Про расшифровку взращенной в Америке девушки с полным правом на жизнь и комфорт, и разрешение быть нам как самое трудное, и как я выхожу вдруг в закат.
Как я стою и мне трудно стоять, просто быть здесь и занимать свое место.

Пою свои песни для неблагополучных детей. Разного возраста, да.

ТРЕНИНГ

Ира лежит, распластавшись на полу, головой в середину зала, пальцы рук едва-едва касаются соседа. На губах застывают шоколадные усы. Это от мороженого, Ира выбрала коричневый стаканчик, когда ведущая сказала - а теперь едим!

Едим мороженое без рук, такое вот задание. Высвобождает внутреннего ребенка, или что-то такое, Ира точно не поняла. Она съела.
Вытираться было нельзя, конечно, руки-то заняты, держат воображаемый портфельчик, куда сложено все взрослое. Про портфельчик в задании не было, это Ира придумала просто так. А потом все улеглись головами в центр, пятками к стенкам, и чистыми пальцами касались друг дружки, если развести руки. Ира не разводила, совершенно ей этого не хотелось.

В зале желтели лампочки и гудело чем-то из-за двери, наверное, радио в дальней комнате. Ира жмурилась, ей трудно давался электрический свет. Сразу стягивало лицо, обливало этим светом как воском, плавило черты. Сносило на кухню в детстве. А на кухне в детстве так навсегда и сидит отец, в яркости лампы сияет бутылка, стакан отвечает плеском, и лицо наливается навстречу его красному бычьему лбу этой особенной маской, мышечной тягой поймать, угадать. Поймать его тон, его настроение, выстроить танец лица под его глаза. Мышечной маской, мышковой маской. Спрятаться в половицы.
Лицо и сейчас стянуто по щекам мороженым шоколадом. Ира раздвинула губы и облизнулась. Ведущая ходила между рядами лежащих тел, говорила: представьте, что вы на озере. Представьте, к кому вы пришли. Представьте, что это вы. Сколько вам лет?

Золотая девочка вдруг вылетела из грудной клетки и прыгнула прямо ввысь. Сколько тебе лет, прошептала Ира.

Мне семь.

В восемь умерла бабушка и все кончилось, шла домой Ира и подсчитывала. В восемь я сидела на старом диване, было жарко, и я была в шортах, и ноги прилипали к его красной коже. Было жарко и безнадежно. Я плакала так, словно пала последняя стенка. Защита. В восемь умерла Вера.
Так и было, говорит золотая девочка с Ириного плеча. Так и было, так и было, так и было.

Ира приходит домой, проходит на кухню не разуваясь, ставит чайник и бьет, бьет наотмашь руками по этой лампе, по плафону, по груше желтого света, качалась, та лампа качалась тоже, свет падал мне прямо в лицо, он приближался и отдалялся, лампа качалась, он говорил ты любимая девочка, ты такая же как мама, ты мразь, ты моя надежда, будешь еще так, будешь, девочка моя дорогая, дай обниму. Ира крушит эту лампу, уже на полу, до осколков, с каждым осколком ей размыкает что-то в плечах, там, оказывается, сидело все это время по тяжелой червивой обезьяне, держало за каждую мышцу, держало как вожжи. Рулило Ирой.

Ира не хочет везти.

Мышцы спины очень остро покалывает. Руки все в точечках от кровяных брызг.
Золотая девочка медленно укладывается Ире в самую сердцевину.

Текст "Все жертвы", кроме того, что он приходом журналиста вот реально делает помощь (по заболеванию) - еще и написан охренительно: и там много я. Я вижу, я смотрю, мне отвечают, я решаюсь спросить. Мы там сразу внутри.

https://takiedela.ru/2018/04/vse-zhertvy/

"Мой муж из России, но он сейчас в поле, поэтому когда я здесь, я живу..."

(семья социологов-граждан мира. В поле - это в смысле в экспедиции, в полевом социологическом исследовании, а не борону пашет. Хотя и пашет конечно тоже.

Обожаю, обожаю эти окна в новый мир. Как простой расшифровщик, но обожаю. Нагуглила социологическую книжку про особенности работы в поле. Это все журналистика тоже как есть).

В Японии сегодня, говорят, зацвела сакура, а я стояла под питерским снегопадом, огромными хлопьями опускавшимся вниз, и как будто у меня была своя личная сакура. Белоснежная.

То, что я чувствую, собираясь нынче к герою совершенно кинговскому по размаху, по безумию, по уничтожению, по религиозному экстазу очистить землю огнем - уши прижаты, азарт -

то, почему я хочу с ним выйти в прямой контакт -

"Я ищу носителей очень странных идей, которые могут существенно скорректировать или даже перевернуть мою — обывательскую, общепринятую — картину мира. Для этого я как бы инфицирую себя разными, тщательно отобранными идеологическими вирусами — и придумываю, как рассказать о своем опыте".

Ну и да, конечно, музыку в тексте. Еще бы. Ритм, и каждый - это новая песенка. Или симфония. Или менуэт.
Одного способа звучать - нету.

http://papawillcall.ru/page2145198.html

Помните, говорит Славникова, что вы особенные люди и не можете жить, как другие вокруг нас.
Это может звучать гордыней и пафосом, но нет, это просто понимание, кто ты есть. Своей породы.

(У нас в доме порода одна, да).

И еще у Славниковой сегодня. "Очень тонкая вещь — выявление органичной автору стилистики. Одна молодая писательница очень меня порадовала, оказавшись своеобразным импрессионистом, что позволяет ей решать громоздкие композиционные задачи исключительно за счет стиля".

УПРАЖНЕНИЕ НОМЕР ДВА

Она обернулась от зеркала - руки ещё наверху, у кудряшек, взбивают прическу в вечернее, - и её лёгкая, непривычная мышцам улыбка скользнула вниз.

Он спокойно поставил на стол прозрачный продуктовый пакет.

- Я сказала тебе купить вино.
- Сказала. Ну извини уж, купил порошок и яйца. Нечего праздновать.

Она закрыла глаза.
- Да какого же черта. Что ты хочешь, чтоб я в "Электронике" стояла? Как твоя мать? Я не буду.

Не оборачиваясь, он доставал из буфета тарелки.

- Стой где хочешь. А дома должно быть чисто и должен быть завтрак. Тогда это дом.
- А у нас не дом.
- Ты сказала. Не я. Слушай, да ну рад я, что напечатали. Рад. И поздравил. Просто... Ну меняет-то это что?
- Всё. Для меня - всё. И я думала, ты понимаешь... Меня видят. Теперь меня видят.
- Я тебя вижу. И вижу жизнь.

Ночью она поднялась и вышла на веранду из тёмной спальни. Воздух был тёплый и влажный. Пахло землёй и цветами. Она закурила.

"Электроника", пять прилавков, высокие полки. Белая с жёлтым форма. Мама, бабушка, две сестры. Здравствуйте, до свидания, приходите ещё.
Что сегодня? Как поживает ваш тостер?
Две насадки и батарейки, спасибо, пожалуйста.

Без пятнадцати шесть уже дома. Ужин всегда на столе. Свежевыстиранные рубашки развеваются на верёвке за липами.

Она выкинула сигарету не докурив и долго стояла, глядя, как огонёк тлеет на вытоптанной у веранды земле.

Второй уже раз, когда я прямо на занятии делаю рассказ (именно make, не take, как вот в спорах о фотографии было когда-то. Делаю выдуманный, не беру из реальности).

В процессе радуюсь, составляю, части двигаю, получается - и еще где-то час он мне нравится после занятия и холодит пальцы покалыванием, которое обычно - мой тест на "получилось"; а после часа - оп, и все: мертвечина мертвечиной.

Но тем не менее все эти тексты по заданиям - это чисто как штангу поднимать или ногой монотонно во все стороны дергать: само по себе тупо и жизни в этом нет. Зато потом например легче танцуется.
Или вот ходится мне уже несколько дней без боли до белых искр, с зарядкой-то трижды в день. А то я уже не могла без боли даже лежать, ага.

Тексты очень телесны.

И это, конечно, привет рассказу Хэма "Белые слоны", которые мы читали до пятнадцатиминутки на писанину. Начитаешься чужим, потом блюешь буквами и заёмными смыслами.

Грант Фолкнер, книжка "Начни писать. 52 совета для развития творческих способностей":

"Одно из заблуждений по поводу писателей таково: якобы они работают только за столом, а сюжеты, персонажи и красочные подробности, благодаря которым история расцветает, выливаются на страницу из голов авторов... Одно из замечательных преимуществ работы писателя - не только миры, доступные воображению, но и реальные места, в которые вы отправляетесь, чтобы исследовать историю в нюансах.

Пора отправиться на экскурсию - воображаемую охоту за сокровищами для сбора деталей, эмоций и характеристик героев. Это совсем как экскурсии в школе, только вашим родителям не нужно подписывать разрешение и вам не надо ехать в автобусе, полном кричащих детей...

Я однажды ходил на кладбище, чтобы увидеть холодное отражение лунного света на надгробных плитах. В другой раз я проделал путь из Сан-Франциско в Рино, отслеживая дорогу, по которой убегал мой главный герой. Я ел такос в Чоучилле и пил кока-колу на берегу оросительного канала ради одной истории, надевал костюм и шел в церковь пятидесятников воскресным утром ради другой.

Экскурсия может принимать разные формы, и иногда приходится довольствоваться тем, что есть. Однажды я писал роман, действие которого происходит в Таиланде, но у меня не было ни денег, ни времени, чтобы поехать туда. Я знал, что не смогу подробно описать страну, просто разглядывая ее на карте. Что я сделал? Я ел в тайских ресторанах. Я смотрел тайские фильмы и мыльные оперы (даже если ничего не понимал). Я слушал тайскую музыку и читал тайские книги. Я выяснил, что служащая моей химчистки выросла в Таиланде, и расспросил ее о детстве. Это была одна большая виртуальная экскурсия в Таиланд, которая помогла мне при создании моего романа".

Капоте и мое любимое: что ты делал? я делал ресерч.
Я делала ресерч и когда жила в хостеле полгода, и когда собирала монетки под киосками, чтобы купить гречки, и когда позировала голой на траве у гостиницы Украина. Все результаты этих ресерчей во мне.

"Что самое главное в «канси»? Надо чётко понимать, что это поэзия не для слуха, а для глаз! Ведь написаное мы читаем совершенно не так, как в оригинале. По большому счёту мы читаем интерпретацию"

(из канала Haiku daily)

Вот почему и я всегда настаиваю на чтении глазами - а не голосом - всех моих текстов. Потому что все мои тексты про визуальную поэзию. Не про звук.

Иванов говорит:

"Я — человек эпического склада мышления, а рассказ — из другого кластера, поэтому рассказ как формат мне не близок и не интересен. Однако я считаю, что рассказ — самое сложное дело в прозе, поскольку его суть отличается от сути прозы. Уловить суть рассказа очень сложно. Рассказ — не «сокращенный роман», не «маленький случай из жизни» и не развернутая метафора (иллюстрация). Он — нечто иное. Он ближе к поэзии, к музыке, к эскизу, чем к прозе с ее повестями и романами. Из настоящего рассказа невозможно сделать фильм, настоящий рассказ невозможно увеличить до повести. Возьмите, например, «Рыбку-бананку» Сэлинджера. Ее можно «перевоплотить» в рисунок, в мелодию или в стихотворение-ассоциацию, но кино не снять и в роман не раздуть: получится велосипед с паровой машиной. Я не знаю, как устроено сознание тех людей, которые могут сочинить рассказ или стихотворение, поэтому и не пишу рассказов и стихов. Я воспринимаю мир иначе, более рационалистично: сюжет, герои, язык, идея. А в рассказе важно эфемерное впечатление".

И это лучшее описание того, что есть я - от противного, потому как все мое - это как раз вот эти краски по воде, впечатления, блики, музыка и рисунок, и все, и все, и это - особый воздух и особый ритм.

Поэтому мучительно переживаю любую правку, разбивающую мелодику фразы. У меня не написано ни одной фразы, чья мелодика - неверна. (Лучше вовсе выкинуть, чем переписать своими словами, угу).

А также - мое любимое, наткнулась и залпом перечитала снова. Не рассказывай, сука, а дай ощутить самому! Да, и да, и еще раз да.
(Паланика терпеть не могу, но это неважно).

"Никаких сокращений. Только специфические эмоциональные детали: действие, запах, вкус, звук и чувства".

http://telegra.ph/EHsse-CHaka-Palanika-o-slovah-kotorye-dolzhen-zabyt-pisatel-04-09

Ну и Брэдбери:
"Мы пытаемся найти способ выпустить на волю правду, заключенную в каждом из нас".

"Вы — призма, преломляющая свет мира; он проходит через ваш разум и отбрасывает разноцветные узоры на белый лист — уникальные узоры, которые не создаст больше никто.

Дайте миру светить сквозь вас. Преломляйте свет мира, белый, палящий, направляйте его на бумагу. Создавайте свои уникальные спектроскопические узоры.

И тогда вас — новый химический элемент — откроют, внесут в таблицу и назовут"

Я целюсь не рукой, я целюсь сердцем, и все остальное, где мастерство становится твоей плотью и телом, ага.
Телесный интуитивный подход - а не рациоподход, а не логичный подход, а не подход "я прочитал об этом сто книг", не подход знания.

http://telegra.ph/EHsse-Dzen-v-iskusstve-napisaniya-knig-1973-04-02

Читала эссе Паланика (http://literratura.org/issue_non-fiction/2677-chak-palanik-36-esse-chast-1.html) про авторитетность от уязвимости и вспомнила фразу психотерапевта Сигитовой про роман "Посмотри на него"
(но это неважно, чью, эту мысль я встречала не раз):

"травма у многих людей начинает исцеляться, когда она признана и озвучена кем-то другим".

К вопросу "зачем писать". Зачем открываться максимально. Да вот за этим.

Элис Манро, "Ты кем себя воображаешь".

Вот блин, а.

Мать и дочь, а вернее мачеха и дочь, маленький городок, жизнь как паззл, обрывки и кусочки, и вроде все, что я люблю, да? Но вот именно эта мозаичность, вроде как мною любимая, тут совершенно отвратительна. Возможно, так и задумано автором, что я, читательница, ощущаю себя стоящей словно за пыльным стеклом, вглядываясь в кусочки и ощущая, что - все безнадежно, и никогда ты не поймешь ни одну человеческую жизнь, сколько ни вглядывайся, и все это ощущение, после которого хочется помыться, почему так? И как же я сама не хочу писать так, и кажется, именно так я сама и пишу. (Не о меряньи крутостью говорю, но о векторе и о стиле).

Впрочем, нет. Вот тут мне категорически, решительно и абсолютно не нравится погружение - в героиню. Я хотела бы большего хокку. Большей мозаичности и большего паззла уж! - а не этой ее выворачиваемости наизнанку. И так, что мы видим только ее, и весь мир сквозь нее, и он не проступает, естественно, она не стеклянная.

Фффф, устала я от всего от этого. Тошнит от всех героев. Как и автор говорит в конце, как и я чувствую все это будто бы плохим переводом, всю жизнь будто бы плохим переводом и попыткой что-то сказать честное, ежесекундно проваливаемой.

Надиктовала - впервые в жизни - девять минут рассказа, будучи не в состоянии писать ни от руки, ни на мобильном. Не синопсис - а текст! удивительно.

Что мы должны вынести из романа, спрашивает суровая слушательница веселого критика в библиотеке на Стремянной после часовой блистательной лекции о Ремарке, о нацистской Германии, о аллюзиях и сходствах. Так это к вам вопрос, пытается парировать лектор, но нет, суровая слушательница непреклонна. А вот вы скажите все-таки - что.
⠀
"Вы куда - игра, лекция?", спрашивают меня в библиотеке на Бакунина. Лекция, лекция, какие уж тут игры. Бакунина ван лав, я не была тут с тех пор, как уехала из выставленной на продажу квартиры, где в гулких комнатах снимала Moms letters часть два, поиск дома. Поиск был длинным, он провел меня через шесть месяцев скитаний и хостел. А на Бакунина - вот, появились аисты. В моей жизни тоже.
⠀
Я слушаю лекцию, а потом черной тушью - фифти шэдоус оф Петербург - рисую в технике суми-ё. В суми-ё не бывает черновиков, говорит ведущий. В суми-ё есть четыре господина, но сегодня мы познакомимся только с двумя: взяли кисточки, начинаем - господин бамбук и господин лист.
⠀
Не закончив рисунок, я выскальзываю в кинозал, где Амели Нотомб на экране моет и моет этот чертов японский туалет, а зрители ржут и ржут. "В офисе я любила играть в то, что я называла прыжком в пейзаж", говорит на экране воплощение Амели.
Фильм заканчивается, и Питер принимает меня назад.

А потом я иду по блаженной пустой Бакунина, исхоженной мной несколько квартир, читай жизней, назад, и по гремящему Невскому, уличные музыканты лабают русский рок, мы созваниваемся с дорогим редактором, и дорогой редактор говорит: хотела бы я сейчас идти по Невскому. Я спускаюсь в метро, а с другой стороны в это время поднимается котик на встречу с друзьями. И, дорогой любимый редактор, было слишком шумно и я не успела договорить, что итс нот соу фан, вообще, ни разу, и черт возьми требует конской выдержки, но все-таки кажется, что она у меня есть. Я надеюсь.

Черт возьми, это прекрасно.
В тридцать восемь, говорите, окей.

https://mama.ru/articles/lyuba-sharij-chitaet-knigu-ronya-doch-razbojnika/

Вчера на финальном занятии и читке наших рассказов мне сказали, что у моих текстов виден цвет - и назвали каждый из трех (по числу рассказов). Они не названы нигде; и они видны; вот это услышать мне восторг просто, конечно. Я пишу, глядя на сцену внутри себя - и она передается на пленку.

Как и в съемке Mom's letters, метод один: вход в нужное состояние - и шарашишь. Но не "само", и нет, я не только материал.

(Как трудно и больно было ее снимать, Господи. Писать судя по всему будет не легче)