцест-survivors. И даже в активизме. И даже в войне, в чем угодно.
Но эта опция приходит только после ярости, становится доступна. До - это стратегия проигрыша, отказа от себя, затирания, игры в милосердие и в всепринятие. (Как легко "всех простить", если веришь, что с тобой так и надо было. Как легко "отринуть все привязанности", если никогда и не смел ни к чему привязаться).
О нет. Только когда знаешь, что можешь уничтожить и себя и другого - можно шагнуть вперед и положить оружие первой.
Только когда познакомишься со своим испепеляющим огнем - вот тогда на нем становится можно и готовить. Нежно и ласково.
Новое блюдо.
И, кажется, даже в этом спектакле я хочу пойти через нежность.
Через свою собственную нежность - и моих семи лет, и моих тринадцати, и моих тридцати семи.
Мы были нежными, черт возьми. Мы всегда были нежными.
Дочь моя прекрасная, переезжающая сейчас в наконец полученную от государства квартиру (и это была единственная причина мне выбрать в свое время не удочерение - о, мне хотелось! - а опекунство), рассказывает:
- Мам, представляешь, здороваюсь с консьержкой, говорю, вот, так и так, я теперь в квартире надцать живу, а она мне - а, это ты детдомовская?
Плюс в том, что рассказывает она это в полный голос в общественном месте и сразу, жестикулируя и возмущаясь - а не спустя месяцы вполголоса и наедине, с застывшим лицом. Уже все вот так и нет в этом месте точки боли. Это наш большой плюс и победа.
Минус в том, что пиши не пиши образовательных статей, толкуй не толкуй про этику, про нормы - а консьержка их не читает.
И не будет читать.
(А пост я разумеется с деткой согласовала. Ее право на собственную историю было первым, что я ей стала возвращать)
- Мам, представляешь, здороваюсь с консьержкой, говорю, вот, так и так, я теперь в квартире надцать живу, а она мне - а, это ты детдомовская?
Плюс в том, что рассказывает она это в полный голос в общественном месте и сразу, жестикулируя и возмущаясь - а не спустя месяцы вполголоса и наедине, с застывшим лицом. Уже все вот так и нет в этом месте точки боли. Это наш большой плюс и победа.
Минус в том, что пиши не пиши образовательных статей, толкуй не толкуй про этику, про нормы - а консьержка их не читает.
И не будет читать.
(А пост я разумеется с деткой согласовала. Ее право на собственную историю было первым, что я ей стала возвращать)
продолжая бессмертную рубрику "когда твоя девушка бабка", придумала сиквел книжке "Мио мой Мио"
такой, аптечный сиквел, да. лучшие друзьядевушек бабушек - миорелаксанты
такой, аптечный сиквел, да. лучшие друзья
Вывесила все летне-осенние тексты в Поэтри на сайте; до того часть тихо отлеживалась по заметкам. Самое правильное читать их единой линией, конечно же, снизу вверх. Они переплескиваются друг в друга.
Fall season, так и называть эту ленту, видимо
(Некоторых я дописывала после быстрой публикации тут. Как вот этот)
Fall season, так и называть эту ленту, видимо
(Некоторых я дописывала после быстрой публикации тут. Как вот этот)
* *
женщина у которой не получаются стрелки
сырники
отношения
вышивка
ни черта не получается
стирает уже пятую стрелку
высовывает язык
проводит еще одну линию
выходит на улицу
прошивает ее стежками шагов
переворачивается бочком порумяней
вытягивается в стрелку
протягивает к тебе свои не очень умелые руки
пальцы пульсируют. в них начинается гудение тока
пчелиный рой в каждом из них точно знает
где находится матка
женщина у которой не получаются стрелки
сырники
отношения
вышивка
ни черта не получается
стирает уже пятую стрелку
высовывает язык
проводит еще одну линию
выходит на улицу
прошивает ее стежками шагов
переворачивается бочком порумяней
вытягивается в стрелку
протягивает к тебе свои не очень умелые руки
пальцы пульсируют. в них начинается гудение тока
пчелиный рой в каждом из них точно знает
где находится матка
В месяц, именуемый в западных календарях inktober, авторка inkerbell купила свои любимые духи encre noire - что тоже чернила, но по-французски
- по акции, как сковородочку! поэтика и практичность во мне всегда рядом (а также #beingбабка)
- по акции, как сковородочку! поэтика и практичность во мне всегда рядом (а также #beingбабка)
Гетеросексуальный цисгендерный белый мужчина на встрече НКО сегодня спросил, что такое стигматизация.
Часто я думаю - ну нет, как об этом писать-то, все слишком литературно, я живу в анекдоте.
(Иногда в черном анекдоте, да).
Получила вчера такую суицидальную распаковку травматики, при этом в соцсетях вроде и пыталась говорить об этом, но так, что уровень не понять. Поэтому для хэллоуина мой костюм будет "не очень-то по тебе видно, что страдаешь". Мне это и близкий человек как-то дословно говорил, и первая терапевтка, и сейчас вот тот же аргумент приводит Екатерина "ни стыда ни совести" Громова, говоря про сестер Хачатурян, что у них были веселенькие инстаграмчики, а жертвы так себя не ведут, жертвы обычно тихие и скромные.
(Если что, здесь есть разбор каждого из ее пиздецовых высказываний в адрес сестер - нормальной терапевткой здорового человека Татьяной Орловой)
У меня вроде уже довольно честный инстаграмчик, но вот какой супернавык - чем хуже, тем лучше звучишь, потому что да блять потому, это первый навык, который выучиваешь в семье с насильником. И плакать разучаешься. Я уже все это умею, и плакать, и даже говорить умею прямо, называть вещи своими именами вроде - но я звучу очень собранно и четко, рационально, потому что попадаю в диссоциацию, и внешне это не идентифицируемо как пиздец.
И когда я выхожу с группы переживших инцест на ночную улицу и чувствую в теле только привычную схему зайти в первый попавшийся бар и уехать с первым попавшимся мужчиной - как я делала всю свою юность (я, лесбиянка, желания к мужчинам не испытывавшая никогда). Это про селфхарм, это про суицид, это про безнадежность, это про "может, кто-то из них меня наконец зарежет", это про обязанность продолжать насилие, потому что только в нем я чувствую себя на месте, в нем можно выдохнуть и не ждать подвоха, в нем все как дома, в нем я могу чувствовать обязанность служить и быть той, кем мне определили - куклой для удовлетворения, в нем я чувствую ту ярость, ненависть, желание растерзать, уничтожить, боль - безопасно направленными на себя, как я направляла их на себя все детство, не на любимого же отца, как же можно.
Разморозка травмы, наступающая в близких отношениях, потрясающая штука - и в общем-то шанс наконец все прожить и оставить в прошлом. Но это больно. Из всех нынешних тонких чувств и умения ощущать получаешь телесный лифт к себе той, что так жила годами юности и не чувствовала ничего особенного, ну типа, плохо, ну ведь мне всегда плохо.
А сейчас я ощущаю всё на полную - и ох, это как шагнуть в кипяток. И телом, и душой, и главное же ненавидишь себя за это, мол, ты чо, ты же все это знаешь и объясняла другим, лекции читала, почему ты вылетела сейчас в такой пиздец на рядовом занятии про дисфункциональную семью, почему вдруг тебя трясет, але, соберись.
Вчера на занятии прозвучала важная мысль - быть доброй к себе, даже если иначе поступать пока не можешь. Не можешь пока не раниться о привычное, не выбирать старые пути взаимодействия с миром, не падать в яму отвержения, не ненавидеть себя. Я не могла вчера многое, но что-то все же могла, и я жива, и проснулась дома. Не буду ненавидеть себя за то, что я такая, нет, переформулирую прямо сейчас, что мне приходится это проходить. Я это не выбирала. И это все тоже симптом. Но кроме симптомов есть и я, и я могу больше. Просто иногда не могу.
А еще сегодня я узнала, что приют Маша (откуда я выцарапывала свою дочь) был основан главой Теплого дома (где два лета я волонтерила и с которого - в работе с Ксюшей Шашуновой - началось мое обучение фототерапии), и лично для моей истории это такая кольцевая композиция, которой любой сценарист постыдился бы.
Часто я думаю - ну нет, как об этом писать-то, все слишком литературно, я живу в анекдоте.
(Иногда в черном анекдоте, да).
Получила вчера такую суицидальную распаковку травматики, при этом в соцсетях вроде и пыталась говорить об этом, но так, что уровень не понять. Поэтому для хэллоуина мой костюм будет "не очень-то по тебе видно, что страдаешь". Мне это и близкий человек как-то дословно говорил, и первая терапевтка, и сейчас вот тот же аргумент приводит Екатерина "ни стыда ни совести" Громова, говоря про сестер Хачатурян, что у них были веселенькие инстаграмчики, а жертвы так себя не ведут, жертвы обычно тихие и скромные.
(Если что, здесь есть разбор каждого из ее пиздецовых высказываний в адрес сестер - нормальной терапевткой здорового человека Татьяной Орловой)
У меня вроде уже довольно честный инстаграмчик, но вот какой супернавык - чем хуже, тем лучше звучишь, потому что да блять потому, это первый навык, который выучиваешь в семье с насильником. И плакать разучаешься. Я уже все это умею, и плакать, и даже говорить умею прямо, называть вещи своими именами вроде - но я звучу очень собранно и четко, рационально, потому что попадаю в диссоциацию, и внешне это не идентифицируемо как пиздец.
И когда я выхожу с группы переживших инцест на ночную улицу и чувствую в теле только привычную схему зайти в первый попавшийся бар и уехать с первым попавшимся мужчиной - как я делала всю свою юность (я, лесбиянка, желания к мужчинам не испытывавшая никогда). Это про селфхарм, это про суицид, это про безнадежность, это про "может, кто-то из них меня наконец зарежет", это про обязанность продолжать насилие, потому что только в нем я чувствую себя на месте, в нем можно выдохнуть и не ждать подвоха, в нем все как дома, в нем я могу чувствовать обязанность служить и быть той, кем мне определили - куклой для удовлетворения, в нем я чувствую ту ярость, ненависть, желание растерзать, уничтожить, боль - безопасно направленными на себя, как я направляла их на себя все детство, не на любимого же отца, как же можно.
Разморозка травмы, наступающая в близких отношениях, потрясающая штука - и в общем-то шанс наконец все прожить и оставить в прошлом. Но это больно. Из всех нынешних тонких чувств и умения ощущать получаешь телесный лифт к себе той, что так жила годами юности и не чувствовала ничего особенного, ну типа, плохо, ну ведь мне всегда плохо.
А сейчас я ощущаю всё на полную - и ох, это как шагнуть в кипяток. И телом, и душой, и главное же ненавидишь себя за это, мол, ты чо, ты же все это знаешь и объясняла другим, лекции читала, почему ты вылетела сейчас в такой пиздец на рядовом занятии про дисфункциональную семью, почему вдруг тебя трясет, але, соберись.
Вчера на занятии прозвучала важная мысль - быть доброй к себе, даже если иначе поступать пока не можешь. Не можешь пока не раниться о привычное, не выбирать старые пути взаимодействия с миром, не падать в яму отвержения, не ненавидеть себя. Я не могла вчера многое, но что-то все же могла, и я жива, и проснулась дома. Не буду ненавидеть себя за то, что я такая, нет, переформулирую прямо сейчас, что мне приходится это проходить. Я это не выбирала. И это все тоже симптом. Но кроме симптомов есть и я, и я могу больше. Просто иногда не могу.
А еще сегодня я узнала, что приют Маша (откуда я выцарапывала свою дочь) был основан главой Теплого дома (где два лета я волонтерила и с которого - в работе с Ксюшей Шашуновой - началось мое обучение фототерапии), и лично для моей истории это такая кольцевая композиция, которой любой сценарист постыдился бы.
Искала сейчас на завтра трусы для грязи.
Не для порно какого домашнего и игрищ затейливых, неа - а просто что-то, что будет полегче отстирываться, в противовес моим нежным типа шелковым шкуркам разных оттенков ягод с молоком.
От глины отстирываться. Завтра репетиция.
Репетиция того, с чем я - мы - выйдем на сцену "Скороход" 12 ноября в спектакле "Все были дома" - документальном спектакле по личным историям перенесших сексуальное насилие в детстве.
Ставит Леда Гарина. Играем - живем - мы, свои истории. Они все случались с нами. Неважно, какая с кем. Когда мы читаем их на репетиции вслух, подряд, с одного файла - я иногда не разбираю, что прожила я, а что моя соседка.
Площадка Скороход, через две с половиной недели, фестиваль Ребра Евы, расписание всего фестиваля появилось в сети - приходите. (Я лично хочу там на все, конечно)
Не для порно какого домашнего и игрищ затейливых, неа - а просто что-то, что будет полегче отстирываться, в противовес моим нежным типа шелковым шкуркам разных оттенков ягод с молоком.
От глины отстирываться. Завтра репетиция.
Репетиция того, с чем я - мы - выйдем на сцену "Скороход" 12 ноября в спектакле "Все были дома" - документальном спектакле по личным историям перенесших сексуальное насилие в детстве.
Ставит Леда Гарина. Играем - живем - мы, свои истории. Они все случались с нами. Неважно, какая с кем. Когда мы читаем их на репетиции вслух, подряд, с одного файла - я иногда не разбираю, что прожила я, а что моя соседка.
Площадка Скороход, через две с половиной недели, фестиваль Ребра Евы, расписание всего фестиваля появилось в сети - приходите. (Я лично хочу там на все, конечно)
selki song
я теку по тебе как река
и волна накрывает волну перекатываясь через кожу
добираясь до самых глубин
до ребристого дна
там где самый жемчужный песок и где плоская рыба
слепым десятипальцевым
зрячим десятипальцевым
очень точным внимательным десятипальцевым набираешь мою кодировку
вышита в собственном теле, нетрудно запомнить
редактор сказал бы
вика в этом тексте слишком много метафор
давайте оставим одну так сильнее
но мы
никого не оставим
ни камня на камне
ни нитки на нитке
ни тебя
ни меня
без воды
я теку по тебе как река
и волна накрывает волну перекатываясь через кожу
добираясь до самых глубин
до ребристого дна
там где самый жемчужный песок и где плоская рыба
слепым десятипальцевым
зрячим десятипальцевым
очень точным внимательным десятипальцевым набираешь мою кодировку
вышита в собственном теле, нетрудно запомнить
редактор сказал бы
вика в этом тексте слишком много метафор
давайте оставим одну так сильнее
но мы
никого не оставим
ни камня на камне
ни нитки на нитке
ни тебя
ни меня
без воды
Человек, послушавшая вебинар Винтовкиной про телесную чувствительность и не услышавшая ни одной новой для себя вещи, может гордиться качеством своих знаний и уровнем своего ресерча по важным для нее темам. Кажется, я сделала для себя все (и это не было зря).
Человек, которая выиграла в этом вебинаре подарок на выбор из семнадцати позиций в секс-шопе, как обычно не находит ничего под запросы своего тела и берет массажер в виде лампочки - потому что в такие дни как сегодня, возможно, вибрационный массаж вдоль защемленного седалищного нерва широкеньким круглым предметом помог бы ей чувствовать себя лучше.
А может и не помог бы.
Но ничего остального ей все равно не нужно.
И секс-шопы при всей широте ассортимента продолжают обслуживать довольно узкую нишу.
Человек, которая выиграла в этом вебинаре подарок на выбор из семнадцати позиций в секс-шопе, как обычно не находит ничего под запросы своего тела и берет массажер в виде лампочки - потому что в такие дни как сегодня, возможно, вибрационный массаж вдоль защемленного седалищного нерва широкеньким круглым предметом помог бы ей чувствовать себя лучше.
А может и не помог бы.
Но ничего остального ей все равно не нужно.
И секс-шопы при всей широте ассортимента продолжают обслуживать довольно узкую нишу.
Также человек, дававшая интервью Первому каналу и долго взвешивавшая уровень зашкварности и необходимость рассказывать именно этой аудитории про насилие над детьми в семьях.
Ждем вот выхода сюжета в эфир, он со дня на день. Каждое ваше слово может быть использовано против вас, да, я осознаю это. Посмотрим, что это принесет.
Ждем вот выхода сюжета в эфир, он со дня на день. Каждое ваше слово может быть использовано против вас, да, я осознаю это. Посмотрим, что это принесет.
Читать инстаграм Пинхасова почти физически больно; ему говорят - а чо тут где, он говорит: если честно, не хотел бы отвечать, это неважно. Ну и дальше все же формулирует про визуальный узор.
Обожаю; горда, что была на его мастер-классе. Хотя и не со всем, что он транслирует, я согласна, он более французский по духу, эта их легкость и увлеченность конструктом как идеей - а я, ну понятно, страсть, куда там жонглирование всем как кубиками, куда там игра. И из всех французских философов близок мне только Барт - такой же, про passion, не про деконструкт.
Так же, как и Пинхасов, меня завораживает и Софи Каль - та же незнакомая степень свободы и степень любви к игре. (И потрясающий визуальный язык).
Я сама люблю только всерьез. Но мне нравится их смотреть, и их видеть. О да.
А комменты такие видеть не люблю. Недавно в ленте спрашивали - за что вы баните. Вот за это, за шутеечки, за несение ерунды и каламбуры, и наконец я сформулировала это очень удачным образом. А открытые комментарии все же зло.
Вместо комментов вот лучше еще одну Пинхасовскую (мою, наверное, самую любимую серию). Про Мурманск. Просто подышите ей.
Обожаю; горда, что была на его мастер-классе. Хотя и не со всем, что он транслирует, я согласна, он более французский по духу, эта их легкость и увлеченность конструктом как идеей - а я, ну понятно, страсть, куда там жонглирование всем как кубиками, куда там игра. И из всех французских философов близок мне только Барт - такой же, про passion, не про деконструкт.
Так же, как и Пинхасов, меня завораживает и Софи Каль - та же незнакомая степень свободы и степень любви к игре. (И потрясающий визуальный язык).
Я сама люблю только всерьез. Но мне нравится их смотреть, и их видеть. О да.
А комменты такие видеть не люблю. Недавно в ленте спрашивали - за что вы баните. Вот за это, за шутеечки, за несение ерунды и каламбуры, и наконец я сформулировала это очень удачным образом. А открытые комментарии все же зло.
Вместо комментов вот лучше еще одну Пинхасовскую (мою, наверное, самую любимую серию). Про Мурманск. Просто подышите ей.
А вот об этом как писать, скажите? Ну это возможно вообще, нет?
"Как в плохом кино", "как в сопливой книжке", угу, а я живу так.
Живу свой тридцать восьмой год.
"Как в плохом кино", "как в сопливой книжке", угу, а я живу так.
Живу свой тридцать восьмой год.
Сегодня вышел сюжет про нас на Первом. Про нас - это про Тебе поверят и про спектакль Все были дома.
Моей речи там нет, она пойдет позже в документальную программу о спектакле и его участниках. Не актерах.
Рада. Потому что фиг порежешь в четырехминутный сюжет то, о чем я говорила. А я говорила о последствиях очень честно.
Ну а в этом ролике я кидаюсь чашками. Знаете что сделала Леда, режиссерка? Раздала нам распечатки с сайта педофилов. Мы сидели и читали их многоголосьем, кругами, повторяя одни и те же слова. Их мысли. Их способы все устроить с детьми так, чтоб они не сопротивлялись. Их понимание о "любви".
И потом мы встали и пошли херачить эти чашки о стену. Они не разбивались. Мы поднимали и кидали снова.
Мы разбили их в пыль.
Вот сюжет. А с сегодняшнего дня и до дня спектакля, 12 ноября, репетиции у меня будут каждый день. Что означает каждый день жизни в этом и больше ничего. Все это наше служение, все это того стоит. Потому что кто-то, включив телевизор, узнает свою историю и услышит, куда можно пойти за помощью.
И что она не одна, эта кто-то. Не плохая. Не безнадежная. И не сама виновата.
Моей речи там нет, она пойдет позже в документальную программу о спектакле и его участниках. Не актерах.
Рада. Потому что фиг порежешь в четырехминутный сюжет то, о чем я говорила. А я говорила о последствиях очень честно.
Ну а в этом ролике я кидаюсь чашками. Знаете что сделала Леда, режиссерка? Раздала нам распечатки с сайта педофилов. Мы сидели и читали их многоголосьем, кругами, повторяя одни и те же слова. Их мысли. Их способы все устроить с детьми так, чтоб они не сопротивлялись. Их понимание о "любви".
И потом мы встали и пошли херачить эти чашки о стену. Они не разбивались. Мы поднимали и кидали снова.
Мы разбили их в пыль.
Вот сюжет. А с сегодняшнего дня и до дня спектакля, 12 ноября, репетиции у меня будут каждый день. Что означает каждый день жизни в этом и больше ничего. Все это наше служение, все это того стоит. Потому что кто-то, включив телевизор, узнает свою историю и услышит, куда можно пойти за помощью.
И что она не одна, эта кто-то. Не плохая. Не безнадежная. И не сама виновата.
Читаю несколько отличных новых каналов, за которые спасибо Л., встречаю вот этот пост -
- и думаю о том, как сложно бывает любить то, что действительно любишь, а не считаешь политически верным любить.
Готовить еду любимому существу (внезапно; а я это даже с дочерью не переносила, хоть и делала),
опускаться вдруг на колени, потому что захотела,
быть зашкаливающе нежной,
хотеть шрамы,
использовать маскулинитивы в ласкательной форме,
разное (да, личная цензура).
Еще всегда неловко, что я такая, ну, бодрая, что ли. Я забыла расшарить и вы не читали мой последний текст в "Такие дела", можете прочитать, если хотите. Это тяжелая история и мы жили ее вместе с героиней, я ловила каждое ее слово и открывалась сама, чтобы ей было легче открыться. Это взаимная история.
Достижение моих тридцати семи: о чем бы я ни писала, мне есть в чем и как открыться героине, чтобы она поняла и ощутила телом, что мы на одной стороне.
И мне плохо всегда после, но это условия задачи, и мой инструмент, и кажется я единственная из редакции, которая никогда не писала о выгорании, потому что именно касательно ТД у меня и правда не наступает выгорание.
Мы едины все, мы живые все. И это ок норм.
Все наши истории ок норм. И каждой из героинь - и моя.
- и думаю о том, как сложно бывает любить то, что действительно любишь, а не считаешь политически верным любить.
Готовить еду любимому существу (внезапно; а я это даже с дочерью не переносила, хоть и делала),
опускаться вдруг на колени, потому что захотела,
быть зашкаливающе нежной,
хотеть шрамы,
использовать маскулинитивы в ласкательной форме,
разное (да, личная цензура).
Еще всегда неловко, что я такая, ну, бодрая, что ли. Я забыла расшарить и вы не читали мой последний текст в "Такие дела", можете прочитать, если хотите. Это тяжелая история и мы жили ее вместе с героиней, я ловила каждое ее слово и открывалась сама, чтобы ей было легче открыться. Это взаимная история.
Достижение моих тридцати семи: о чем бы я ни писала, мне есть в чем и как открыться героине, чтобы она поняла и ощутила телом, что мы на одной стороне.
И мне плохо всегда после, но это условия задачи, и мой инструмент, и кажется я единственная из редакции, которая никогда не писала о выгорании, потому что именно касательно ТД у меня и правда не наступает выгорание.
Мы едины все, мы живые все. И это ок норм.
Все наши истории ок норм. И каждой из героинь - и моя.
Последнее время хочется завещание написать, просто для порядка, а недавно встретила очень близкое у Алены. Так вот:
все что в компе и в моих гуглдокс, все неоконченные тексты, планы, структуры, заметки, дневники - я не разрешаю доставать и читать. умерла так умерла натурально. это мой способ думать, а не законченный продукт
все что я говорила вам своими идеями - можно воплотить. если есть такое желание. я буду рада.
все что в соцсетях - пусть живет и остается, мне важно.
что делать с каналом, который исчезнет, если его авторка год не логинилась в свой телеграм - я не знаю. это меня огорчает до невозможности. может быть, кто-то смог бы перенести все на сайт, сделав отдельную рубрику лентой под это, от начала к финалу.
все что на сайте - сам сайт - мне очень важно, чтобы сохранялся, пока не понимаю как оформить это юридически. (ну вероятно владельцам домена и карго можно написать со свидетельством о смерти? все это требует только денег два раза в год, за домен и за каргосайт)
мне очень важно сохранять и доменное имя и все как я там устроила вот этими вот руками.
а вот фотографии с папки гуглдокс под понятным названием - можно брать, выпускать в мир, пусть живут даже незаконченными. это мои глаза и ладони
и книжку текстов с сайта издайте пожалуйста, стихотворных, текстовых, фотографических, как угодно, доверюсь (впервые в жизни) чужому конструированию. штош.
тело сжечь; если у кого-то из близких будет такое желание, то кусок его можно потом превратить в кольцо, и можно носить на руке (если желания нет, не надо),
но остальное развейте над любой большой рекой. и когда вы будете входить в любую реку или озеро или море или океан и вспомните об этом - это буду я, и мы обнимемся.
то, что в крематориях весь прах смешан, пусть вас не смущает. мы вообще все ближе чем кажется.
(ну и основное. вспоминайте меня текстами и картинками, выставками, разговорами; я не верю в смерть как в финал, я верю в смерть как в дверь; что-то есть дальше. не отчаивайтесь что я вышла раньше. я вас люблю)
все технические моменты и пароли, вероятно, будут у понятных близких людей. нескольких, включая дочь, одной ей это все не надо.
пока думаю о логике и структуре всего этого.
все что в компе и в моих гуглдокс, все неоконченные тексты, планы, структуры, заметки, дневники - я не разрешаю доставать и читать. умерла так умерла натурально. это мой способ думать, а не законченный продукт
все что я говорила вам своими идеями - можно воплотить. если есть такое желание. я буду рада.
все что в соцсетях - пусть живет и остается, мне важно.
что делать с каналом, который исчезнет, если его авторка год не логинилась в свой телеграм - я не знаю. это меня огорчает до невозможности. может быть, кто-то смог бы перенести все на сайт, сделав отдельную рубрику лентой под это, от начала к финалу.
все что на сайте - сам сайт - мне очень важно, чтобы сохранялся, пока не понимаю как оформить это юридически. (ну вероятно владельцам домена и карго можно написать со свидетельством о смерти? все это требует только денег два раза в год, за домен и за каргосайт)
мне очень важно сохранять и доменное имя и все как я там устроила вот этими вот руками.
а вот фотографии с папки гуглдокс под понятным названием - можно брать, выпускать в мир, пусть живут даже незаконченными. это мои глаза и ладони
и книжку текстов с сайта издайте пожалуйста, стихотворных, текстовых, фотографических, как угодно, доверюсь (впервые в жизни) чужому конструированию. штош.
тело сжечь; если у кого-то из близких будет такое желание, то кусок его можно потом превратить в кольцо, и можно носить на руке (если желания нет, не надо),
но остальное развейте над любой большой рекой. и когда вы будете входить в любую реку или озеро или море или океан и вспомните об этом - это буду я, и мы обнимемся.
то, что в крематориях весь прах смешан, пусть вас не смущает. мы вообще все ближе чем кажется.
(ну и основное. вспоминайте меня текстами и картинками, выставками, разговорами; я не верю в смерть как в финал, я верю в смерть как в дверь; что-то есть дальше. не отчаивайтесь что я вышла раньше. я вас люблю)
все технические моменты и пароли, вероятно, будут у понятных близких людей. нескольких, включая дочь, одной ей это все не надо.
пока думаю о логике и структуре всего этого.
Спектакль дается большой болью, тело отвечает температурой, спастикой, судорогами и сильными спазмами (неудивительно, эту связь я заметила давно).
Что поддерживает:
- алкоголь (релаксант)
- мысли о том, что 13, сразу после спектакля, терапия
- а 14 самолет к той, с которой хочу быть
- прислушиваться и сочинять себе внезапную еду, какую хочу вот прямо сейчас (тост с рикоттой и свежей грушей, с кедровыми орешками еще с Байкала)
- и организовывать стратегически еду, которую захочу в ночи вернувшись из льда репетиций (огненный мой имбирный куриный суп)
- две новые секс-игрушки (да, внезапно две, хотя выигрывала-то я у арины винтовкиной одну), оказавшиеся мне неожиданно в точку (напишу потом детали для таких как я, а то мы обделены инфопотоком в плане секс-блоггерства)
- и две новые палетки теней. ярко-оранжевый, ярко-желтый, охра, синева
что еще. что это точно закончится, идеально мы выступим или нет - но мы выступим.
что у меня красивый новый дом. красота вообще мой фактор выживания и базовая потребность. видеть свет, цвет, падающие и пересекающиеся лучи, впитывать их
что на весь декабрь я уйду в полнейшее подполье с учебой и съемками, и больше никакого активизма пока.
все это не то что выше моих сил, нет, не выше - но требует их все. целиком.
а у меня есть и другие важные мне задачи. и эссе учебное еще не написано и ждет. и книжечки.
за несколько лет обладания монографией Pamela Dunne "Poetry, photography, drama and narrative with adolescents in therapy and education" я стала готова читать по-английски. и значит наконец могу не только обладать - но и взаимодействовать.
и что два года назад, заходя восстановительной волной в театр и участвуя в любительской студии, я чувствовала резкое "нет" - потому что это был классический театр. а вот тут, в работе с Ледой - я чувствую очень, очень, очень много "да".
и все эти "да" я тоже смогу использовать потом в работе. ничего, никогда, никак не впустую. мы сумма всех наших историй, всех наших практик.
Что поддерживает:
- алкоголь (релаксант)
- мысли о том, что 13, сразу после спектакля, терапия
- а 14 самолет к той, с которой хочу быть
- прислушиваться и сочинять себе внезапную еду, какую хочу вот прямо сейчас (тост с рикоттой и свежей грушей, с кедровыми орешками еще с Байкала)
- и организовывать стратегически еду, которую захочу в ночи вернувшись из льда репетиций (огненный мой имбирный куриный суп)
- две новые секс-игрушки (да, внезапно две, хотя выигрывала-то я у арины винтовкиной одну), оказавшиеся мне неожиданно в точку (напишу потом детали для таких как я, а то мы обделены инфопотоком в плане секс-блоггерства)
- и две новые палетки теней. ярко-оранжевый, ярко-желтый, охра, синева
что еще. что это точно закончится, идеально мы выступим или нет - но мы выступим.
что у меня красивый новый дом. красота вообще мой фактор выживания и базовая потребность. видеть свет, цвет, падающие и пересекающиеся лучи, впитывать их
что на весь декабрь я уйду в полнейшее подполье с учебой и съемками, и больше никакого активизма пока.
все это не то что выше моих сил, нет, не выше - но требует их все. целиком.
а у меня есть и другие важные мне задачи. и эссе учебное еще не написано и ждет. и книжечки.
за несколько лет обладания монографией Pamela Dunne "Poetry, photography, drama and narrative with adolescents in therapy and education" я стала готова читать по-английски. и значит наконец могу не только обладать - но и взаимодействовать.
и что два года назад, заходя восстановительной волной в театр и участвуя в любительской студии, я чувствовала резкое "нет" - потому что это был классический театр. а вот тут, в работе с Ледой - я чувствую очень, очень, очень много "да".
и все эти "да" я тоже смогу использовать потом в работе. ничего, никогда, никак не впустую. мы сумма всех наших историй, всех наших практик.
Встретила сегодня у начавшей недавно много и активистски писать френды текст, который называется "Враг внутри: женщины, которые ненавидят женщин" - вставший совершенной рифмой моему тексту прошлого года "Враг внутри: почему женщины ненавидят женщин". Это не плагиат, конечно же, если что. У моего скоро годовщина, и я в этой рифме чувствую внезапную и большую радость: отряд не заметил потери бойца, есть кому все это делать и дальше, я заменима, я могу выбирать по любви.
Моя любовь сейчас пульсирует в другом месте. При том что я всегда писательница и это не меняется лет с шести (в шесть я села писать в тетрадке чернильной ручкой роман "Жизнь Головинских", и выходит через тридцать с лишним я его почти дописала).
Но писательница не обязана делать заметки в журналы. Совершенно этого не следует, неа, нет.
Знаешь, почему я бросила писать статьи? Потому что я хочу иногда рассказывать о том, как живу и работаю - а не работать рассказчиком.
И вторая причина, что мне самой статьи больше неинтересно читать. Ни мои, ничьи.
Мне интересно читать книжки.
И поэтому я хочу, чтобы здесь был мой текст самого начала сентября. Он не только про невозможное вдруг забившее внутри наперекор всему чувство, которому сперва и названия-то не было - но и про меня - потому что
язык всегда средство,
о каком бы из двух мы ни говорили,
да.
Моя любовь сейчас пульсирует в другом месте. При том что я всегда писательница и это не меняется лет с шести (в шесть я села писать в тетрадке чернильной ручкой роман "Жизнь Головинских", и выходит через тридцать с лишним я его почти дописала).
Но писательница не обязана делать заметки в журналы. Совершенно этого не следует, неа, нет.
Знаешь, почему я бросила писать статьи? Потому что я хочу иногда рассказывать о том, как живу и работаю - а не работать рассказчиком.
И вторая причина, что мне самой статьи больше неинтересно читать. Ни мои, ничьи.
Мне интересно читать книжки.
И поэтому я хочу, чтобы здесь был мой текст самого начала сентября. Он не только про невозможное вдруг забившее внутри наперекор всему чувство, которому сперва и названия-то не было - но и про меня - потому что
язык всегда средство,
о каком бы из двух мы ни говорили,
да.
разговорчики
когда говорю с тобой
постоянно пересыхают губы
но только верхние
у меня на шее маленький серебряный самолетик
между нами тысяча с лишним километров и искры
слушая о твоем детстве, я хочу быть рядом почти нестерпимо
километры ложатся под пальцы как кожа
я сжимаю руку и все начинается заново
мое тело сопротивляется
но это неважно
пружинка моего языка
освобожденная от давления дедлайнов тематики верстки и обязанности быть понятной
распрямляется
и звучит
колокольчиком на языке привкусом меди и крови крошками соли
прикасается
бархатно
к верхней линии губ
снимает слой кожи
оттачивает как наждаком рукоятку до глади до резкости до остроты
до удара секиры о землю
из-под нее вырываются брызги
на волю
когда говорю с тобой
постоянно пересыхают губы
но только верхние
у меня на шее маленький серебряный самолетик
между нами тысяча с лишним километров и искры
слушая о твоем детстве, я хочу быть рядом почти нестерпимо
километры ложатся под пальцы как кожа
я сжимаю руку и все начинается заново
мое тело сопротивляется
но это неважно
пружинка моего языка
освобожденная от давления дедлайнов тематики верстки и обязанности быть понятной
распрямляется
и звучит
колокольчиком на языке привкусом меди и крови крошками соли
прикасается
бархатно
к верхней линии губ
снимает слой кожи
оттачивает как наждаком рукоятку до глади до резкости до остроты
до удара секиры о землю
из-под нее вырываются брызги
на волю
Вообще этот канал начинался с моих записок-выписок из вдохновляющих интервью с людьми, которые зажигают.
Вернем же их.
Патриция Копачинская, о которой я ничерта не знала до этого текста, но в которую за этот текст немножечко влюблена.
"Мой муж, невролог, мне объяснил: если взять руку, положить ее на другую руку и долго-долго держать, перестаешь чувствовать другую руку. А если немножко ею пошевелить – все возвращается. Мне кажется, что и между людьми, и в музыке это необходимо – обновление слуха, нужно снова почувствовать это. А мы часто ставим знаменитых композиторов, знаменитые произведения на сцену, как памятники из тяжелого камня в музей. Мы преклоняемся перед ними, ставим им цветы, мы их уважаем.
Но мне кажется, что, наоборот, их нужно попросить вернуться в жизнь и, если можно, детьми. И просто играть с ними, как в детской комнате. Мне очень нравится играть с Бетховеном, с Бахом, с Моцартом в детской комнате. И тогда мне вдруг кажется, что они нам позволяют быть живыми и любопытными музыкантами".
"Это не обязательно история. Иногда это может быть состояние. Мне всегда что-то нужно себе представить, потому что иначе я не понимаю это. То же самое с современной музыкой, и даже, наверное, особенно с современной музыкой! Когда это идет только от мозга – это меня не трогает. Я хочу играть так, чтобы меня понимали дети, чтобы их внимание было всегда обострено. В Чайковском то же самое. Нужно играть так, чтобы людям было интересно услышать эту партитуру по-новому".
"В наше время мы стали очень сильно специализироваться. Это касается всего, не только музыки, но, например, медицины. В музыке кто-то играет только барокко, причем какой-то особенной страны, кто-то занимается только аранжировками. Я считаю, что это совершенно неправильно. Наша жизнь очень коротка и наши границы там, где мы их устанавливаем. Я стараюсь смотреть на горизонт не как на конец моей комнатки, а исходить из корней того, что меня интересует".
"Благодаря костюму, я нахожусь именно в том мире, в тех красках. Чайковского я играю тоже в костюме, который попросила специально для меня сделать. Мы скопировали костюм скрипача Иосифа Котека, которому на самом деле был посвящен этот скрипичный концерт вначале. Когда Чайковский сочинял этот концерт, Котек был вместе с ним в Швейцарии, поскольку именно Котек переписывал скрипичную партию в партитуру, то там есть его почерк. В конце концов Иосиф Котек не сыграл этот концерт, но для меня важна история написания этого произведения и история взаимоотношений композитора и скрипача. И благодаря костюму, когда я играю, я вхожу в образ".
"Я решила сделать сцену удобным помещением, где я могу заниматься музыкой, ни на что больше не обращать внимания и не бояться, а просто для себя творить каждый раз что-то новое. Именно по этой причине у меня, например, всегда с собой ноты. Я никогда не играю наизусть, потому что мне это мешает. Я начинаю волноваться: не забуду ли я что-то. А так, имея перед собой ноты, я играю свободно, и каждый раз по-разному. И каждый раз что-то новое вдруг замечаю".
(и поэтому же у меня есть костюм для сказочных выступлений, и поэтому же я не читаю наизусть, я на всех выступлениях читаю с листа)
(потому что я могу тогда делать разные спонтанные штуки. и не тревожиться)
Какая охуенная. Вот и я слишком взрослая чтобы ограничиваться чем-то одним; слишком мало осталось. Я делаю что хочу и продолжу.
"Репетиции нужны, чтобы немножко подчистить шурупчики, чтобы ничего не скрипело, чтобы ничего не падало. А на концерте как мы поедем на этой машине, на этом самолете или на ракете полетим – это мы сами не знаем".
Да, Лисиченька моя? Как мы полетим через день на концерте Ребер Евы с нашим стихотворным перфомансом? Да.
"Я играю босиком и держу скрипку над головой, когда выхожу на сцену, потому что чувствую, что мне это нужно. Но, в принципе, это совершенно не важно. Мне главное – просто сыграть, получить самой вначале удовольствие и передать это удовольствие слушателю и музыкантам, которые со мной играют".
Вернем же их.
Патриция Копачинская, о которой я ничерта не знала до этого текста, но в которую за этот текст немножечко влюблена.
"Мой муж, невролог, мне объяснил: если взять руку, положить ее на другую руку и долго-долго держать, перестаешь чувствовать другую руку. А если немножко ею пошевелить – все возвращается. Мне кажется, что и между людьми, и в музыке это необходимо – обновление слуха, нужно снова почувствовать это. А мы часто ставим знаменитых композиторов, знаменитые произведения на сцену, как памятники из тяжелого камня в музей. Мы преклоняемся перед ними, ставим им цветы, мы их уважаем.
Но мне кажется, что, наоборот, их нужно попросить вернуться в жизнь и, если можно, детьми. И просто играть с ними, как в детской комнате. Мне очень нравится играть с Бетховеном, с Бахом, с Моцартом в детской комнате. И тогда мне вдруг кажется, что они нам позволяют быть живыми и любопытными музыкантами".
"Это не обязательно история. Иногда это может быть состояние. Мне всегда что-то нужно себе представить, потому что иначе я не понимаю это. То же самое с современной музыкой, и даже, наверное, особенно с современной музыкой! Когда это идет только от мозга – это меня не трогает. Я хочу играть так, чтобы меня понимали дети, чтобы их внимание было всегда обострено. В Чайковском то же самое. Нужно играть так, чтобы людям было интересно услышать эту партитуру по-новому".
"В наше время мы стали очень сильно специализироваться. Это касается всего, не только музыки, но, например, медицины. В музыке кто-то играет только барокко, причем какой-то особенной страны, кто-то занимается только аранжировками. Я считаю, что это совершенно неправильно. Наша жизнь очень коротка и наши границы там, где мы их устанавливаем. Я стараюсь смотреть на горизонт не как на конец моей комнатки, а исходить из корней того, что меня интересует".
"Благодаря костюму, я нахожусь именно в том мире, в тех красках. Чайковского я играю тоже в костюме, который попросила специально для меня сделать. Мы скопировали костюм скрипача Иосифа Котека, которому на самом деле был посвящен этот скрипичный концерт вначале. Когда Чайковский сочинял этот концерт, Котек был вместе с ним в Швейцарии, поскольку именно Котек переписывал скрипичную партию в партитуру, то там есть его почерк. В конце концов Иосиф Котек не сыграл этот концерт, но для меня важна история написания этого произведения и история взаимоотношений композитора и скрипача. И благодаря костюму, когда я играю, я вхожу в образ".
"Я решила сделать сцену удобным помещением, где я могу заниматься музыкой, ни на что больше не обращать внимания и не бояться, а просто для себя творить каждый раз что-то новое. Именно по этой причине у меня, например, всегда с собой ноты. Я никогда не играю наизусть, потому что мне это мешает. Я начинаю волноваться: не забуду ли я что-то. А так, имея перед собой ноты, я играю свободно, и каждый раз по-разному. И каждый раз что-то новое вдруг замечаю".
(и поэтому же у меня есть костюм для сказочных выступлений, и поэтому же я не читаю наизусть, я на всех выступлениях читаю с листа)
(потому что я могу тогда делать разные спонтанные штуки. и не тревожиться)
Какая охуенная. Вот и я слишком взрослая чтобы ограничиваться чем-то одним; слишком мало осталось. Я делаю что хочу и продолжу.
"Репетиции нужны, чтобы немножко подчистить шурупчики, чтобы ничего не скрипело, чтобы ничего не падало. А на концерте как мы поедем на этой машине, на этом самолете или на ракете полетим – это мы сами не знаем".
Да, Лисиченька моя? Как мы полетим через день на концерте Ребер Евы с нашим стихотворным перфомансом? Да.
"Я играю босиком и держу скрипку над головой, когда выхожу на сцену, потому что чувствую, что мне это нужно. Но, в принципе, это совершенно не важно. Мне главное – просто сыграть, получить самой вначале удовольствие и передать это удовольствие слушателю и музыкантам, которые со мной играют".