Выступать - это как кончать, только словами, говорю я Лисице, когда мы идем из Артмузы в бар, отмечать все вот это, что мы только что сделали втроем с Пелевиным (да, с моей новой фамилией мне стало нравится называть людей по фамилии, и меня тоже называйте так почаще пожалуйста, я только рада)

Я выхожу в зал и прекращаю нервничать, и читаю, и звучу, и мне кайфово. Все стало очень физиологичным, телесным, я прикасаюсь к себе, трогаю ключицы и волосы, жестикулирую, и тексты живут - вибрируют по коже и разносятся в зал.

Ко мне подходят дружочки и незнакомые, дочь и ее девушка, обнимают и прикасаются, спрашивают, где все это читать, говорят, что я трогаю их

внутри.

А потом одна прекрасная девушка из совсем незнакомых рыдает у меня на груди, потому что ну вот так вышло, потому что мои слова достают ей со дна то, что хотелось бы забыть.

Как в «Лед девять» Сорокина - если быть честной, то это стук словами в грудную клетку, и сердца тех, кто слушал этот стук, откликаются. Сила уязвимости примерно в этом. Я делаю шаг, читаю изнутри, с прицелом в самое сердце, в собственное сердце, рубашка падает с плеч, я попадаю в цель. Микрофон хочется облизнуть.

Когда я читаю свое "и сотни нас, тысячи", я не вру.
Письма. Личные сообщения. И вот оффлайново. Стоит мне начать звучать, да. Стоит мне начать звучать, я встречаю отклик. И это то, к чему я базово теперь готова при выступлении.

Возможно, для этого я все и делаю. Чтоб после слез тех, кто мне плачет, а) обнять б) дать нужные контакты

И я думаю, что ровно для этого я и есть. Я выдерживаю, значит могу. Три сидра, три шота, ликер, это не помеха, я включаюсь и вот уже мы говорим, и я обнимаю, и даю нужные ссылки, и делаю так, чтобы стало нам объединенно и смешно в какой-то момент - о, в высмеивании и присваивании такая сила!

- потому что в режиме стишочков, образами, еще больше со дна души у слушателей достает. Еще больше, чем статьями.

А значит все правильно я променяла одни тексты на другие,
и если не я то кто
(это не вопрос эгоцентризма и гордыни, это вопрос разумного применения навыков и скиллов)

(Лисичка, поехали в Пермь, зажжем)

Вот и Павел Шнейдерман ровно про то же пишет (и Левина я давно очень люблю).

"Иными словами, последствия травмирующих опытов конденсируются прямо в наших телах. Наши напряжения мешают нам осознавать свои тела, диссоциируют нас от нас самих, и дальше - от всех остальных людей, и более того (это может звучать как нью-эйдж, но я хорошо понимаю, о чём идёт речь) - от животных и самой планеты. Вернувшиеся с войны солдаты не могут установить контакта со своими семьями, становятся опасными для жён и детей. Но стоит начать прорабатывать травмы через психотерапию или традиционные обряды (так делали индейцы после возвращения со второй мировой войны), как между членами семьи сразу же начинает восстанавливаться связь. Психологи говорят о том, что вообще пора покончить с идеей независимого “Я”, что эта идея приносит сейчас те проблемы, которые так остро перед нами стоят: от политических до экологических".

Тропка проживания коллективной травмы страны - открытость и совместность. И в целом открытость - путь. Обоим участникам коммуникации, всегда. Потому что исцеление = целостность, ага.

И если делать изнутри самого себя, максимально честно, то туда ведь и попадаешь, как камертон, в "боль племени", как говорит Лиля; потому что ты часть этого места, часть сообщества, часть времени и опыта ровно того же, что коснулся и многих людей вокруг тебя. Просто кто-то может выразить, кто-то может воспринять, а так-то все мы одно. И про одно.

Надо делать.

-
много вчера отдала; энергия вниз; каждый текст проживаешь ведь, когда читаешь, заново. ре-создаешь его телом, а легких текстов было не очень много, легкого-то я почти не пишу

и сегодня дорожкой к восстановлению я хочу только быть с тобой в постели весь день, в перерывах есть мясо и снова нырять друг в друга и больше ничего. блядские километры.

как когда я делала репортаж изнутри работы с коллажами для перенесших насилие. тело реагирует ровно так. ему надо максимум жизни сразу после. еда и прикосновения.

но помогает восстанавливаться даже твой голос. да.
и да, это дневник наблюдений.
как говорил Трумен любимый Капоте:
- что вы делали в тот год?
- я делал ресерч

"одна жизнь, сжатые идеи, ничего не записывал, только пил и читал лекции" да это же я прямо сейчас

план жизни до весны точно. я даже дневники ежедневные, которые вела много лет, перестала вести этим летом

стало больше воздуха. мне нравится. мне необязательно фиксировать все. анализировать. дефрагментировать дни. врисовывать их каждым квадратиком в общий паззл в надежде потом разглядеть всю картину.

можно фиксировать только то, что поет изнутри и что берет рука

фотографиями
слепками состояний в текстах
и тем, как я звучу, когда открываюсь

Текст, прочитанный последним на нашем концерте, и то, какая я его читаю, и оставшееся незафиксированным, как на финальной фразе раскидываю руки и как рубашка падает с плеч окончательно

фото Мари Этингер

путешествие на край времени

когда я вижу тебя под протекающей крышей террасы дома твоего детства
я вижу все твои возрасты разом

(доступ получен)
ребенка одной в темнеющих сумерках сжавшейся на диване
подростка с балтикой девять через тягу, таким же как у меня вкусом
девушку с цветами отданными в пустоту
женщину за рулем

вывозящую нас из прошлого по мокрой дороге
(опасно. не трогай)

видеть и любить это синонимы
получается так

целиком

и ты говоришь что я снова похожа на прыгающую собачку
стоило отряхнуться после дождя впитать все истории женщин твоего рода

видеть каждого означает ли любить каждого
да / возможно / отметить нужное

согласовано, скажешь ты, accepted, скажу я

2
ты говоришь: мы прошли и они обернулись
ты неужели не видела
(нет)
(не замечаю взгляды)
(только тебя вижу)

группки людей на поворотах, у остановки, в темноте
беру тебя за руку

3
город твоего детства распахивает мне слой за слоем
поля общей памяти до горизонта, до темного леса

я готовлю новое блюдо. я хотела бы пропитать воспоминания этим растопленным шоколадом
каждый твой год выстелить заново
но я знаю что вкус пустоты без добавок тоже был нужен
каждой из нас

грязь с полей налипает на мои ботинки, утяжеляет шаг, замедляет
луна отражается в лужах бесконечным граненым топазом
и вспарывает воздух, и время прорывается на заборах на кончиках памятников на углах домов
на перекрестках, где ты была еще без меня

4
я люблю тебя в детстве из своего детства
во взрослости из своей взрослости
смеющуюся моим шуткам
подпевающую треку на повороте
смотрящую на меня взглядом которому я не могу сопротивляться

которому я хочу - не - сопротивляться
выбираю
идти

вперед без гарантий

Я все думаю про Малефисенту. Про то, как красива она была в том гнезде величиной с дом, в открытости и исцарапанности, в нежности, в распущенных волосах. В впервые показанных крыльях.

Если ты ранен, есть дороги дальше. Идти в месть, в ненависть, в броню. И это тоже важно, и идти в это надо, так возвращаешь свою опору, свою ярость проживаешь, не разрушаешь ею себя.

Но когда сможешь идти дальше, в сострадание и любовь - только тогда получаешь фениксовость и способность к перерождению.

Если строить себя на битву, то ты можешь выиграть, можешь проиграть. Убить или умереть. Воительницей.

Но если на отказ от битвы и на самопожертвование - ты можешь оживать.

И ты, и те, кто рядом с тобой.
И это не заканчивается.

Вопрос выбора следования своей природе. Моя тоже не про битвы. И даже в спектакле, кажется, в котором я участвую сейчас для фестиваля Ребер Евы. Жесточайшем документальном спектакле, где играют - живут - свои истории инцест-survivors. И даже в активизме. И даже в войне, в чем угодно.

Но эта опция приходит только после ярости, становится доступна. До - это стратегия проигрыша, отказа от себя, затирания, игры в милосердие и в всепринятие. (Как легко "всех простить", если веришь, что с тобой так и надо было. Как легко "отринуть все привязанности", если никогда и не смел ни к чему привязаться).

О нет. Только когда знаешь, что можешь уничтожить и себя и другого - можно шагнуть вперед и положить оружие первой.
Только когда познакомишься со своим испепеляющим огнем - вот тогда на нем становится можно и готовить. Нежно и ласково.
Новое блюдо.

И, кажется, даже в этом спектакле я хочу пойти через нежность.
Через свою собственную нежность - и моих семи лет, и моих тринадцати, и моих тридцати семи.

Мы были нежными, черт возьми. Мы всегда были нежными.

Дочь моя прекрасная, переезжающая сейчас в наконец полученную от государства квартиру (и это была единственная причина мне выбрать в свое время не удочерение - о, мне хотелось! - а опекунство), рассказывает:

- Мам, представляешь, здороваюсь с консьержкой, говорю, вот, так и так, я теперь в квартире надцать живу, а она мне - а, это ты детдомовская?

Плюс в том, что рассказывает она это в полный голос в общественном месте и сразу, жестикулируя и возмущаясь - а не спустя месяцы вполголоса и наедине, с застывшим лицом. Уже все вот так и нет в этом месте точки боли. Это наш большой плюс и победа.

Минус в том, что пиши не пиши образовательных статей, толкуй не толкуй про этику, про нормы - а консьержка их не читает.

И не будет читать.

(А пост я разумеется с деткой согласовала. Ее право на собственную историю было первым, что я ей стала возвращать)

продолжая бессмертную рубрику "когда твоя девушка бабка", придумала сиквел книжке "Мио мой Мио"

такой, аптечный сиквел, да. лучшие друзья девушек бабушек - миорелаксанты

Вывесила все летне-осенние тексты в Поэтри на сайте; до того часть тихо отлеживалась по заметкам. Самое правильное читать их единой линией, конечно же, снизу вверх. Они переплескиваются друг в друга.

Fall season, так и называть эту ленту, видимо

(Некоторых я дописывала после быстрой публикации тут. Как вот этот)

* *

женщина у которой не получаются стрелки
сырники
отношения
вышивка

ни черта не получается

стирает уже пятую стрелку
высовывает язык
проводит еще одну линию

выходит на улицу
прошивает ее стежками шагов
переворачивается бочком порумяней
вытягивается в стрелку

протягивает к тебе свои не очень умелые руки

пальцы пульсируют. в них начинается гудение тока

пчелиный рой в каждом из них точно знает
где находится матка

В месяц, именуемый в западных календарях inktober, авторка inkerbell купила свои любимые духи encre noire - что тоже чернила, но по-французски

- по акции, как сковородочку! поэтика и практичность во мне всегда рядом (а также #beingбабка)

Гетеросексуальный цисгендерный белый мужчина на встрече НКО сегодня спросил, что такое стигматизация.

Часто я думаю - ну нет, как об этом писать-то, все слишком литературно, я живу в анекдоте.
(Иногда в черном анекдоте, да).

Получила вчера такую суицидальную распаковку травматики, при этом в соцсетях вроде и пыталась говорить об этом, но так, что уровень не понять. Поэтому для хэллоуина мой костюм будет "не очень-то по тебе видно, что страдаешь". Мне это и близкий человек как-то дословно говорил, и первая терапевтка, и сейчас вот тот же аргумент приводит Екатерина "ни стыда ни совести" Громова, говоря про сестер Хачатурян, что у них были веселенькие инстаграмчики, а жертвы так себя не ведут, жертвы обычно тихие и скромные.

(Если что, здесь есть разбор каждого из ее пиздецовых высказываний в адрес сестер - нормальной терапевткой здорового человека Татьяной Орловой)

У меня вроде уже довольно честный инстаграмчик, но вот какой супернавык - чем хуже, тем лучше звучишь, потому что да блять потому, это первый навык, который выучиваешь в семье с насильником. И плакать разучаешься. Я уже все это умею, и плакать, и даже говорить умею прямо, называть вещи своими именами вроде - но я звучу очень собранно и четко, рационально, потому что попадаю в диссоциацию, и внешне это не идентифицируемо как пиздец.

И когда я выхожу с группы переживших инцест на ночную улицу и чувствую в теле только привычную схему зайти в первый попавшийся бар и уехать с первым попавшимся мужчиной - как я делала всю свою юность (я, лесбиянка, желания к мужчинам не испытывавшая никогда). Это про селфхарм, это про суицид, это про безнадежность, это про "может, кто-то из них меня наконец зарежет", это про обязанность продолжать насилие, потому что только в нем я чувствую себя на месте, в нем можно выдохнуть и не ждать подвоха, в нем все как дома, в нем я могу чувствовать обязанность служить и быть той, кем мне определили - куклой для удовлетворения, в нем я чувствую ту ярость, ненависть, желание растерзать, уничтожить, боль - безопасно направленными на себя, как я направляла их на себя все детство, не на любимого же отца, как же можно.

Разморозка травмы, наступающая в близких отношениях, потрясающая штука - и в общем-то шанс наконец все прожить и оставить в прошлом. Но это больно. Из всех нынешних тонких чувств и умения ощущать получаешь телесный лифт к себе той, что так жила годами юности и не чувствовала ничего особенного, ну типа, плохо, ну ведь мне всегда плохо.

А сейчас я ощущаю всё на полную - и ох, это как шагнуть в кипяток. И телом, и душой, и главное же ненавидишь себя за это, мол, ты чо, ты же все это знаешь и объясняла другим, лекции читала, почему ты вылетела сейчас в такой пиздец на рядовом занятии про дисфункциональную семью, почему вдруг тебя трясет, але, соберись.

Вчера на занятии прозвучала важная мысль - быть доброй к себе, даже если иначе поступать пока не можешь. Не можешь пока не раниться о привычное, не выбирать старые пути взаимодействия с миром, не падать в яму отвержения, не ненавидеть себя. Я не могла вчера многое, но что-то все же могла, и я жива, и проснулась дома. Не буду ненавидеть себя за то, что я такая, нет, переформулирую прямо сейчас, что мне приходится это проходить. Я это не выбирала. И это все тоже симптом. Но кроме симптомов есть и я, и я могу больше. Просто иногда не могу.

А еще сегодня я узнала, что приют Маша (откуда я выцарапывала свою дочь) был основан главой Теплого дома (где два лета я волонтерила и с которого - в работе с Ксюшей Шашуновой - началось мое обучение фототерапии), и лично для моей истории это такая кольцевая композиция, которой любой сценарист постыдился бы.

Искала сейчас на завтра трусы для грязи.

Не для порно какого домашнего и игрищ затейливых, неа - а просто что-то, что будет полегче отстирываться, в противовес моим нежным типа шелковым шкуркам разных оттенков ягод с молоком.

От глины отстирываться. Завтра репетиция.

Репетиция того, с чем я - мы - выйдем на сцену "Скороход" 12 ноября в спектакле "Все были дома" - документальном спектакле по личным историям перенесших сексуальное насилие в детстве.

Ставит Леда Гарина. Играем - живем - мы, свои истории. Они все случались с нами. Неважно, какая с кем. Когда мы читаем их на репетиции вслух, подряд, с одного файла - я иногда не разбираю, что прожила я, а что моя соседка.

Площадка Скороход, через две с половиной недели, фестиваль Ребра Евы, расписание всего фестиваля появилось в сети - приходите. (Я лично хочу там на все, конечно)

selki song

я теку по тебе как река
и волна накрывает волну перекатываясь через кожу
добираясь до самых глубин
до ребристого дна
там где самый жемчужный песок и где плоская рыба

слепым десятипальцевым
зрячим десятипальцевым
очень точным внимательным десятипальцевым набираешь мою кодировку
вышита в собственном теле, нетрудно запомнить

редактор сказал бы
вика в этом тексте слишком много метафор
давайте оставим одну так сильнее

но мы
никого не оставим
ни камня на камне
ни нитки на нитке

ни тебя
ни меня
без воды

Человек, послушавшая вебинар Винтовкиной про телесную чувствительность и не услышавшая ни одной новой для себя вещи, может гордиться качеством своих знаний и уровнем своего ресерча по важным для нее темам. Кажется, я сделала для себя все (и это не было зря).

Человек, которая выиграла в этом вебинаре подарок на выбор из семнадцати позиций в секс-шопе, как обычно не находит ничего под запросы своего тела и берет массажер в виде лампочки - потому что в такие дни как сегодня, возможно, вибрационный массаж вдоль защемленного седалищного нерва широкеньким круглым предметом помог бы ей чувствовать себя лучше.

А может и не помог бы.
Но ничего остального ей все равно не нужно.

И секс-шопы при всей широте ассортимента продолжают обслуживать довольно узкую нишу.

Также человек, дававшая интервью Первому каналу и долго взвешивавшая уровень зашкварности и необходимость рассказывать именно этой аудитории про насилие над детьми в семьях.

Ждем вот выхода сюжета в эфир, он со дня на день. Каждое ваше слово может быть использовано против вас, да, я осознаю это. Посмотрим, что это принесет.

Читать инстаграм Пинхасова почти физически больно; ему говорят - а чо тут где, он говорит: если честно, не хотел бы отвечать, это неважно. Ну и дальше все же формулирует про визуальный узор.

Обожаю; горда, что была на его мастер-классе. Хотя и не со всем, что он транслирует, я согласна, он более французский по духу, эта их легкость и увлеченность конструктом как идеей - а я, ну понятно, страсть, куда там жонглирование всем как кубиками, куда там игра. И из всех французских философов близок мне только Барт - такой же, про passion, не про деконструкт.

Так же, как и Пинхасов, меня завораживает и Софи Каль - та же незнакомая степень свободы и степень любви к игре. (И потрясающий визуальный язык).

Я сама люблю только всерьез. Но мне нравится их смотреть, и их видеть. О да.

А комменты такие видеть не люблю. Недавно в ленте спрашивали - за что вы баните. Вот за это, за шутеечки, за несение ерунды и каламбуры, и наконец я сформулировала это очень удачным образом. А открытые комментарии все же зло.

Вместо комментов вот лучше еще одну Пинхасовскую (мою, наверное, самую любимую серию). Про Мурманск. Просто подышите ей.

А вот об этом как писать, скажите? Ну это возможно вообще, нет?

"Как в плохом кино", "как в сопливой книжке", угу, а я живу так.

Живу свой тридцать восьмой год.

Сегодня вышел сюжет про нас на Первом. Про нас - это про Тебе поверят и про спектакль Все были дома.

Моей речи там нет, она пойдет позже в документальную программу о спектакле и его участниках. Не актерах.

Рада. Потому что фиг порежешь в четырехминутный сюжет то, о чем я говорила. А я говорила о последствиях очень честно.

Ну а в этом ролике я кидаюсь чашками. Знаете что сделала Леда, режиссерка? Раздала нам распечатки с сайта педофилов. Мы сидели и читали их многоголосьем, кругами, повторяя одни и те же слова. Их мысли. Их способы все устроить с детьми так, чтоб они не сопротивлялись. Их понимание о "любви".

И потом мы встали и пошли херачить эти чашки о стену. Они не разбивались. Мы поднимали и кидали снова.

Мы разбили их в пыль.

Вот сюжет. А с сегодняшнего дня и до дня спектакля, 12 ноября, репетиции у меня будут каждый день. Что означает каждый день жизни в этом и больше ничего. Все это наше служение, все это того стоит. Потому что кто-то, включив телевизор, узнает свою историю и услышит, куда можно пойти за помощью.

И что она не одна, эта кто-то. Не плохая. Не безнадежная. И не сама виновата.

Читаю несколько отличных новых каналов, за которые спасибо Л., встречаю вот этот пост -

- и думаю о том, как сложно бывает любить то, что действительно любишь, а не считаешь политически верным любить.

Готовить еду любимому существу (внезапно; а я это даже с дочерью не переносила, хоть и делала),

опускаться вдруг на колени, потому что захотела,

быть зашкаливающе нежной,

хотеть шрамы,

использовать маскулинитивы в ласкательной форме,

разное (да, личная цензура).

Еще всегда неловко, что я такая, ну, бодрая, что ли. Я забыла расшарить и вы не читали мой последний текст в "Такие дела", можете прочитать, если хотите. Это тяжелая история и мы жили ее вместе с героиней, я ловила каждое ее слово и открывалась сама, чтобы ей было легче открыться. Это взаимная история.

Достижение моих тридцати семи: о чем бы я ни писала, мне есть в чем и как открыться героине, чтобы она поняла и ощутила телом, что мы на одной стороне.

И мне плохо всегда после, но это условия задачи, и мой инструмент, и кажется я единственная из редакции, которая никогда не писала о выгорании, потому что именно касательно ТД у меня и правда не наступает выгорание.

Мы едины все, мы живые все. И это ок норм.

Все наши истории ок норм. И каждой из героинь - и моя.