Конструирование Бали, или как мы получили остров таким, какой он есть сегодня 🏝
Как конструктивисту и историку, мне всегда было интересно посмотреть, как различные исторические пласты повлияли на самоидентификацию тех или иных народов, особенно принадлежащих к замкнутым традиционным сообществам, которые вдруг резко стали открыты глобализации и были вынуждены адаптироваться в этой новой реальности. Бали - идеальный пример того, как колониальная политика, туризм и академическая мысль вместе создали образ места, который мы знаем сегодня, но который имеет мало общего с исторической реальностью.
До колонизации европейские описания изображали балийцев как дикое и воинственное племя, управляемое деспотами, торгующими рабами и ведущими бесконечные войны (что отчасти было правдой). Балийские раджи, потомки великого Маджапахита активно участвовали в торговле оружием, опиумом и пиратской деятельности. Однако когда голландцы после серии кровопролитных войн и пупутанов захватили северную часть острова в начале XX в., им понадобилось оправдать завоевания и легитимизировать свою власть. Так родилась новая нарративная стратегия, а балийцы были переосмыслены как носители изысканной индуистской культуры, «живой музей» древней Нусантары, нуждающийся в защите и сохранении. Голландская политика «балинизации», проходившая в рамках общего курса на "Этическую политику" заморозила социальную структуру острова, превратив местных правителей в привилегированных марионеток, а традиционные ритуалы и искусства в обязательные элементы «аутентичной» традиции для привлечения потока туристов из Метрополии.
Сконструированный образ «экзотического рая» был развит целым поколением западных художников, писателей и музыкантов 1920-30-х г. — от Вальтера Шписа и Хана Снэла до Мигеля Коваррубиаса. Они романтизировали Бали как место вечной гармонии, где каждый житель художник, а жизнь — непрерывный ритуал. Примечательно, что богемная элита жила в роскоши среди массовой бедности, предпочитая не замечать социальных противоречий, принимая голландскую версию реальности. Более того, балийцы часто боялись говорить правду, опасаясь доносов.
Академическая антропология, представленная той же Маргарет Мид, Грегори Бейтсоном и позже Клиффордом Гирцем, невольно продолжила эту традицию (это не отменяет их вклад). Мид и Бейтсон, прибыв на Бали в 1936 г., отправились к Шпису за инструкциями и приняли его утверждение, что в деревнях можно найти «нетронутую» балийскую жизнь. Их теории о балийском характере идеально вписывались в колониальный нарратив о «стабильном», внеисторическом обществе. Гирц пошел еще дальше, описав доколониальное балийское государство как «театральное», где ритуал был самоцелью, а не инструментом власти, лишая балийцев субъектности.
Ирония в том, что образ Бали как «рая на земле» стал настолько привлекательным именно потому, что обслуживал множество интересов одновременно: легитимизировал голландцев, привлекал туристов, приносил деньги раджам и брахманам, и давал материал для научных исследований. Сегодняшний Бали — это продукт наслоения этих конструктов друг на друга. Местные жители были вынуждены принять и интернализировать навязанную им идентичность «вечных художников» и «хранителей гармонии», чтобы выжить(например, сегодня мы с коллегой в галерее Puri Lukisan обсуждали, как Шпис научил балийских художников писать "продаваемые" картины).
Впрочем, было бы несправедливо сводить балийскую культуру исключительно к колониальному конструкту.
Несмотря на серьезное внешнее вмешательство, балийцы сумели сохранить ядро своей традиции и большинство ее аутентичных элементов. Их культура гораздо сложнее и глубже туристической картинки, она базируется на сложных философских концепциях самобытного индуизма, космологических представлениях о балансе противоположностей, системе ритуальных обязательств и общинной организации.
Парадоксальным образом коммерциализированная церемониальная идентичность, навязанная колонизаторами, стала для балийцев надежным щитом как против угроз культурной гомогенизации из центра на Яве и глобализации в целом, но об этом в другой раз.
Как конструктивисту и историку, мне всегда было интересно посмотреть, как различные исторические пласты повлияли на самоидентификацию тех или иных народов, особенно принадлежащих к замкнутым традиционным сообществам, которые вдруг резко стали открыты глобализации и были вынуждены адаптироваться в этой новой реальности. Бали - идеальный пример того, как колониальная политика, туризм и академическая мысль вместе создали образ места, который мы знаем сегодня, но который имеет мало общего с исторической реальностью.
До колонизации европейские описания изображали балийцев как дикое и воинственное племя, управляемое деспотами, торгующими рабами и ведущими бесконечные войны (что отчасти было правдой). Балийские раджи, потомки великого Маджапахита активно участвовали в торговле оружием, опиумом и пиратской деятельности. Однако когда голландцы после серии кровопролитных войн и пупутанов захватили северную часть острова в начале XX в., им понадобилось оправдать завоевания и легитимизировать свою власть. Так родилась новая нарративная стратегия, а балийцы были переосмыслены как носители изысканной индуистской культуры, «живой музей» древней Нусантары, нуждающийся в защите и сохранении. Голландская политика «балинизации», проходившая в рамках общего курса на "Этическую политику" заморозила социальную структуру острова, превратив местных правителей в привилегированных марионеток, а традиционные ритуалы и искусства в обязательные элементы «аутентичной» традиции для привлечения потока туристов из Метрополии.
Сконструированный образ «экзотического рая» был развит целым поколением западных художников, писателей и музыкантов 1920-30-х г. — от Вальтера Шписа и Хана Снэла до Мигеля Коваррубиаса. Они романтизировали Бали как место вечной гармонии, где каждый житель художник, а жизнь — непрерывный ритуал. Примечательно, что богемная элита жила в роскоши среди массовой бедности, предпочитая не замечать социальных противоречий, принимая голландскую версию реальности. Более того, балийцы часто боялись говорить правду, опасаясь доносов.
Академическая антропология, представленная той же Маргарет Мид, Грегори Бейтсоном и позже Клиффордом Гирцем, невольно продолжила эту традицию (это не отменяет их вклад). Мид и Бейтсон, прибыв на Бали в 1936 г., отправились к Шпису за инструкциями и приняли его утверждение, что в деревнях можно найти «нетронутую» балийскую жизнь. Их теории о балийском характере идеально вписывались в колониальный нарратив о «стабильном», внеисторическом обществе. Гирц пошел еще дальше, описав доколониальное балийское государство как «театральное», где ритуал был самоцелью, а не инструментом власти, лишая балийцев субъектности.
Ирония в том, что образ Бали как «рая на земле» стал настолько привлекательным именно потому, что обслуживал множество интересов одновременно: легитимизировал голландцев, привлекал туристов, приносил деньги раджам и брахманам, и давал материал для научных исследований. Сегодняшний Бали — это продукт наслоения этих конструктов друг на друга. Местные жители были вынуждены принять и интернализировать навязанную им идентичность «вечных художников» и «хранителей гармонии», чтобы выжить(например, сегодня мы с коллегой в галерее Puri Lukisan обсуждали, как Шпис научил балийских художников писать "продаваемые" картины).
Впрочем, было бы несправедливо сводить балийскую культуру исключительно к колониальному конструкту.
Несмотря на серьезное внешнее вмешательство, балийцы сумели сохранить ядро своей традиции и большинство ее аутентичных элементов. Их культура гораздо сложнее и глубже туристической картинки, она базируется на сложных философских концепциях самобытного индуизма, космологических представлениях о балансе противоположностей, системе ритуальных обязательств и общинной организации.
Парадоксальным образом коммерциализированная церемониальная идентичность, навязанная колонизаторами, стала для балийцев надежным щитом как против угроз культурной гомогенизации из центра на Яве и глобализации в целом, но об этом в другой раз.
❤9👏5🙏4🔥1
Конструирование Бали при Сукарно и Сухарто — как движение хиппи и "бродяги дхармы" усилили позиции балийского индуизма и идентичности 🙏
Если колониальная администрация заложила фундамент образа Бали как «последнего рая», то независимое индонезийское государство довело этот проект до "промышленных масштабов", превратив остров в экономический актив и идеологическую витрину.
Первым архитектором этой трансформации стал президент Сукарно, сам балиец по маме, который в 1960-е гг. увидел в туризме инструмент модернизации и источник валюты. Используя японские репарации, правительство профинансировало расширение аэропорта Нгурах-Рай и строительство отеля "Bali Beach" в Сануре — первого роскошного высотного отеля международного класса, открытого в 1966 г. Джакарта также поставила раджей под контроль назначаемых чиновников урезав их влияние.
Настоящая идеологическая переработка острова началась при президенте Сухарто, чей режим «Нового порядка» (1966–1998 гг.) сделал из Бали настоящую "лабораторию культурного туризма". В 1971 г. правительство заказало французской консалтинговой фирме SCETO генеральный план развития Бали, финансируемый Всемирным банком. Результатом стало создание Нуса-Дуа — роскошного курортного анклава на полуострове Букит, где иностранные туристы были физически изолированы от реалий балийской жизни.
Государство построило дороги, очистные сооружения и электросети, направляя международные деньги в национальную экономику и, что важнее, в карманы военной элиты, которая контролировала все инфраструктурные контракты и туристические концессии.
При этом режим Сухарто одновременно стандартизировал балийскую идентичность, чтобы соответствовать индонезийскому закону, требующему от граждан принадлежности к монотеистической религии. Правительство официально признало балийские верования как Agama Hindu Dharma (индуизм) под эгидой Министерства по делам религий. Государство спонсировало ученых и священников вроде Иды Багуса Мантры для формулирования стандартизированной, текстуализированной версии балийского индуизма, всячески поддерживая именно те религиозные группы, где тримурти понималась как проявления единого бога Санг Хьянг Видхи Васа (балийский индуизм, как и индийский есть не одна религия, но множество различных интерпретаций со сходными канонами и ритуалами).
Именно в этот момент на сцену вышел фактор движения хиппи, последователей контркультуры, искавших духовного просветления на Востоке. Для режима Сухарто "патлатые экстрасенсы" представляли серьезную угрозу, так как жили дешево, попрошайничали на пляжах Куты и Санура, пропагандировали аморальщину и психоделический опыт, что плохо влияло на образ острова.
В августе 1971 г. правительство Сухарто выпустило совместный декрет министерств иностранных дел, внутренних дел и юстиции, направленный на активную "зачистку острова" от хиппи. Туристов обязали предъявлять доказательства достаточных средств, а тех, кто не мог себя обеспечить или нарушал общественную благопристойность, агрессивно задерживали и депортировали. Разведка BAKIN и Военная разведка плотно отслеживали передвижения и собрания духовных искателей и бэкпекеров, особенно в горячих точках вроде Убуда.
Тогда же Сухарто решил противопоставить хиппи доктрину «культурного туризма». Храмовые церемонии, традиционные танцы и одежда были стандартизированы для международной аудитории, а балийские традиции активно монетизировались. Культурные события использовались как пропаганда, проецирующая образ гармоничной, духовно богатой и единой Индонезии и одновременно щита против «духовного загрязнения» Запада.
Местная аристократия, поддержавшая правых светских националистов в лице военных быстро вошла в число олигархата, пополнив ряды меценатов и друзей Сухарто, готовых оказывать президенту добрые услуги по размещению на Бали как политиков, так и звезд мировой величины вроде Мика Джаггера и Дэвида Боуи.
Переселение мусульманских мигрантов с Явы для усиления местной сферы услуг породило новую волну балийского национализма, но уже после падения Сухарто, когда привилегии знати вновь оказались под вопросом.
Если колониальная администрация заложила фундамент образа Бали как «последнего рая», то независимое индонезийское государство довело этот проект до "промышленных масштабов", превратив остров в экономический актив и идеологическую витрину.
Первым архитектором этой трансформации стал президент Сукарно, сам балиец по маме, который в 1960-е гг. увидел в туризме инструмент модернизации и источник валюты. Используя японские репарации, правительство профинансировало расширение аэропорта Нгурах-Рай и строительство отеля "Bali Beach" в Сануре — первого роскошного высотного отеля международного класса, открытого в 1966 г. Джакарта также поставила раджей под контроль назначаемых чиновников урезав их влияние.
Настоящая идеологическая переработка острова началась при президенте Сухарто, чей режим «Нового порядка» (1966–1998 гг.) сделал из Бали настоящую "лабораторию культурного туризма". В 1971 г. правительство заказало французской консалтинговой фирме SCETO генеральный план развития Бали, финансируемый Всемирным банком. Результатом стало создание Нуса-Дуа — роскошного курортного анклава на полуострове Букит, где иностранные туристы были физически изолированы от реалий балийской жизни.
Государство построило дороги, очистные сооружения и электросети, направляя международные деньги в национальную экономику и, что важнее, в карманы военной элиты, которая контролировала все инфраструктурные контракты и туристические концессии.
При этом режим Сухарто одновременно стандартизировал балийскую идентичность, чтобы соответствовать индонезийскому закону, требующему от граждан принадлежности к монотеистической религии. Правительство официально признало балийские верования как Agama Hindu Dharma (индуизм) под эгидой Министерства по делам религий. Государство спонсировало ученых и священников вроде Иды Багуса Мантры для формулирования стандартизированной, текстуализированной версии балийского индуизма, всячески поддерживая именно те религиозные группы, где тримурти понималась как проявления единого бога Санг Хьянг Видхи Васа (балийский индуизм, как и индийский есть не одна религия, но множество различных интерпретаций со сходными канонами и ритуалами).
Именно в этот момент на сцену вышел фактор движения хиппи, последователей контркультуры, искавших духовного просветления на Востоке. Для режима Сухарто "патлатые экстрасенсы" представляли серьезную угрозу, так как жили дешево, попрошайничали на пляжах Куты и Санура, пропагандировали аморальщину и психоделический опыт, что плохо влияло на образ острова.
В августе 1971 г. правительство Сухарто выпустило совместный декрет министерств иностранных дел, внутренних дел и юстиции, направленный на активную "зачистку острова" от хиппи. Туристов обязали предъявлять доказательства достаточных средств, а тех, кто не мог себя обеспечить или нарушал общественную благопристойность, агрессивно задерживали и депортировали. Разведка BAKIN и Военная разведка плотно отслеживали передвижения и собрания духовных искателей и бэкпекеров, особенно в горячих точках вроде Убуда.
Тогда же Сухарто решил противопоставить хиппи доктрину «культурного туризма». Храмовые церемонии, традиционные танцы и одежда были стандартизированы для международной аудитории, а балийские традиции активно монетизировались. Культурные события использовались как пропаганда, проецирующая образ гармоничной, духовно богатой и единой Индонезии и одновременно щита против «духовного загрязнения» Запада.
Местная аристократия, поддержавшая правых светских националистов в лице военных быстро вошла в число олигархата, пополнив ряды меценатов и друзей Сухарто, готовых оказывать президенту добрые услуги по размещению на Бали как политиков, так и звезд мировой величины вроде Мика Джаггера и Дэвида Боуи.
Переселение мусульманских мигрантов с Явы для усиления местной сферы услуг породило новую волну балийского национализма, но уже после падения Сухарто, когда привилегии знати вновь оказались под вопросом.
👏4🤯3🙏3🥰2
Балийский Петергоф - легендарный водный дворец Тирта Ганга ⛲
Три года назад я уже писал про историю этого великого памятника балийской архитектуры, и конечно же, оказавшись в Карангасеме, я поспешил доехать туда несмотря на удаленность этого места и увидеть его лично. Знаменитые водные дворцы Таман Уджунг и Тирта Ганга — одни из самых красивых мест восточного Бали, уникальные комплексы из прудов, водоемов и бассейнов с фонтанами, расположенные совсем рядом друг с другом.
Эти прекрасные памятники архитектуры воплощают мечту их основателя — последнего раджи Карангасема Анака Агунга Ангулраха Кетута Карангасема, известного также как И Густи Басу Джелантик, — о маленькой Франции в родном княжестве.
Правитель был выдающимся интеллектуалом своей эпохи, владел европейскими языками, получил архитектурное образование и всячески стремился облагородить наследственное владение, поддерживая при этом хорошие отношения с голландскими властями острова. С учетом. того, что отец раджи - И Густи Кетут Джелантик долго и упорно воевал с голландцами, проведя с десяток успешных вылазок, включая морские нападения, Нидерланды всячески стремились вестернизировать молодого наследника. После посещения Франции в конце XIX в. раджа был настолько впечатлен дворцово-парковым комплексом Версаля, что последовательно принялся строить собственный Версаль на Бали.
Первым водным дворцом стал Таман Уджунг в пяти километрах от резиденции раджи в Амлапуре. Строительство началось в 1909 г. при участии голландского архитектора ван Ден Хентца и китайца Лото Анга, завершилось в 1921 году, а в 1937-м на территории появилась мраморная стела с надписями на латыни, малайском и балийском языках. Дворцовый комплекс занял территорию в 10 гектаров.
Дворец Тирта Ганга («воды Ганга») куда меньше по размерам — всего 1 гектар, — однако он значительно сложнее, если судить по общей конструкции водной системы и архитектурных элементов.
Комплекс был построен в 1940-х гг. в трудных условиях японской оккупации и борьбы за независимость Индонезии, когда власть самого раджи Карангасема уже была фактически номинальной. Название дворца происходит от священного статуса для индуистов вод великой реки Ганг в Индии.
В 1963 г., за три года до смерти раджи, извержение вулкана Агунг практически уничтожило его творения Таман Уджунг и Тирта Ганга, а некоторые статуи и украшения были разграблены, при этом сложная система водоотведения осталась почти нетронутой. Местные жители несколько раз собирали деньги на восстановление дворцов, но полномасштабная реконструкция началась только в 1990-е гг. Позднее дворцы попали под программу реконструкции культурного наследия правительства Индонезии, однако работы ведутся до сих пор.
Сам комплекс Тирта Ганга - невероятно красив, там можно прогуляться как по камням непосредственно в воде и полюбоваться на массивных карпов кои и общие виды, так и прокатиться на лодке за скромную плату. Действует отдельный оригинальный бассейн для детей и на заднем дворе можно найти личную ритуальную купальню раджи, открытую только для потомков древней династии Карангасема. Есть там и музей, рассказывающий об истории дворца и немного о самом королевстве Карангасем.
Три года назад я уже писал про историю этого великого памятника балийской архитектуры, и конечно же, оказавшись в Карангасеме, я поспешил доехать туда несмотря на удаленность этого места и увидеть его лично. Знаменитые водные дворцы Таман Уджунг и Тирта Ганга — одни из самых красивых мест восточного Бали, уникальные комплексы из прудов, водоемов и бассейнов с фонтанами, расположенные совсем рядом друг с другом.
Эти прекрасные памятники архитектуры воплощают мечту их основателя — последнего раджи Карангасема Анака Агунга Ангулраха Кетута Карангасема, известного также как И Густи Басу Джелантик, — о маленькой Франции в родном княжестве.
Правитель был выдающимся интеллектуалом своей эпохи, владел европейскими языками, получил архитектурное образование и всячески стремился облагородить наследственное владение, поддерживая при этом хорошие отношения с голландскими властями острова. С учетом. того, что отец раджи - И Густи Кетут Джелантик долго и упорно воевал с голландцами, проведя с десяток успешных вылазок, включая морские нападения, Нидерланды всячески стремились вестернизировать молодого наследника. После посещения Франции в конце XIX в. раджа был настолько впечатлен дворцово-парковым комплексом Версаля, что последовательно принялся строить собственный Версаль на Бали.
Первым водным дворцом стал Таман Уджунг в пяти километрах от резиденции раджи в Амлапуре. Строительство началось в 1909 г. при участии голландского архитектора ван Ден Хентца и китайца Лото Анга, завершилось в 1921 году, а в 1937-м на территории появилась мраморная стела с надписями на латыни, малайском и балийском языках. Дворцовый комплекс занял территорию в 10 гектаров.
Дворец Тирта Ганга («воды Ганга») куда меньше по размерам — всего 1 гектар, — однако он значительно сложнее, если судить по общей конструкции водной системы и архитектурных элементов.
Комплекс был построен в 1940-х гг. в трудных условиях японской оккупации и борьбы за независимость Индонезии, когда власть самого раджи Карангасема уже была фактически номинальной. Название дворца происходит от священного статуса для индуистов вод великой реки Ганг в Индии.
В 1963 г., за три года до смерти раджи, извержение вулкана Агунг практически уничтожило его творения Таман Уджунг и Тирта Ганга, а некоторые статуи и украшения были разграблены, при этом сложная система водоотведения осталась почти нетронутой. Местные жители несколько раз собирали деньги на восстановление дворцов, но полномасштабная реконструкция началась только в 1990-е гг. Позднее дворцы попали под программу реконструкции культурного наследия правительства Индонезии, однако работы ведутся до сих пор.
Сам комплекс Тирта Ганга - невероятно красив, там можно прогуляться как по камням непосредственно в воде и полюбоваться на массивных карпов кои и общие виды, так и прокатиться на лодке за скромную плату. Действует отдельный оригинальный бассейн для детей и на заднем дворе можно найти личную ритуальную купальню раджи, открытую только для потомков древней династии Карангасема. Есть там и музей, рассказывающий об истории дворца и немного о самом королевстве Карангасем.
❤6🤩3🙏3🔥1🥰1