И еще про кино о лесбиянках, которого, как справедливо замечает Ира Ролдугина в своем гениальном канале, не может быть много, и которому у меня есть специальный тег #inkerbell_cinemateque, и если по нему прогуляться, выйдет много красоты —
— Посмотрели недавно Grandma с прекраснейшей огненной Лили Томлин. Я о нем уже немного писала, а теперь разверну подробней.
Лили Томлин я лично знаю по нетфликсовскому квир-сериальчику Grace and Frankie, в которой она играет старушечку, чей муж ушел к мужу подруги — и как они все вчетвером с этим справляются. При этом сама Лили Томлин открытая лесбиянка и вышла из шкафа в шестьдесят один год.
Вики: "В январе 2001 года Лили заявила о том, что она лесбиянка и последние 30 лет состоит в отношениях с Джейн Вагнер, американской сценаристкой, режиссёром и продюсером, 31 декабря 2013 года они заключили брак".
А еще у них есть совместные с женой книжечки, мимими. И совместная звезда — On March 16, 2012, Wagner and Tomlin received the 345th star on the Walk of Stars in Palm Springs, California.
Ей 81, и она такой секс, что господибожемой. Улыбка, глаза, пластика, мимика, резкость. Мяу.
А фильм прекрасен тем, что он отчетливо другой, и что он репрезентует вот это, то, что обычно скрыто. Вот жили вы вместе с любимой чертову тучу лет (сценаристка у фильма не Лилина жена, но ощущение автобиографичности не покидает), вот все кончилось с ее смертью, и вы как-то осмысляете все свои прожитые годы. И вы даже влюбляетесь снова, и в вас влюбляются, ого еще как, но это юная леди, и вы понимаете, что это уже не ваша история, и уходите. А еще вы вздорная, резкая, жесткая, и с дочерью у вас почти нет отношений, вот была жена — так она налаживала контакт, и дочь говорит: ты была невыносима, но слава богу, была мама Ви.
А вы помните, что Ви та еще штучка была, и вообще-то, вообще-то — все это было неплохо. Все это была жизнь.
И сейчас тоже ваша жизнь, вот с этой вздорной дочерью, вот с этой внучкой, за которой оторвать бы яйца ее бойфренду, да вы почти и отрываете.
А еще это фильм про женщин. Сложных и разных, отнюдь не всегда прекрасных, конечно — но только про них. Мужчин в фильме — четыре штуки, и все они так или иначе плоские до чертиков, не стоят ни малейшего внимания. Это мой отдельный восторг, простите, да, маленькая слабость.
И диалог вам оттуда завершающей виньеткой, к слову о почти неизбежном для не юной женщины гетеросексуальном опыте в прошлом:
— So you used to like men?
— Oh I always liked women, I just didn't like myself.
Grandma. Он кстати есть и на Ороро, и я даже свою реферральную ссылку повешу, если вдруг вы захотите зарегиться, вам и мне за это будет бонус. Не реклама блин, у меня рекламы не бывает, я даже Одному Известному Каналу отказала. Потому что за деньги я пишу редакциям, а в свои площадки — только по любви.
— Посмотрели недавно Grandma с прекраснейшей огненной Лили Томлин. Я о нем уже немного писала, а теперь разверну подробней.
Лили Томлин я лично знаю по нетфликсовскому квир-сериальчику Grace and Frankie, в которой она играет старушечку, чей муж ушел к мужу подруги — и как они все вчетвером с этим справляются. При этом сама Лили Томлин открытая лесбиянка и вышла из шкафа в шестьдесят один год.
Вики: "В январе 2001 года Лили заявила о том, что она лесбиянка и последние 30 лет состоит в отношениях с Джейн Вагнер, американской сценаристкой, режиссёром и продюсером, 31 декабря 2013 года они заключили брак".
А еще у них есть совместные с женой книжечки, мимими. И совместная звезда — On March 16, 2012, Wagner and Tomlin received the 345th star on the Walk of Stars in Palm Springs, California.
Ей 81, и она такой секс, что господибожемой. Улыбка, глаза, пластика, мимика, резкость. Мяу.
А фильм прекрасен тем, что он отчетливо другой, и что он репрезентует вот это, то, что обычно скрыто. Вот жили вы вместе с любимой чертову тучу лет (сценаристка у фильма не Лилина жена, но ощущение автобиографичности не покидает), вот все кончилось с ее смертью, и вы как-то осмысляете все свои прожитые годы. И вы даже влюбляетесь снова, и в вас влюбляются, ого еще как, но это юная леди, и вы понимаете, что это уже не ваша история, и уходите. А еще вы вздорная, резкая, жесткая, и с дочерью у вас почти нет отношений, вот была жена — так она налаживала контакт, и дочь говорит: ты была невыносима, но слава богу, была мама Ви.
А вы помните, что Ви та еще штучка была, и вообще-то, вообще-то — все это было неплохо. Все это была жизнь.
И сейчас тоже ваша жизнь, вот с этой вздорной дочерью, вот с этой внучкой, за которой оторвать бы яйца ее бойфренду, да вы почти и отрываете.
А еще это фильм про женщин. Сложных и разных, отнюдь не всегда прекрасных, конечно — но только про них. Мужчин в фильме — четыре штуки, и все они так или иначе плоские до чертиков, не стоят ни малейшего внимания. Это мой отдельный восторг, простите, да, маленькая слабость.
И диалог вам оттуда завершающей виньеткой, к слову о почти неизбежном для не юной женщины гетеросексуальном опыте в прошлом:
— So you used to like men?
— Oh I always liked women, I just didn't like myself.
Grandma. Он кстати есть и на Ороро, и я даже свою реферральную ссылку повешу, если вдруг вы захотите зарегиться, вам и мне за это будет бонус. Не реклама блин, у меня рекламы не бывает, я даже Одному Известному Каналу отказала. Потому что за деньги я пишу редакциям, а в свои площадки — только по любви.
Ли Миллер! Вот это ничего себе история жизни. Я ничего о ней не знала.
А также:
"Она не уделяла внимания продвижению своих фотографий, питая отвращение к саморекламе, и уже в 1960-х годах мало кто помнил, что Ли Миллер когда-то была известным фотографом. Вела, когда позволяло состояние, кулинарную передачу на местном телевидении - терапевт спасал ее так от нее самой, придумав идею — стать поваром-сюрреалистом.Она готовила голубые спагетти, зеленую курицу, розовую цветную капусту и соусы самых немыслимых оттенков".
Большой рассказ о ней как живой героине своей жизни и фотографке, а вовсе не только модели Ман Рея
А также:
"Она не уделяла внимания продвижению своих фотографий, питая отвращение к саморекламе, и уже в 1960-х годах мало кто помнил, что Ли Миллер когда-то была известным фотографом. Вела, когда позволяло состояние, кулинарную передачу на местном телевидении - терапевт спасал ее так от нее самой, придумав идею — стать поваром-сюрреалистом.Она готовила голубые спагетти, зеленую курицу, розовую цветную капусту и соусы самых немыслимых оттенков".
Большой рассказ о ней как живой героине своей жизни и фотографке, а вовсе не только модели Ман Рея
"Ты и я", главный фильм фестиваля Бок о бок — это как будто мы смотрим подростковую драму, Ромео и Джульетту, только перевернута ситуация: и не подростков ограничивают родители, а выросшие дети — старушку-мать, мол, нечего, ишь, порнографию устроили, это тебе вредно, это тебе нельзя. И гонят ее партнерку: пшла отсюда, извращенка.
И вот это, конечно, показывает весь абсурд такой ситуации и в адрес подростков, но, как справедливо замечает Л, смотреть этот фильм такие люди вряд ли станут, так что инсайта в реальности не происходит.
Мне в фильме оказался интересней всего этот дискурс стирания людей за пределами трудоспособного возраста. Ты не считаешься. И если у подростков впереди вырастание, так что их ярость накапливается и разжимается пружиной потом — то у стариков, ну понятно, впереди обрыв. Хотя весь фильм я кипела: ты мать взрослых детей, ты их вырастила, ты чего вообще позволяешь им так с собой обращаться, ты главная тут, как они могут указывать тебе, что делать и как жить?
Но не у всех есть энергия сопротивления, и черт возьми нормально ее не иметь — и при этом все равно иметь право жить без задушенности от близких.
А в остальном, ох. Ох как мне было дико и странно вот это вот все — ну как так, не сказать детям, что ты любишь и счастлива с партнершей. Ну как так, скрывать не только перед детьми, но и вообще перед всем миром, не танцевать на улице, не ходить на свидания. Притворяться перед сиделкой и устраивать спектакль "я вам заплачу и перед всеми будем делать вид, что тут сидите вы, а не я". Ну как же так, ну в твоей стране даже браки разрешены уже, нет страха быть вне закона — "Франция относится к числу самых либеральных стран в отношении прав ЛГБТ. В этой стране однополые отношения были декриминализированы ещё в 1791 году. Сегодня однополые пары могут вступать в брак и усыновлять детей. С 1985 года во Франции запрещена любая дискриминация по признаку сексуальной ориентации".
Видимо, живя в стране, где есть закон о пропаганде, и помня о том, что происходит в Чечне и Иране, совсем не выходит настолько прокачать в себе эмпатию, чтобы сопереживать сложностям героинь, живущим в защищенном законодательно мире. С жиру бесятся, что-то такое во мне проскальзывало в глубине. И это, конечно, тоже познавательно в себе замечать.
Режиссер говорит, что видел такое в своем детстве, и ситуация там была еще жестче. Не сомневаюсь! Сомневаюсь в том, что она возможна сейчас. И что стоит снимать о ней именно драму, вот такими однозначно трагичными красками.
Впрочем, опять же, прочтение интервью немного сделало мне понятней фильм и открыло его. (А на сам-то фильм я вчера прямо плевалась, ну серьезно. Очень бесит. И бесит, что режиссер мужчина, а актрисы гетеросексуальны).
И опять же, как говорит Л — вечный этот троп страдания со времен "Если бы стены могли говорить" — мол, вы просто соседка, спасибо, что вызвали скорую, а ехать с нами вам незачем, идите домой — не заебал ли.
И на самом деле это постоянная дихотомия: хотелось бы смотреть на фильмы с ПРОСТО героинями лесбиянками (и другими ЛГБТ-людьми, просто у меня запрос на лесбиянок, дыа), где их ориентация вообще не центр сюжета. Как вот в той же Granny, о которой я писала чуть выше — да, были женаты тридцать лет, жена умерла, вот любовница появилась, но все не то, а впрочем жизнь идет, и это ПРОСТО жизнь, при этом она о еще как совсем не похожа на гетеросексуальную, и она просто есть. Не прячется.
Но при этом же — дискриминации вагон, и глупо не снимать о ней, игнорировать ее и делать вид, что всем легко жить ПРОСТО жизнь, совсем не похожую на гетеросексуальную. Не прятаться.
Все сложно, короче говоря. У нас еще два фильма в абонементе, stay tuned.
#inkerbell_cinemateque
И вот это, конечно, показывает весь абсурд такой ситуации и в адрес подростков, но, как справедливо замечает Л, смотреть этот фильм такие люди вряд ли станут, так что инсайта в реальности не происходит.
Мне в фильме оказался интересней всего этот дискурс стирания людей за пределами трудоспособного возраста. Ты не считаешься. И если у подростков впереди вырастание, так что их ярость накапливается и разжимается пружиной потом — то у стариков, ну понятно, впереди обрыв. Хотя весь фильм я кипела: ты мать взрослых детей, ты их вырастила, ты чего вообще позволяешь им так с собой обращаться, ты главная тут, как они могут указывать тебе, что делать и как жить?
Но не у всех есть энергия сопротивления, и черт возьми нормально ее не иметь — и при этом все равно иметь право жить без задушенности от близких.
А в остальном, ох. Ох как мне было дико и странно вот это вот все — ну как так, не сказать детям, что ты любишь и счастлива с партнершей. Ну как так, скрывать не только перед детьми, но и вообще перед всем миром, не танцевать на улице, не ходить на свидания. Притворяться перед сиделкой и устраивать спектакль "я вам заплачу и перед всеми будем делать вид, что тут сидите вы, а не я". Ну как же так, ну в твоей стране даже браки разрешены уже, нет страха быть вне закона — "Франция относится к числу самых либеральных стран в отношении прав ЛГБТ. В этой стране однополые отношения были декриминализированы ещё в 1791 году. Сегодня однополые пары могут вступать в брак и усыновлять детей. С 1985 года во Франции запрещена любая дискриминация по признаку сексуальной ориентации".
Видимо, живя в стране, где есть закон о пропаганде, и помня о том, что происходит в Чечне и Иране, совсем не выходит настолько прокачать в себе эмпатию, чтобы сопереживать сложностям героинь, живущим в защищенном законодательно мире. С жиру бесятся, что-то такое во мне проскальзывало в глубине. И это, конечно, тоже познавательно в себе замечать.
Режиссер говорит, что видел такое в своем детстве, и ситуация там была еще жестче. Не сомневаюсь! Сомневаюсь в том, что она возможна сейчас. И что стоит снимать о ней именно драму, вот такими однозначно трагичными красками.
Впрочем, опять же, прочтение интервью немного сделало мне понятней фильм и открыло его. (А на сам-то фильм я вчера прямо плевалась, ну серьезно. Очень бесит. И бесит, что режиссер мужчина, а актрисы гетеросексуальны).
И опять же, как говорит Л — вечный этот троп страдания со времен "Если бы стены могли говорить" — мол, вы просто соседка, спасибо, что вызвали скорую, а ехать с нами вам незачем, идите домой — не заебал ли.
И на самом деле это постоянная дихотомия: хотелось бы смотреть на фильмы с ПРОСТО героинями лесбиянками (и другими ЛГБТ-людьми, просто у меня запрос на лесбиянок, дыа), где их ориентация вообще не центр сюжета. Как вот в той же Granny, о которой я писала чуть выше — да, были женаты тридцать лет, жена умерла, вот любовница появилась, но все не то, а впрочем жизнь идет, и это ПРОСТО жизнь, при этом она о еще как совсем не похожа на гетеросексуальную, и она просто есть. Не прячется.
Но при этом же — дискриминации вагон, и глупо не снимать о ней, игнорировать ее и делать вид, что всем легко жить ПРОСТО жизнь, совсем не похожую на гетеросексуальную. Не прятаться.
Все сложно, короче говоря. У нас еще два фильма в абонементе, stay tuned.
#inkerbell_cinemateque
Короткой строкой про второй фильм из "лесбийского пакета" Бок о бок-фестиваля "Земля под моими ногами": это пиздец и кокой-то Звягинцев на минималках.
А длинной развернемся! Ощущение, что идешь по чек-листу:
- так, загнивающий капиталистический мир наживы и отсутствия сердешности, gotta
- адский трудоголизм как новая норма добропорядочности, check
- харрасмент на работе от клиента, мужичины поганого, ага
- так, еще психфобию пихай сюда, готово дело
- о, пусть она еще и сирота, отлично-отлично, приют тоже добавим
- про феминитивы беседу ни к селу ни городу проведем непременно, а как же!
- а еще давай она сперва деньги попрошайке зажилит, а потом прям швырнет ей купюру на асфальт, красиво выйдет!
- и стихами начнем и закончим, о, точно
- и чтоб неясно никому, чо вообще это было!
- готово, сестра!
Потому что — что касается сюжета, мы не поняли ни сука че го. Куча линий завязана, а не развязана ни одна.
Но ладно мы свои бесценные полтора часа из жизни выкинули, а ведь люди снимали это. Жили в этом выморочном сценарии, в этом заливающем офисном свете и тошнотном цвете стен, имитировали разложение и упадок, погружались в него для достоверности.
А теперь по фестивалям возят.
И газеты пишут примерно вот так, повторяя друг за другом: "фильм участвовал в основном конкурсе 69-го Берлинского кинофестиваля и получил широкий резонанс. Что естественно, ведь Кройцер связала две острые темы: психические заболевания и их статус в общественном мнении и право женщин делать карьеру, часто оказываясь в результате в духовной изоляции".
Кажется, они это вот все не особо-то и смотрели.
Тег я у мамки кинокритик, я на ммкф когда-то ходила и строчила потом в газету заметки, а сейчас могу себе позволить.
Отдельный тухлый порно-приз уходит за то, что героиня не снимает на ночь лифчик и тусует дома голая в туфлях на каблуках, даже в постели с партнеркой своей, але, это порнуха из девяностых или лгбт-артхаус? Хотя в начале был, был прекрасный многообещающий момент, где они обе в постели в носочках обнимались, по заветам Саши Помыла руки Казанцевой! (Ну то есть по исследованиям сексологов). Но увы!
#inkerbell_cinemateque
А длинной развернемся! Ощущение, что идешь по чек-листу:
- так, загнивающий капиталистический мир наживы и отсутствия сердешности, gotta
- адский трудоголизм как новая норма добропорядочности, check
- харрасмент на работе от клиента, мужичины поганого, ага
- так, еще психфобию пихай сюда, готово дело
- о, пусть она еще и сирота, отлично-отлично, приют тоже добавим
- про феминитивы беседу ни к селу ни городу проведем непременно, а как же!
- а еще давай она сперва деньги попрошайке зажилит, а потом прям швырнет ей купюру на асфальт, красиво выйдет!
- и стихами начнем и закончим, о, точно
- и чтоб неясно никому, чо вообще это было!
- готово, сестра!
Потому что — что касается сюжета, мы не поняли ни сука че го. Куча линий завязана, а не развязана ни одна.
Но ладно мы свои бесценные полтора часа из жизни выкинули, а ведь люди снимали это. Жили в этом выморочном сценарии, в этом заливающем офисном свете и тошнотном цвете стен, имитировали разложение и упадок, погружались в него для достоверности.
А теперь по фестивалям возят.
И газеты пишут примерно вот так, повторяя друг за другом: "фильм участвовал в основном конкурсе 69-го Берлинского кинофестиваля и получил широкий резонанс. Что естественно, ведь Кройцер связала две острые темы: психические заболевания и их статус в общественном мнении и право женщин делать карьеру, часто оказываясь в результате в духовной изоляции".
Кажется, они это вот все не особо-то и смотрели.
Тег я у мамки кинокритик, я на ммкф когда-то ходила и строчила потом в газету заметки, а сейчас могу себе позволить.
Отдельный тухлый порно-приз уходит за то, что героиня не снимает на ночь лифчик и тусует дома голая в туфлях на каблуках, даже в постели с партнеркой своей, але, это порнуха из девяностых или лгбт-артхаус? Хотя в начале был, был прекрасный многообещающий момент, где они обе в постели в носочках обнимались, по заветам Саши Помыла руки Казанцевой! (Ну то есть по исследованиям сексологов). Но увы!
#inkerbell_cinemateque
Смотрели The Fosters (досматриваем уже, три серии осталось), и вот опять я злюсь.
Можно. Можно и говорить о проблемах, о внутренней гомофобии, о том, как сложно примиряешься с собой и с миром — и оставаться фильмом про любовь. Не романтическую, хотя и это тоже — а любовь к жизни.
А не этим вот заумным говном, снятым на подносе кинокритикам, мол, вот тута мы деструктурируем действительность и изобретаем новый киноязык, а вот тута о мировых проблемах, а вот тута, видите? — Тарковский пробежал.
Прям времена вгика вспомнила, честное слово (я не училась там, я с вгиком укушенными жила и работала). Да тфу.
...А третье кино по подписке Бок о бока у нас и вовсе истекло, я-то думала — до конца фестиваля посмотрим.
Штош, штош. Мне, кажется, хватит.
#inkerbell_cinemateque
Можно. Можно и говорить о проблемах, о внутренней гомофобии, о том, как сложно примиряешься с собой и с миром — и оставаться фильмом про любовь. Не романтическую, хотя и это тоже — а любовь к жизни.
А не этим вот заумным говном, снятым на подносе кинокритикам, мол, вот тута мы деструктурируем действительность и изобретаем новый киноязык, а вот тута о мировых проблемах, а вот тута, видите? — Тарковский пробежал.
Прям времена вгика вспомнила, честное слово (я не училась там, я с вгиком укушенными жила и работала). Да тфу.
...А третье кино по подписке Бок о бока у нас и вовсе истекло, я-то думала — до конца фестиваля посмотрим.
Штош, штош. Мне, кажется, хватит.
#inkerbell_cinemateque
Как близок и как ясен мне этот текст.
И как больно мне было почти всю жизнь с пониманием себя и своих желаний как проявлений травмы (именно это и отделяло мою ориентацию тоже в область «поломанного», «ненастоящего лесбийства»), все, ровно как написано тут:
«Благодаря этой реплике я сильно укрепилась в идентичности человека, который всегда бессознательно вредит себе, разрушает себя и все мои истории казались прямыми подтверждениями, что так оно и есть.
Задаваясь вопросом, усугубляло ли это или облегчало мои страдания, я склоняюсь к первому. Мне и так жилось нелегко, а после этого приходилось во всех действиях подозревать патологию, саморазрушение. К своим желаниям я относилась с такой настороженностью, словно прикасаюсь к опухоли. Стоит ли удивляться, что вскоре я вообще перестала чего-то хотеть".
Но нет. Нет.
И важно забрать себе себя.
"Перспектива (нарративного подхода) на страдание не в том, чтобы найти объяснение, мол, «с вами случилось X, X это травма, а ваше поведение сейчас это её последствия», а чтобы сказать «ваше страдание во время X вызвано тем, что в этот момент нарушалось то, что вы свято чтите и во что верите, и степень вашей боли отражает то, насколько то, во что вы верите, для вас важно». Это переворачивает весь язык терапевтической беседы. Мы говорим не о последствиях, а о том ценном, что человек защищал_а внутри себя, претерпевая страдания, и почему он_а это делал_а».
"Я ищу не то, где «все сломалось», не гадаю, как именно и что теперь идёт не так… это всё только мои фантазии о том, как что-то могло бы быть. Иногда их можно отгоревать. Но иногда и в этом нет потребности. Я ищу и нахожу то, где я не ломалась никогда, где я страдала, но не потому что была слабой и уничтоженной, а потому что осмеливалась верить очень сильно в то, что ТАК быть не должно. Моё страдание отражало моё неравнодушие. А это неравнодушие до сих пор со мной, с ним я пишу все тексты, с ним веду свои нарративные беседы. Словом, оно проявило себя стойким, прибыльным и приятным. И в ближайшем будущем я не планирую с ним расставаться".
Да. Способность быть травмированным так сильно = способность чувствовать так сильно. И я не собираюсь с этим расставаться, хотя в этом году и поняла — на контрасте — как может хотеться не чувствовать ничего. Просто потому что размораживаешься в близких отношениях и чувствуешь много боли.
Но все это про возвращение себя себе. И я возвращаю.
И даже в тех темных годах детства — я тоже что-то делала. Я была, я существовала. Я любила и верила насильнику отцу, именно поэтому это принесло столько боли — но и это тоже говорит обо мне хорошее. О способности любить и верить. И она моя собственная.
И как больно мне было почти всю жизнь с пониманием себя и своих желаний как проявлений травмы (именно это и отделяло мою ориентацию тоже в область «поломанного», «ненастоящего лесбийства»), все, ровно как написано тут:
«Благодаря этой реплике я сильно укрепилась в идентичности человека, который всегда бессознательно вредит себе, разрушает себя и все мои истории казались прямыми подтверждениями, что так оно и есть.
Задаваясь вопросом, усугубляло ли это или облегчало мои страдания, я склоняюсь к первому. Мне и так жилось нелегко, а после этого приходилось во всех действиях подозревать патологию, саморазрушение. К своим желаниям я относилась с такой настороженностью, словно прикасаюсь к опухоли. Стоит ли удивляться, что вскоре я вообще перестала чего-то хотеть".
Но нет. Нет.
И важно забрать себе себя.
"Перспектива (нарративного подхода) на страдание не в том, чтобы найти объяснение, мол, «с вами случилось X, X это травма, а ваше поведение сейчас это её последствия», а чтобы сказать «ваше страдание во время X вызвано тем, что в этот момент нарушалось то, что вы свято чтите и во что верите, и степень вашей боли отражает то, насколько то, во что вы верите, для вас важно». Это переворачивает весь язык терапевтической беседы. Мы говорим не о последствиях, а о том ценном, что человек защищал_а внутри себя, претерпевая страдания, и почему он_а это делал_а».
"Я ищу не то, где «все сломалось», не гадаю, как именно и что теперь идёт не так… это всё только мои фантазии о том, как что-то могло бы быть. Иногда их можно отгоревать. Но иногда и в этом нет потребности. Я ищу и нахожу то, где я не ломалась никогда, где я страдала, но не потому что была слабой и уничтоженной, а потому что осмеливалась верить очень сильно в то, что ТАК быть не должно. Моё страдание отражало моё неравнодушие. А это неравнодушие до сих пор со мной, с ним я пишу все тексты, с ним веду свои нарративные беседы. Словом, оно проявило себя стойким, прибыльным и приятным. И в ближайшем будущем я не планирую с ним расставаться".
Да. Способность быть травмированным так сильно = способность чувствовать так сильно. И я не собираюсь с этим расставаться, хотя в этом году и поняла — на контрасте — как может хотеться не чувствовать ничего. Просто потому что размораживаешься в близких отношениях и чувствуешь много боли.
Но все это про возвращение себя себе. И я возвращаю.
И даже в тех темных годах детства — я тоже что-то делала. Я была, я существовала. Я любила и верила насильнику отцу, именно поэтому это принесло столько боли — но и это тоже говорит обо мне хорошее. О способности любить и верить. И она моя собственная.
Читаю Сару Уотерс, любовь мою, и вижу такой узнаваемый кусочек: две артистки, выходящие в мужском платье на сцену и тянущиеся друг к другу, но одна тянется больше, а вторая брезгливо говорит про «кобл»: «ну нет мы не лесбиянки какие-то, мы это мы»
Вот это сопротивление названиям, именам. Такое же, как в "Воздух, которым ты дышишь", где две артистки, выходящие на сцену и тянущиеся друг к другу, но одна тянется больше, а вторая брезгливо говорит "ну нет, лесбиянки это фу, а мы не такие, мы просто друзья".
Вот эта пропитывающая мир гомофобия и мизогиния — одновременно. Вот это и есть то, сквозь что мы вынуждены прорастать, дорогие лесбиянки. И это именно то, почему я так щедро и часто стараюсь использовать это слово чаще.
Именно потому что сперва меня тоже от него подкидывало.
И нет, я не хочу называться "для простоты" словом квир. Потому что для меня это все та же маска, стыдливое прикрытие. "Мы не такие, как грязные те".
А я такая. И я хочу отмыть от осуждения это слово, и эту культуру, и эту меня.
Вот это сопротивление названиям, именам. Такое же, как в "Воздух, которым ты дышишь", где две артистки, выходящие на сцену и тянущиеся друг к другу, но одна тянется больше, а вторая брезгливо говорит "ну нет, лесбиянки это фу, а мы не такие, мы просто друзья".
Вот эта пропитывающая мир гомофобия и мизогиния — одновременно. Вот это и есть то, сквозь что мы вынуждены прорастать, дорогие лесбиянки. И это именно то, почему я так щедро и часто стараюсь использовать это слово чаще.
Именно потому что сперва меня тоже от него подкидывало.
И нет, я не хочу называться "для простоты" словом квир. Потому что для меня это все та же маска, стыдливое прикрытие. "Мы не такие, как грязные те".
А я такая. И я хочу отмыть от осуждения это слово, и эту культуру, и эту меня.
Всегда, если встречаюсь взглядом с женщиной на улице, не отвожу глаза и немного улыбаюсь ей. Ну просто так.
(С мужчинами нет, так не делаю, потому что в 99 процентах это влечет нахуй ненужный мне подкат, а не celebrating жизни и дня, которые я закладываю, даже если человек вроде приятный или вовсе дедушка)
И вот что заметила. Опознающиеся мне негетеросексуальными женщины тоже чуть улыбаются в ответ и смотрят на удивление прямо.
В упор.
Женщины, опознающиеся мне гетеросексуальными, обычно улыбаются тоже, в упор не смотрят никогда.
Что ж ты милая смотришь искоса и прочее традиционное, возможно, диктует свою роль?
Но суперрадаром я не отличаюсь, конечно.
(С мужчинами нет, так не делаю, потому что в 99 процентах это влечет нахуй ненужный мне подкат, а не celebrating жизни и дня, которые я закладываю, даже если человек вроде приятный или вовсе дедушка)
И вот что заметила. Опознающиеся мне негетеросексуальными женщины тоже чуть улыбаются в ответ и смотрят на удивление прямо.
В упор.
Женщины, опознающиеся мне гетеросексуальными, обычно улыбаются тоже, в упор не смотрят никогда.
Что ж ты милая смотришь искоса и прочее традиционное, возможно, диктует свою роль?
Но суперрадаром я не отличаюсь, конечно.
Лесбийское лобби пишет о лесбофобии и цитирует мои гневные строчки ❤️
И да, можно спорить, что в упомянутых выше романах это просто отражение реальности — той реальности, того исторического периода, ведь так все и было, и так все и остается дофига где — но мы-то с вами не в романе. И можем фокусироваться не на том, чтоб воспроизводить историческое двойное самоугнетение — и всего женского, и всего лесбийского — а на том, чтобы от него освобождаться.
Для начала называя по имени, да.
И да, можно спорить, что в упомянутых выше романах это просто отражение реальности — той реальности, того исторического периода, ведь так все и было, и так все и остается дофига где — но мы-то с вами не в романе. И можем фокусироваться не на том, чтоб воспроизводить историческое двойное самоугнетение — и всего женского, и всего лесбийского — а на том, чтобы от него освобождаться.
Для начала называя по имени, да.
Сегодня мне тридцать девять лет.
Все последнее время я вынашивала и создавала одну удивительную для себя работу — свою ресурсную коробочку. Снимала и ловила образы в терапевтические картинки и слова, прорабатывала практики, верстала и складывала…
А сегодня я вывожу ее в свет.
Это моя рука поддержки тем, кто устал. Кому тяжело, у кого нет сил на марафоны и курсы, кто очень крепко устал от сети.
Там нет сети. Там есть мои карточки и мои слова — и много-много работающей маленькой практики поддержки.
По две карточки на каждый из способов восприятия (да, ментальный тоже считается).
Вдох каждому и выдох. Разгрузка и подпитка.
В честь своего дня рождения и для радости я хочу подарить вам — одну карточку из двенадцати.
Это малышка размером в мою расслабленную ладонь. Пусть она к вам так же расслабленно прикоснется.
Сегодня с утра я уезжаю в маленькое путешествие, ненадолго и недалеко — а потом вернусь. Проведу в четверг большой и красивый эфир, расскажу о том, как устроена ресурсная коробочка и из каких техник она сделана, как с ней работать и в чем она помогает, как организовать себе безопасное и питающее пространство, и зачитаю еще пару практик.
Но это в четверг. А сейчас я запускаю предзаказ.
Стоимость по предзаказу — 2900 р
с полуночи 18 декабря — 3300 р
с полуночи 21 декабря предзаказ закрывается, и коробочка выходит в мир по полной цене 3800 р
Доставка оплачивается отдельно. При заказе в Петербурге доступна опция самовывоза с площади Мужества — бесплатно и лично из просанитаризированных моих рук)
Для заказа и оплаты пишите в @tavistok. Простите, если не быстро отвечаю — я уехала в крепость) Такое деньрожденное приключение 💚
А если хочется подарить мне цветочек, можно сделать это на карту или по номеру телефона 89211834314
Я куплю на всё радости)
Все последнее время я вынашивала и создавала одну удивительную для себя работу — свою ресурсную коробочку. Снимала и ловила образы в терапевтические картинки и слова, прорабатывала практики, верстала и складывала…
А сегодня я вывожу ее в свет.
Это моя рука поддержки тем, кто устал. Кому тяжело, у кого нет сил на марафоны и курсы, кто очень крепко устал от сети.
Там нет сети. Там есть мои карточки и мои слова — и много-много работающей маленькой практики поддержки.
По две карточки на каждый из способов восприятия (да, ментальный тоже считается).
Вдох каждому и выдох. Разгрузка и подпитка.
В честь своего дня рождения и для радости я хочу подарить вам — одну карточку из двенадцати.
Это малышка размером в мою расслабленную ладонь. Пусть она к вам так же расслабленно прикоснется.
Сегодня с утра я уезжаю в маленькое путешествие, ненадолго и недалеко — а потом вернусь. Проведу в четверг большой и красивый эфир, расскажу о том, как устроена ресурсная коробочка и из каких техник она сделана, как с ней работать и в чем она помогает, как организовать себе безопасное и питающее пространство, и зачитаю еще пару практик.
Но это в четверг. А сейчас я запускаю предзаказ.
Стоимость по предзаказу — 2900 р
с полуночи 18 декабря — 3300 р
с полуночи 21 декабря предзаказ закрывается, и коробочка выходит в мир по полной цене 3800 р
Доставка оплачивается отдельно. При заказе в Петербурге доступна опция самовывоза с площади Мужества — бесплатно и лично из просанитаризированных моих рук)
Для заказа и оплаты пишите в @tavistok. Простите, если не быстро отвечаю — я уехала в крепость) Такое деньрожденное приключение 💚
А если хочется подарить мне цветочек, можно сделать это на карту или по номеру телефона 89211834314
Я куплю на всё радости)
Сегодня в 21:00 по мск ждите нас с коробочкой в эфире!
Instagram
87 Likes, 0 Comments - Victoria Dini Photography (@tavistok) on Instagram: "Влетела в свои тридцать девять на всех парах: путешествие к Ладоге, работа, маленький личный детеныш-коробочка, с которым я ношусь и буду носиться, как с драгоценным яйцом, и начавшаяся…
Я СДЕЛЯЛЬ
И впервые в жизни инстаграм предложил мне опубликовать эфир в igtv — а с моими весенними фототерапевтическими эфирами он так не поступал, собака!
Страшно рада и страшно волнуюсь, на самом деле.
А коробочкиной предзаказной минимальной цене — 2900 р — осталось еще два часа.
С полуночи она будет стоить 3300 р
А 21 декабря предзаказ закрывается, и коробочка выходит в мир по полной цене 3800 р
И впервые в жизни инстаграм предложил мне опубликовать эфир в igtv — а с моими весенними фототерапевтическими эфирами он так не поступал, собака!
Страшно рада и страшно волнуюсь, на самом деле.
А коробочкиной предзаказной минимальной цене — 2900 р — осталось еще два часа.
С полуночи она будет стоить 3300 р
А 21 декабря предзаказ закрывается, и коробочка выходит в мир по полной цене 3800 р
отправить сообщение
говорить с ней про то
как люблю розы
темные, свежие, у изголовья постели
в которой мы любим друг друга
говорить с ней о том что на ужин
что на сердце
что в снах
что в проектах в которые верим
как мечты одного далекого года
переплетаются
в настоящее время
вот, смотри, ты не заметила: это тоже сбылось
говорить с ней о том
как люблю
говорить с ней про то
как люблю розы
темные, свежие, у изголовья постели
в которой мы любим друг друга
говорить с ней о том что на ужин
что на сердце
что в снах
что в проектах в которые верим
как мечты одного далекого года
переплетаются
в настоящее время
вот, смотри, ты не заметила: это тоже сбылось
говорить с ней о том
как люблю
После дня рождения всегда ужасно сложно мне знаете что? Прочитать поздравления.
Мне кажется, я наткнусь на что-то и будет больно.
На то, что не смогу отнести к себе все хорошие слова?
На то, что кто-то назовет меня мертвым именем?
На то, что я в очередной раз почувствую сильную боль просто от тоски по тому, чего не изменить — от того, что я не была видима и не была под защитой? Видимость означала опасность, и никогда принятость.
Сложно и сейчас выдерживать хорошие слова. Внутри звучит: не мне, неправда, это слишком идеально, это какая-то придуманная картинка, я наверное всех обманула, бессовестная, просто люди не знают, что я ведь хуже гораздо; мне говорили, я помню, что я плохая, другому верить нельзя.
Я люблю свой день рождения. Я люблю подарки, праздник, число и день, я обожаю внимание, и хотела бы сидеть в центре мира и слушать, какая я прекрасная, и кивать, и верить этому, открывать подарки и играть с ними самозабвенно. Но в день рождения моя радость всегда идет по кромочке боли, отчаяния.
Потому что это еще и день траура. Потому что я очень ярко вижу в нем, что в моей детской жизни не было меня.
Была кукла для удовлетворения взрослых потребностей, и этой кукле говорили: тебя любят как никого на земле, цени, тварь.
Я помню это чувство в детстве, подарки и праздник, но потом всегда — как всегда — крики, слезы, иногда боль. И именно в этот день меня захлестывало особенное чувство несправедливости: как же так, у меня же день рождения!
Но даже в те дни, когда боли не было, справедливости не наступало. Я не была увидена собой и не была под защитой. Видимость означала опасность, и никогда принятость. Я жила в обслуживании другого и другой, любующихся собой и своей ролью, и то приближающих меня как приятное зеркало, то размазывающих по стене. Я жила в модальности «ты невероятно любима, ты этого не заслуживаешь», и только когда я выросла и стала сама матерью, то узнала, что никакой невероятности не существовало. Большинство людей заботится о своих детях, и никто в награду за эту заботу не получает право власти над их телом и душой, право насилия, право кукловода. Эта забота обычна и она ничего не искупает — ни один удар, ни одно оскорбление, ни одно насилие, ни одно оставление в опасности, ничего вообще. И эта забота уничтожается насилием. Вчистую.
И никакие восторженные рассказы ребенку о самом себе — не превращают вас в действительно достойного восторга человека.
Вечером моего 39-летия мы стояли у крепости, над рекой Вуокса, и я плакала над поздравлениями родственников, на которые до сих пор не могу ответить — мне больно. Там, конечно, и мертвое имя. Там и пожелания счастья, как если бы ничего не случилось. Там самое главное для меня между строк — никто не прекратил общения с моим биологическим отцом. Никто не вызвал его на разговор, не пришел ко мне и не сказал: прости, что мы не видели. Прости, что говорили тебе три фразы — все, что я помню:
ревность и выставление меня под удар от матери — «ну конечно, тебя он любит больше, ну вот и скажи, что это ты магнитофон разбила, тебя он не тронет» (гематомы, синяки, ор, бесконечные допросы как это случилось — за любой предмет)
«ну да, вспыльчивый, ну просто он такой, ну что поделать» от родственницы
неприязнь и снова ревность, что ли, от мачехи — «не ходи перед ним в халатике, не провоцируй»
И эти фразы звучат во мне от значимых женщин семьи. Я каждый день выбираю не верить им, но это требует усилий.
И жить требует усилий. И любить, и раскрываться, и быть в своей собственной семье, и выбирать другие рельсы — требует ежедневных усилий и памятования. Мне каждый день нужно делать много дополнительной работы, и это навсегда.
Мало встретить своего человека, надо совершать выбор жить в любви каждый день. Такие мои откровения на сегодня, и пусть это звучит фразой вконтактика, как и все откровения, пройденные на себе — я-то знаю, что внутри, внутри кровь перекраиваемых на другой лад рельсов и всей системы реакций, всего кортизола, выплескиваемого внутри на простую близость, на звуки шагов, на касание руки, на стук поставленной чашки.
Мне кажется, я наткнусь на что-то и будет больно.
На то, что не смогу отнести к себе все хорошие слова?
На то, что кто-то назовет меня мертвым именем?
На то, что я в очередной раз почувствую сильную боль просто от тоски по тому, чего не изменить — от того, что я не была видима и не была под защитой? Видимость означала опасность, и никогда принятость.
Сложно и сейчас выдерживать хорошие слова. Внутри звучит: не мне, неправда, это слишком идеально, это какая-то придуманная картинка, я наверное всех обманула, бессовестная, просто люди не знают, что я ведь хуже гораздо; мне говорили, я помню, что я плохая, другому верить нельзя.
Я люблю свой день рождения. Я люблю подарки, праздник, число и день, я обожаю внимание, и хотела бы сидеть в центре мира и слушать, какая я прекрасная, и кивать, и верить этому, открывать подарки и играть с ними самозабвенно. Но в день рождения моя радость всегда идет по кромочке боли, отчаяния.
Потому что это еще и день траура. Потому что я очень ярко вижу в нем, что в моей детской жизни не было меня.
Была кукла для удовлетворения взрослых потребностей, и этой кукле говорили: тебя любят как никого на земле, цени, тварь.
Я помню это чувство в детстве, подарки и праздник, но потом всегда — как всегда — крики, слезы, иногда боль. И именно в этот день меня захлестывало особенное чувство несправедливости: как же так, у меня же день рождения!
Но даже в те дни, когда боли не было, справедливости не наступало. Я не была увидена собой и не была под защитой. Видимость означала опасность, и никогда принятость. Я жила в обслуживании другого и другой, любующихся собой и своей ролью, и то приближающих меня как приятное зеркало, то размазывающих по стене. Я жила в модальности «ты невероятно любима, ты этого не заслуживаешь», и только когда я выросла и стала сама матерью, то узнала, что никакой невероятности не существовало. Большинство людей заботится о своих детях, и никто в награду за эту заботу не получает право власти над их телом и душой, право насилия, право кукловода. Эта забота обычна и она ничего не искупает — ни один удар, ни одно оскорбление, ни одно насилие, ни одно оставление в опасности, ничего вообще. И эта забота уничтожается насилием. Вчистую.
И никакие восторженные рассказы ребенку о самом себе — не превращают вас в действительно достойного восторга человека.
Вечером моего 39-летия мы стояли у крепости, над рекой Вуокса, и я плакала над поздравлениями родственников, на которые до сих пор не могу ответить — мне больно. Там, конечно, и мертвое имя. Там и пожелания счастья, как если бы ничего не случилось. Там самое главное для меня между строк — никто не прекратил общения с моим биологическим отцом. Никто не вызвал его на разговор, не пришел ко мне и не сказал: прости, что мы не видели. Прости, что говорили тебе три фразы — все, что я помню:
ревность и выставление меня под удар от матери — «ну конечно, тебя он любит больше, ну вот и скажи, что это ты магнитофон разбила, тебя он не тронет» (гематомы, синяки, ор, бесконечные допросы как это случилось — за любой предмет)
«ну да, вспыльчивый, ну просто он такой, ну что поделать» от родственницы
неприязнь и снова ревность, что ли, от мачехи — «не ходи перед ним в халатике, не провоцируй»
И эти фразы звучат во мне от значимых женщин семьи. Я каждый день выбираю не верить им, но это требует усилий.
И жить требует усилий. И любить, и раскрываться, и быть в своей собственной семье, и выбирать другие рельсы — требует ежедневных усилий и памятования. Мне каждый день нужно делать много дополнительной работы, и это навсегда.
Мало встретить своего человека, надо совершать выбор жить в любви каждый день. Такие мои откровения на сегодня, и пусть это звучит фразой вконтактика, как и все откровения, пройденные на себе — я-то знаю, что внутри, внутри кровь перекраиваемых на другой лад рельсов и всей системы реакций, всего кортизола, выплескиваемого внутри на простую близость, на звуки шагов, на касание руки, на стук поставленной чашки.
Я не хочу и не буду считать, что ну все уже, все, оставь прошлое прошлому, давай говорить о хорошем. Потому что это не так. И это не грязное. Это мои раны, и моя кровь, и мои бинты, и моя война, и людям, говорящим мне своим игнорированием «спрячь культю», я не хочу отвечать ничего. Я просто не хочу иметь с ними дела. Достаточно того, что мне приходится иметь дело с их голосами во мне, и спорить о том, что я ничего не должна.
Не должна ни справляться успешно, успешным успехом прямо — я уже выжила, достаточно. Не должна ни переплавить теперь все, что знаю, на пользу другим, продолжая быть обслуживающей функцией — я могу это делать, если и когда хочу, но я не приложение для поддержки инцест-survivors. Не должна и молчать о пройденной войне, как если бы это была моя постыдная тайна прошлого.
Это и была постыдная тайна, так оно и ощущается внутри всю жизнь с самого детства. Потому что все перепутано, и присваиваются чувства другого человека. Автора насилия. Это ему надо стыдиться. И тем, кто остается с ним в контакте. Тем, кто молчаливым согласием покрывает все то же преступление, за которое человек должен сидеть в тюрьме.
Я кажется по новым законам нашей страны не имею права об этом рассказывать — как же, мол, клевета. Это добавляет горечи и отчаяния. И я сама себя обнимаю с днем траура. Он есть в каждом моем дне, не только в дне рождения, и видимо будет вечно. И даже когда мне хорошо, даже когда я создаю, придумываю, изучаю и работаю, даже когда я счастлива и обнимаю мысленно (дочь) и не мысленно (Л и Тамку) всю мою живую настоящую семью, устроенную по совсем другим законам — он есть, и я не собираюсь делать вид, что все это дело прошлое.
Я люблю красные розы и Л, дочь и Тамку, друзей и далеких и близких, наш дом и Петербург, я веселая и шумная, я хорошо делаю свою работу и я классная помогающая специалистка, я учусь мультимодальной арт-терапии, потому что делаю гораздо больше, чем фототерапию — и я действительно могу это, работать на стыке искусств. Я не лежу и не рыдаю каждый день. И при этом бывают дни, когда я могу только лежать и рыдать. Я не «все преодолела», не «победила травму» и не «одержала верх», просто потому что это часть моей жизни и она никогда не будет стерта.
И как памятники о войне, эти напоминания со мной каждый день. Я не хочу думать, что обязана беречь чей-то душевный покой и ни о чем «таком» не упоминать, ну сказала несколько раз и достаточно.
Потому что достаточно не будет никогда.
Не должна ни справляться успешно, успешным успехом прямо — я уже выжила, достаточно. Не должна ни переплавить теперь все, что знаю, на пользу другим, продолжая быть обслуживающей функцией — я могу это делать, если и когда хочу, но я не приложение для поддержки инцест-survivors. Не должна и молчать о пройденной войне, как если бы это была моя постыдная тайна прошлого.
Это и была постыдная тайна, так оно и ощущается внутри всю жизнь с самого детства. Потому что все перепутано, и присваиваются чувства другого человека. Автора насилия. Это ему надо стыдиться. И тем, кто остается с ним в контакте. Тем, кто молчаливым согласием покрывает все то же преступление, за которое человек должен сидеть в тюрьме.
Я кажется по новым законам нашей страны не имею права об этом рассказывать — как же, мол, клевета. Это добавляет горечи и отчаяния. И я сама себя обнимаю с днем траура. Он есть в каждом моем дне, не только в дне рождения, и видимо будет вечно. И даже когда мне хорошо, даже когда я создаю, придумываю, изучаю и работаю, даже когда я счастлива и обнимаю мысленно (дочь) и не мысленно (Л и Тамку) всю мою живую настоящую семью, устроенную по совсем другим законам — он есть, и я не собираюсь делать вид, что все это дело прошлое.
Я люблю красные розы и Л, дочь и Тамку, друзей и далеких и близких, наш дом и Петербург, я веселая и шумная, я хорошо делаю свою работу и я классная помогающая специалистка, я учусь мультимодальной арт-терапии, потому что делаю гораздо больше, чем фототерапию — и я действительно могу это, работать на стыке искусств. Я не лежу и не рыдаю каждый день. И при этом бывают дни, когда я могу только лежать и рыдать. Я не «все преодолела», не «победила травму» и не «одержала верх», просто потому что это часть моей жизни и она никогда не будет стерта.
И как памятники о войне, эти напоминания со мной каждый день. Я не хочу думать, что обязана беречь чей-то душевный покой и ни о чем «таком» не упоминать, ну сказала несколько раз и достаточно.
Потому что достаточно не будет никогда.
это не реклама это документалистика и ❤️💜💚
на самом деле круто видеть, как то, что ты создала, р а б о т а е т
и как оно всё построено на принципах мультимодальной терапии творчеством, куда ты и пошла учиться, то есть я, я создала, пошла и учусь, к чёрту скромность
на ближних проверено, а дальше шагаем по стране и миру)
на самом деле круто видеть, как то, что ты создала, р а б о т а е т
и как оно всё построено на принципах мультимодальной терапии творчеством, куда ты и пошла учиться, то есть я, я создала, пошла и учусь, к чёрту скромность
на ближних проверено, а дальше шагаем по стране и миру)
А у меня сегодня совсем другие итоги.
Моей маме исполнилось бы сегодня 62. Последний раз мы виделись в её 39.
Есть три песни — расскажите птицы — и неси меня олень в свою страну оленью — и три белых коня — три песни у меня про маму. Её любимые; или мои с ней разделённые; спросить уже не у кого, так сложилось.
Но они для меня это она. Наташа.
мне грустно и очень больно, что она меня оставила. не в мои шестнадцать, когда умерла — а гораздо, гораздо раньше.
—
Я хочу поделиться сегодня одним своим текстом. Он был опубликован очень давно, и я тогда писала иначе.
Книга фотографиями Mom's letters, которую я писала о ней, выставкой вон дотянулась до Рима; работа моя там висит.
Этот текст вышел ещё раньше, в лучших рассказах 2009 года, в Амфоре. Название было дано составительницей сборника, Мартой, МаксФраем. И название было стопроцентным попаданием.
Мы больше давным-давно не друзья, но я помню эту удивительную общность, и поездку в Питер, в котором я ещё не жила, и выступления в Петропавловке, и сборники. И творение. Это было хорошо. Я это любила, хоть внутри меня и маркировалось стыдным это любить.
—
она всегда хотела путешествовать и особенно в Питер; но не делала этого. ни разу не была. и не читала книги, которые хотела читать. жила во сне.
я часто делаю всё, чего боюсь. иногда я думаю, что я ничего не боюсь. иногда, когда (как сегодня) меня заволакивает плёнкой холода и я не могу контактировать с близкими, я думаю, что я такая же как она. и в этом нет ни грамма радости.
мне 39; ей было 39 в год её смерти.
я слушаю по кругу три эти песни
я писала это для тебя
с днём рождения
Моей маме исполнилось бы сегодня 62. Последний раз мы виделись в её 39.
Есть три песни — расскажите птицы — и неси меня олень в свою страну оленью — и три белых коня — три песни у меня про маму. Её любимые; или мои с ней разделённые; спросить уже не у кого, так сложилось.
Но они для меня это она. Наташа.
мне грустно и очень больно, что она меня оставила. не в мои шестнадцать, когда умерла — а гораздо, гораздо раньше.
—
Я хочу поделиться сегодня одним своим текстом. Он был опубликован очень давно, и я тогда писала иначе.
Книга фотографиями Mom's letters, которую я писала о ней, выставкой вон дотянулась до Рима; работа моя там висит.
Этот текст вышел ещё раньше, в лучших рассказах 2009 года, в Амфоре. Название было дано составительницей сборника, Мартой, МаксФраем. И название было стопроцентным попаданием.
Мы больше давным-давно не друзья, но я помню эту удивительную общность, и поездку в Питер, в котором я ещё не жила, и выступления в Петропавловке, и сборники. И творение. Это было хорошо. Я это любила, хоть внутри меня и маркировалось стыдным это любить.
—
она всегда хотела путешествовать и особенно в Питер; но не делала этого. ни разу не была. и не читала книги, которые хотела читать. жила во сне.
я часто делаю всё, чего боюсь. иногда я думаю, что я ничего не боюсь. иногда, когда (как сегодня) меня заволакивает плёнкой холода и я не могу контактировать с близкими, я думаю, что я такая же как она. и в этом нет ни грамма радости.
мне 39; ей было 39 в год её смерти.
я слушаю по кругу три эти песни
я писала это для тебя
с днём рождения
НА БЕЛОМ КОНЕ
Ритка стоит за гаражами и плачет вовсю.
Мальчишки глупые, и Анька еще эта, и нечестно, нечестно, она по правилам все делала, чего они! Вокруг вьются шмели, солнце жарит совершенно по-летнему, будто и в школу завтра не идти.
Ритка тянет нитку из серой кофты, апрель, тепло и трава уже пробивается, но мама не разрешает гулять в сарафане, земля еще, говорит, холодная. Ритка слушается — хотя где земля, а где Ритка! — но в кофте жарко, а сейчас как-то по-особенному нестерпимо.
Ничего, вдруг решает Ритка, ничего. Вот я вырасту, и ко мне приедет принц на белом коне. И спасет меня от всех обидчиков, и защитит. И утешит.
Ритка перестает плакать, стаскивает кофту, одергивает сарафан и бежит обратно во двор — а чего бояться, она же теперь под защитой.
Марго лежит на диване и считает слезы.
Раз, одна по щеке, два, вторая затекла в ухо. Подушка под головой мокрая, хоть выжимай. Нос тоже хоть выжимай, а высморкаться нельзя, тут же проснется Алинка, потом не укачаешь. Как он мог-то, в тысячный раз спрашивает себя Марго. Ну как вот он мог? Родные, самые родные были, никого ближе. И на тебе нож в спину, как чужой. Ведь это нечестно, нечестно. Этого просто не может быть.
Завтра же на развод, буднично думает Марго. И тут же всхлипывает, не удержавшись, и ревет уже в голос, и Алинка, конечно, просыпается, а потом, размеренно расхаживая с ней по комнате, баю-баюшки-баю, Марго вспоминает: приедет. И защитит. Обязательно. Вот надо просто верить, не сбиваться и верить, и все.
Марго верит. Алинка посапывает.
Баба Рита сидит у окна и смотрит на улицу.
Она сидит так уже довольно давно, сама не помнит, сколько, хотя часы на левом запястье исправно отмеряют каждый час. Вчера забегала Алинка, или позавчера? Неважно, по левую руку у бабы Риты молоко, по правую сигареты, а больше ей ничего и не надо. Она забывает слова и лица, но помнит одно, самое важное. Он приедет. Он непременно приедет. Уже вот-вот. Баба Рита посматривает на часы. Под окнами много людей, но ни одного принца.
А потом проходит год или месяц, и баба Рита закрывает глаза.
С кресла встает Маргарита, открывает шкаф, надевает пальто и крепкие ботинки, берет трость. Уже в прихожей бросает взгляд на свою руку. И перед тем, как закрыть за собой входную дверь, расстегивает ремешок старых часов и аккуратно кладет их на зеркало.
Под окнами нетерпеливо цокают.
Ритка стоит за гаражами и плачет вовсю.
Мальчишки глупые, и Анька еще эта, и нечестно, нечестно, она по правилам все делала, чего они! Вокруг вьются шмели, солнце жарит совершенно по-летнему, будто и в школу завтра не идти.
Ритка тянет нитку из серой кофты, апрель, тепло и трава уже пробивается, но мама не разрешает гулять в сарафане, земля еще, говорит, холодная. Ритка слушается — хотя где земля, а где Ритка! — но в кофте жарко, а сейчас как-то по-особенному нестерпимо.
Ничего, вдруг решает Ритка, ничего. Вот я вырасту, и ко мне приедет принц на белом коне. И спасет меня от всех обидчиков, и защитит. И утешит.
Ритка перестает плакать, стаскивает кофту, одергивает сарафан и бежит обратно во двор — а чего бояться, она же теперь под защитой.
Марго лежит на диване и считает слезы.
Раз, одна по щеке, два, вторая затекла в ухо. Подушка под головой мокрая, хоть выжимай. Нос тоже хоть выжимай, а высморкаться нельзя, тут же проснется Алинка, потом не укачаешь. Как он мог-то, в тысячный раз спрашивает себя Марго. Ну как вот он мог? Родные, самые родные были, никого ближе. И на тебе нож в спину, как чужой. Ведь это нечестно, нечестно. Этого просто не может быть.
Завтра же на развод, буднично думает Марго. И тут же всхлипывает, не удержавшись, и ревет уже в голос, и Алинка, конечно, просыпается, а потом, размеренно расхаживая с ней по комнате, баю-баюшки-баю, Марго вспоминает: приедет. И защитит. Обязательно. Вот надо просто верить, не сбиваться и верить, и все.
Марго верит. Алинка посапывает.
Баба Рита сидит у окна и смотрит на улицу.
Она сидит так уже довольно давно, сама не помнит, сколько, хотя часы на левом запястье исправно отмеряют каждый час. Вчера забегала Алинка, или позавчера? Неважно, по левую руку у бабы Риты молоко, по правую сигареты, а больше ей ничего и не надо. Она забывает слова и лица, но помнит одно, самое важное. Он приедет. Он непременно приедет. Уже вот-вот. Баба Рита посматривает на часы. Под окнами много людей, но ни одного принца.
А потом проходит год или месяц, и баба Рита закрывает глаза.
С кресла встает Маргарита, открывает шкаф, надевает пальто и крепкие ботинки, берет трость. Уже в прихожей бросает взгляд на свою руку. И перед тем, как закрыть за собой входную дверь, расстегивает ремешок старых часов и аккуратно кладет их на зеркало.
Под окнами нетерпеливо цокают.
Каждый год снимаю новогодний lesbian dick pic, так получается!