С больной головы на здоровую,
от двери – в февральскую твердь.
Должно быть, я выжить попробую,
а ты мне на это ответь –
с какими такими замашками,
с какого такого ума
топочет по городу тяжкому
дурная старуха-зима?
Бельишко морозное вымыто,
полковник на кнопку нажал.
Ах, шутки российского климата –
то в холод бросает, то в жар.
Со всем моим выцветшим опытом,
бубенчиком козьим звеня,
кричу – пропади оно пропадом! –
но вряд ли услышат меня.
А что до зимы – то и мне она
промозглое что-то поёт,
когда из промёрзшего невода
упитанных рыб достаёт.

А прикиньте если бы Адам с Евой съели плод познания добра и зла, а Бог такой: ну ниче-ниче, я же люблю вас, мои роднульки, живите себе дальше, только накиньте на себя что-нибудь.

Почему про Ессентуки можно говорить "в Ессентуках", а про Сочи нельзя говорить "в Сочах"?

Спазмом стареющей клетки,
Паузой вечной, как пытка,
На ветру раненой веткой,
Я жду твоей светлой улыбки.

Ядом последней таблетки,
Швалью карточной к ряду,
Болезнью заморской редкой,
Я жду твоего взгляда.

Линзой прицела зоркой,
Духом с печатью проклятья,
Зимой тоскливой прогорклой,
Я жду твоего объятья.

Упрямством идеи колкой,
Потугами взора немого,
Кузнечиком на иголке,
Я жду твоего слова.

Рот твой накрашен
Ногти тоже
Белая чаша —
Тела овал.
Я эту чашу
В ночах целовал.
Пьёшь из неё
И всегда остаётся
Тело твоё
Как струя из колодца.
Но я не пустыня
Чтоб пить без конца
Мутную пену
Пустого лица.

мы видели сна полустанок
где мерзли от ветра угли
где черных трофейных цыганок
окурки светились вдали
для тех кто мечтали придурки
что станут французы и турки
остатки былой штукатурки
за лиры скупать и рубли

больные мои сослуживцы
искатели призрачных троп
пришло наше время ложиться
в чужой по размеру сугроб
кто знал что в борьбе за химеру
мы встретим селитру и серу
когда повернем к офицеру
измазанный зеленью лоб

сыграй нам тальянка бумбокса
на нижнем басовом ладу
как нового чейна и стокса
транслируют в каждом саду
поземкой дешевого кокса
покрыты двина и вуокса
как тлел угольком так и спекся
последним огарком в роду.