Пура Бесаких: духовный центр балийского индуизма 🙏
Продолжаю свой марафон гонзо-индонезистики, и конечно же путешествие на Бали лучше всего начинать с посещения "материнского" храма всея острова — Пура Бесаких. Храмовый комплекс Пура Бесаких, расположенный на высоте около 1000 метров на юго-западном склоне вулкана Агунг, представляет собой крупнейший и наиболее почитаемый религиозный центр острова Бали. Комплекс включает более 80 отдельных храмовых сооружений, построенных на террасах, поднимающихся по склону вулкана. Путь туда на авто особенно живописен и проходит по серпантину и горным локациям, что красиво, но для байка, может быть и опасно.
Зачастую археологические данные указывают на то, что первые культовые сооружения на этом месте были возведены на мегалитических основаниях возрастом не менее 2000 лет. Современные храмовые постройки датируются преимущественно периодом с XI по XVII вв, при этом архитектурный ансамбль формировался постепенно, отражая различные этапы развития балийской религиозной традиции и замыслы правящих королевских домов. Бесаких объединял несколько династий потомков раджей сильнейшего королества на Бали - Гельгеля как семейный храм и центр легитимности правителей.
Центральное святилище — Пура Пенатаран Агунг — посвящено Шиве в форме Санг Хьянг Видхи Васа и является главным из трех основных храмов комплекса, составляющих триаду вместе с храмами Пура Кидулингкретег (Брахма) и Пура Бату Мадег (Вишну).
Местные мангку, священнослужители поделились, что балийская теологическая система базируется на концепции Санг Хьянг Видхи Васа — верховного божественного принципа, проявляющегося в различных формах. Классическая индуистская тримурти (Брахма-Вишну-Шива) интерпретируется здесь не как три отдельных божества, а как тройственное проявление единого начала. При этом особое значение придается образу Шивы в трех аспектах: Шива, Шадашива и Парамашива, что представляет собой уникальную традицию и в то же время указывает на их маджапахитские шактистские корни.
В отличие от яванского синкретизма, где индуизм, тесно переплетался с буддизмом махаяны, что мы называем индо-буддийским пластом (тот же Прамбанан), балийская традиция развивалась более изолированно. После исламизации Явы в XV-XVI вв. Бали стал последним оплотом индуизма в регионе, что способствовало консервации и одновременно локальной трансформации традиции, закрепленной уже голландскими колонизаторами для создания нового туристического образа.
Существенной особенностью балийского индуизма является и сохранение культа предков, анимистических представлений о духах природы и местах силы, а также мегалитических ритуальных практик.
Вулкан Агунг занимает центральное место в балийской космологии. Балийцы считают его осью мира и связывают с мифологической горой Меру из индуистской космографии. Популярны и амулеты из вулканического камня, статуэтки божеств.
Особое значение для современного восприятия святости места имеют трагические события извержения вулкана Агунг в 1963 году. Катастрофа унесла жизни около 1700 человек и разрушила множество близлежащих поселений. Однако лавовые потоки остановились в непосредственной близости от Бесаких, не причинив существенного ущерба. Это событие было интерпретировано балийским сообществом как подтверждение особой сакральности места и его значимости.
По моим личным впечатлениям, при всей его масштабности Бесаких ощущается моложе Прамбанана (собственно, так и есть), и много зданий, построенных буквально несколько лет назад, но стилизованных под древность. Знания языка и опыт изучения яванской индо-буддийской традиции помогли хорошо пообщаться с балийскими мангку, однако остальных "буле", к сожалению, коммерциализируют нещадно, предлагая сделать всевозможные пожертвования и поучаствовать во всех возможных церемониях.
Ощущается это фактически везде, так как четко видны границы между миром буле и закрытым, традиционалистским миром балийцев, которые готовы продавать интересную "картинку", но к глубине своей традиции никогда не допустят стороннего человека и даже с учеными будут разговаривать осторожно.
Продолжаю свой марафон гонзо-индонезистики, и конечно же путешествие на Бали лучше всего начинать с посещения "материнского" храма всея острова — Пура Бесаких. Храмовый комплекс Пура Бесаких, расположенный на высоте около 1000 метров на юго-западном склоне вулкана Агунг, представляет собой крупнейший и наиболее почитаемый религиозный центр острова Бали. Комплекс включает более 80 отдельных храмовых сооружений, построенных на террасах, поднимающихся по склону вулкана. Путь туда на авто особенно живописен и проходит по серпантину и горным локациям, что красиво, но для байка, может быть и опасно.
Зачастую археологические данные указывают на то, что первые культовые сооружения на этом месте были возведены на мегалитических основаниях возрастом не менее 2000 лет. Современные храмовые постройки датируются преимущественно периодом с XI по XVII вв, при этом архитектурный ансамбль формировался постепенно, отражая различные этапы развития балийской религиозной традиции и замыслы правящих королевских домов. Бесаких объединял несколько династий потомков раджей сильнейшего королества на Бали - Гельгеля как семейный храм и центр легитимности правителей.
Центральное святилище — Пура Пенатаран Агунг — посвящено Шиве в форме Санг Хьянг Видхи Васа и является главным из трех основных храмов комплекса, составляющих триаду вместе с храмами Пура Кидулингкретег (Брахма) и Пура Бату Мадег (Вишну).
Местные мангку, священнослужители поделились, что балийская теологическая система базируется на концепции Санг Хьянг Видхи Васа — верховного божественного принципа, проявляющегося в различных формах. Классическая индуистская тримурти (Брахма-Вишну-Шива) интерпретируется здесь не как три отдельных божества, а как тройственное проявление единого начала. При этом особое значение придается образу Шивы в трех аспектах: Шива, Шадашива и Парамашива, что представляет собой уникальную традицию и в то же время указывает на их маджапахитские шактистские корни.
В отличие от яванского синкретизма, где индуизм, тесно переплетался с буддизмом махаяны, что мы называем индо-буддийским пластом (тот же Прамбанан), балийская традиция развивалась более изолированно. После исламизации Явы в XV-XVI вв. Бали стал последним оплотом индуизма в регионе, что способствовало консервации и одновременно локальной трансформации традиции, закрепленной уже голландскими колонизаторами для создания нового туристического образа.
Существенной особенностью балийского индуизма является и сохранение культа предков, анимистических представлений о духах природы и местах силы, а также мегалитических ритуальных практик.
Вулкан Агунг занимает центральное место в балийской космологии. Балийцы считают его осью мира и связывают с мифологической горой Меру из индуистской космографии. Популярны и амулеты из вулканического камня, статуэтки божеств.
Особое значение для современного восприятия святости места имеют трагические события извержения вулкана Агунг в 1963 году. Катастрофа унесла жизни около 1700 человек и разрушила множество близлежащих поселений. Однако лавовые потоки остановились в непосредственной близости от Бесаких, не причинив существенного ущерба. Это событие было интерпретировано балийским сообществом как подтверждение особой сакральности места и его значимости.
По моим личным впечатлениям, при всей его масштабности Бесаких ощущается моложе Прамбанана (собственно, так и есть), и много зданий, построенных буквально несколько лет назад, но стилизованных под древность. Знания языка и опыт изучения яванской индо-буддийской традиции помогли хорошо пообщаться с балийскими мангку, однако остальных "буле", к сожалению, коммерциализируют нещадно, предлагая сделать всевозможные пожертвования и поучаствовать во всех возможных церемониях.
Ощущается это фактически везде, так как четко видны границы между миром буле и закрытым, традиционалистским миром балийцев, которые готовы продавать интересную "картинку", но к глубине своей традиции никогда не допустят стороннего человека и даже с учеными будут разговаривать осторожно.
👍5🔥5🙏3❤2👏1🤩1
Конструирование Бали, или как мы получили остров таким, какой он есть сегодня 🏝
Как конструктивисту и историку, мне всегда было интересно посмотреть, как различные исторические пласты повлияли на самоидентификацию тех или иных народов, особенно принадлежащих к замкнутым традиционным сообществам, которые вдруг резко стали открыты глобализации и были вынуждены адаптироваться в этой новой реальности. Бали - идеальный пример того, как колониальная политика, туризм и академическая мысль вместе создали образ места, который мы знаем сегодня, но который имеет мало общего с исторической реальностью.
До колонизации европейские описания изображали балийцев как дикое и воинственное племя, управляемое деспотами, торгующими рабами и ведущими бесконечные войны (что отчасти было правдой). Балийские раджи, потомки великого Маджапахита активно участвовали в торговле оружием, опиумом и пиратской деятельности. Однако когда голландцы после серии кровопролитных войн и пупутанов захватили северную часть острова в начале XX в., им понадобилось оправдать завоевания и легитимизировать свою власть. Так родилась новая нарративная стратегия, а балийцы были переосмыслены как носители изысканной индуистской культуры, «живой музей» древней Нусантары, нуждающийся в защите и сохранении. Голландская политика «балинизации», проходившая в рамках общего курса на "Этическую политику" заморозила социальную структуру острова, превратив местных правителей в привилегированных марионеток, а традиционные ритуалы и искусства в обязательные элементы «аутентичной» традиции для привлечения потока туристов из Метрополии.
Сконструированный образ «экзотического рая» был развит целым поколением западных художников, писателей и музыкантов 1920-30-х г. — от Вальтера Шписа и Хана Снэла до Мигеля Коваррубиаса. Они романтизировали Бали как место вечной гармонии, где каждый житель художник, а жизнь — непрерывный ритуал. Примечательно, что богемная элита жила в роскоши среди массовой бедности, предпочитая не замечать социальных противоречий, принимая голландскую версию реальности. Более того, балийцы часто боялись говорить правду, опасаясь доносов.
Академическая антропология, представленная той же Маргарет Мид, Грегори Бейтсоном и позже Клиффордом Гирцем, невольно продолжила эту традицию (это не отменяет их вклад). Мид и Бейтсон, прибыв на Бали в 1936 г., отправились к Шпису за инструкциями и приняли его утверждение, что в деревнях можно найти «нетронутую» балийскую жизнь. Их теории о балийском характере идеально вписывались в колониальный нарратив о «стабильном», внеисторическом обществе. Гирц пошел еще дальше, описав доколониальное балийское государство как «театральное», где ритуал был самоцелью, а не инструментом власти, лишая балийцев субъектности.
Ирония в том, что образ Бали как «рая на земле» стал настолько привлекательным именно потому, что обслуживал множество интересов одновременно: легитимизировал голландцев, привлекал туристов, приносил деньги раджам и брахманам, и давал материал для научных исследований. Сегодняшний Бали — это продукт наслоения этих конструктов друг на друга. Местные жители были вынуждены принять и интернализировать навязанную им идентичность «вечных художников» и «хранителей гармонии», чтобы выжить(например, сегодня мы с коллегой в галерее Puri Lukisan обсуждали, как Шпис научил балийских художников писать "продаваемые" картины).
Впрочем, было бы несправедливо сводить балийскую культуру исключительно к колониальному конструкту.
Несмотря на серьезное внешнее вмешательство, балийцы сумели сохранить ядро своей традиции и большинство ее аутентичных элементов. Их культура гораздо сложнее и глубже туристической картинки, она базируется на сложных философских концепциях самобытного индуизма, космологических представлениях о балансе противоположностей, системе ритуальных обязательств и общинной организации.
Парадоксальным образом коммерциализированная церемониальная идентичность, навязанная колонизаторами, стала для балийцев надежным щитом как против угроз культурной гомогенизации из центра на Яве и глобализации в целом, но об этом в другой раз.
Как конструктивисту и историку, мне всегда было интересно посмотреть, как различные исторические пласты повлияли на самоидентификацию тех или иных народов, особенно принадлежащих к замкнутым традиционным сообществам, которые вдруг резко стали открыты глобализации и были вынуждены адаптироваться в этой новой реальности. Бали - идеальный пример того, как колониальная политика, туризм и академическая мысль вместе создали образ места, который мы знаем сегодня, но который имеет мало общего с исторической реальностью.
До колонизации европейские описания изображали балийцев как дикое и воинственное племя, управляемое деспотами, торгующими рабами и ведущими бесконечные войны (что отчасти было правдой). Балийские раджи, потомки великого Маджапахита активно участвовали в торговле оружием, опиумом и пиратской деятельности. Однако когда голландцы после серии кровопролитных войн и пупутанов захватили северную часть острова в начале XX в., им понадобилось оправдать завоевания и легитимизировать свою власть. Так родилась новая нарративная стратегия, а балийцы были переосмыслены как носители изысканной индуистской культуры, «живой музей» древней Нусантары, нуждающийся в защите и сохранении. Голландская политика «балинизации», проходившая в рамках общего курса на "Этическую политику" заморозила социальную структуру острова, превратив местных правителей в привилегированных марионеток, а традиционные ритуалы и искусства в обязательные элементы «аутентичной» традиции для привлечения потока туристов из Метрополии.
Сконструированный образ «экзотического рая» был развит целым поколением западных художников, писателей и музыкантов 1920-30-х г. — от Вальтера Шписа и Хана Снэла до Мигеля Коваррубиаса. Они романтизировали Бали как место вечной гармонии, где каждый житель художник, а жизнь — непрерывный ритуал. Примечательно, что богемная элита жила в роскоши среди массовой бедности, предпочитая не замечать социальных противоречий, принимая голландскую версию реальности. Более того, балийцы часто боялись говорить правду, опасаясь доносов.
Академическая антропология, представленная той же Маргарет Мид, Грегори Бейтсоном и позже Клиффордом Гирцем, невольно продолжила эту традицию (это не отменяет их вклад). Мид и Бейтсон, прибыв на Бали в 1936 г., отправились к Шпису за инструкциями и приняли его утверждение, что в деревнях можно найти «нетронутую» балийскую жизнь. Их теории о балийском характере идеально вписывались в колониальный нарратив о «стабильном», внеисторическом обществе. Гирц пошел еще дальше, описав доколониальное балийское государство как «театральное», где ритуал был самоцелью, а не инструментом власти, лишая балийцев субъектности.
Ирония в том, что образ Бали как «рая на земле» стал настолько привлекательным именно потому, что обслуживал множество интересов одновременно: легитимизировал голландцев, привлекал туристов, приносил деньги раджам и брахманам, и давал материал для научных исследований. Сегодняшний Бали — это продукт наслоения этих конструктов друг на друга. Местные жители были вынуждены принять и интернализировать навязанную им идентичность «вечных художников» и «хранителей гармонии», чтобы выжить(например, сегодня мы с коллегой в галерее Puri Lukisan обсуждали, как Шпис научил балийских художников писать "продаваемые" картины).
Впрочем, было бы несправедливо сводить балийскую культуру исключительно к колониальному конструкту.
Несмотря на серьезное внешнее вмешательство, балийцы сумели сохранить ядро своей традиции и большинство ее аутентичных элементов. Их культура гораздо сложнее и глубже туристической картинки, она базируется на сложных философских концепциях самобытного индуизма, космологических представлениях о балансе противоположностей, системе ритуальных обязательств и общинной организации.
Парадоксальным образом коммерциализированная церемониальная идентичность, навязанная колонизаторами, стала для балийцев надежным щитом как против угроз культурной гомогенизации из центра на Яве и глобализации в целом, но об этом в другой раз.
❤9👏5🙏4🔥1
Конструирование Бали при Сукарно и Сухарто — как движение хиппи и "бродяги дхармы" усилили позиции балийского индуизма и идентичности 🙏
Если колониальная администрация заложила фундамент образа Бали как «последнего рая», то независимое индонезийское государство довело этот проект до "промышленных масштабов", превратив остров в экономический актив и идеологическую витрину.
Первым архитектором этой трансформации стал президент Сукарно, сам балиец по маме, который в 1960-е гг. увидел в туризме инструмент модернизации и источник валюты. Используя японские репарации, правительство профинансировало расширение аэропорта Нгурах-Рай и строительство отеля "Bali Beach" в Сануре — первого роскошного высотного отеля международного класса, открытого в 1966 г. Джакарта также поставила раджей под контроль назначаемых чиновников урезав их влияние.
Настоящая идеологическая переработка острова началась при президенте Сухарто, чей режим «Нового порядка» (1966–1998 гг.) сделал из Бали настоящую "лабораторию культурного туризма". В 1971 г. правительство заказало французской консалтинговой фирме SCETO генеральный план развития Бали, финансируемый Всемирным банком. Результатом стало создание Нуса-Дуа — роскошного курортного анклава на полуострове Букит, где иностранные туристы были физически изолированы от реалий балийской жизни.
Государство построило дороги, очистные сооружения и электросети, направляя международные деньги в национальную экономику и, что важнее, в карманы военной элиты, которая контролировала все инфраструктурные контракты и туристические концессии.
При этом режим Сухарто одновременно стандартизировал балийскую идентичность, чтобы соответствовать индонезийскому закону, требующему от граждан принадлежности к монотеистической религии. Правительство официально признало балийские верования как Agama Hindu Dharma (индуизм) под эгидой Министерства по делам религий. Государство спонсировало ученых и священников вроде Иды Багуса Мантры для формулирования стандартизированной, текстуализированной версии балийского индуизма, всячески поддерживая именно те религиозные группы, где тримурти понималась как проявления единого бога Санг Хьянг Видхи Васа (балийский индуизм, как и индийский есть не одна религия, но множество различных интерпретаций со сходными канонами и ритуалами).
Именно в этот момент на сцену вышел фактор движения хиппи, последователей контркультуры, искавших духовного просветления на Востоке. Для режима Сухарто "патлатые экстрасенсы" представляли серьезную угрозу, так как жили дешево, попрошайничали на пляжах Куты и Санура, пропагандировали аморальщину и психоделический опыт, что плохо влияло на образ острова.
В августе 1971 г. правительство Сухарто выпустило совместный декрет министерств иностранных дел, внутренних дел и юстиции, направленный на активную "зачистку острова" от хиппи. Туристов обязали предъявлять доказательства достаточных средств, а тех, кто не мог себя обеспечить или нарушал общественную благопристойность, агрессивно задерживали и депортировали. Разведка BAKIN и Военная разведка плотно отслеживали передвижения и собрания духовных искателей и бэкпекеров, особенно в горячих точках вроде Убуда.
Тогда же Сухарто решил противопоставить хиппи доктрину «культурного туризма». Храмовые церемонии, традиционные танцы и одежда были стандартизированы для международной аудитории, а балийские традиции активно монетизировались. Культурные события использовались как пропаганда, проецирующая образ гармоничной, духовно богатой и единой Индонезии и одновременно щита против «духовного загрязнения» Запада.
Местная аристократия, поддержавшая правых светских националистов в лице военных быстро вошла в число олигархата, пополнив ряды меценатов и друзей Сухарто, готовых оказывать президенту добрые услуги по размещению на Бали как политиков, так и звезд мировой величины вроде Мика Джаггера и Дэвида Боуи.
Переселение мусульманских мигрантов с Явы для усиления местной сферы услуг породило новую волну балийского национализма, но уже после падения Сухарто, когда привилегии знати вновь оказались под вопросом.
Если колониальная администрация заложила фундамент образа Бали как «последнего рая», то независимое индонезийское государство довело этот проект до "промышленных масштабов", превратив остров в экономический актив и идеологическую витрину.
Первым архитектором этой трансформации стал президент Сукарно, сам балиец по маме, который в 1960-е гг. увидел в туризме инструмент модернизации и источник валюты. Используя японские репарации, правительство профинансировало расширение аэропорта Нгурах-Рай и строительство отеля "Bali Beach" в Сануре — первого роскошного высотного отеля международного класса, открытого в 1966 г. Джакарта также поставила раджей под контроль назначаемых чиновников урезав их влияние.
Настоящая идеологическая переработка острова началась при президенте Сухарто, чей режим «Нового порядка» (1966–1998 гг.) сделал из Бали настоящую "лабораторию культурного туризма". В 1971 г. правительство заказало французской консалтинговой фирме SCETO генеральный план развития Бали, финансируемый Всемирным банком. Результатом стало создание Нуса-Дуа — роскошного курортного анклава на полуострове Букит, где иностранные туристы были физически изолированы от реалий балийской жизни.
Государство построило дороги, очистные сооружения и электросети, направляя международные деньги в национальную экономику и, что важнее, в карманы военной элиты, которая контролировала все инфраструктурные контракты и туристические концессии.
При этом режим Сухарто одновременно стандартизировал балийскую идентичность, чтобы соответствовать индонезийскому закону, требующему от граждан принадлежности к монотеистической религии. Правительство официально признало балийские верования как Agama Hindu Dharma (индуизм) под эгидой Министерства по делам религий. Государство спонсировало ученых и священников вроде Иды Багуса Мантры для формулирования стандартизированной, текстуализированной версии балийского индуизма, всячески поддерживая именно те религиозные группы, где тримурти понималась как проявления единого бога Санг Хьянг Видхи Васа (балийский индуизм, как и индийский есть не одна религия, но множество различных интерпретаций со сходными канонами и ритуалами).
Именно в этот момент на сцену вышел фактор движения хиппи, последователей контркультуры, искавших духовного просветления на Востоке. Для режима Сухарто "патлатые экстрасенсы" представляли серьезную угрозу, так как жили дешево, попрошайничали на пляжах Куты и Санура, пропагандировали аморальщину и психоделический опыт, что плохо влияло на образ острова.
В августе 1971 г. правительство Сухарто выпустило совместный декрет министерств иностранных дел, внутренних дел и юстиции, направленный на активную "зачистку острова" от хиппи. Туристов обязали предъявлять доказательства достаточных средств, а тех, кто не мог себя обеспечить или нарушал общественную благопристойность, агрессивно задерживали и депортировали. Разведка BAKIN и Военная разведка плотно отслеживали передвижения и собрания духовных искателей и бэкпекеров, особенно в горячих точках вроде Убуда.
Тогда же Сухарто решил противопоставить хиппи доктрину «культурного туризма». Храмовые церемонии, традиционные танцы и одежда были стандартизированы для международной аудитории, а балийские традиции активно монетизировались. Культурные события использовались как пропаганда, проецирующая образ гармоничной, духовно богатой и единой Индонезии и одновременно щита против «духовного загрязнения» Запада.
Местная аристократия, поддержавшая правых светских националистов в лице военных быстро вошла в число олигархата, пополнив ряды меценатов и друзей Сухарто, готовых оказывать президенту добрые услуги по размещению на Бали как политиков, так и звезд мировой величины вроде Мика Джаггера и Дэвида Боуи.
Переселение мусульманских мигрантов с Явы для усиления местной сферы услуг породило новую волну балийского национализма, но уже после падения Сухарто, когда привилегии знати вновь оказались под вопросом.
👏4🤯3🙏3🥰2