С больной головы на здоровую,
от двери – в февральскую твердь.
Должно быть, я выжить попробую,
а ты мне на это ответь –
с какими такими замашками,
с какого такого ума
топочет по городу тяжкому
дурная старуха-зима?
Бельишко морозное вымыто,
полковник на кнопку нажал.
Ах, шутки российского климата –
то в холод бросает, то в жар.
Со всем моим выцветшим опытом,
бубенчиком козьим звеня,
кричу – пропади оно пропадом! –
но вряд ли услышат меня.
А что до зимы – то и мне она
промозглое что-то поёт,
когда из промёрзшего невода
упитанных рыб достаёт.

А прикиньте если бы Адам с Евой съели плод познания добра и зла, а Бог такой: ну ниче-ниче, я же люблю вас, мои роднульки, живите себе дальше, только накиньте на себя что-нибудь.

Почему про Ессентуки можно говорить "в Ессентуках", а про Сочи нельзя говорить "в Сочах"?

Спазмом стареющей клетки,
Паузой вечной, как пытка,
На ветру раненой веткой,
Я жду твоей светлой улыбки.

Ядом последней таблетки,
Швалью карточной к ряду,
Болезнью заморской редкой,
Я жду твоего взгляда.

Линзой прицела зоркой,
Духом с печатью проклятья,
Зимой тоскливой прогорклой,
Я жду твоего объятья.

Упрямством идеи колкой,
Потугами взора немого,
Кузнечиком на иголке,
Я жду твоего слова.

Рот твой накрашен
Ногти тоже
Белая чаша —
Тела овал.
Я эту чашу
В ночах целовал.
Пьёшь из неё
И всегда остаётся
Тело твоё
Как струя из колодца.
Но я не пустыня
Чтоб пить без конца
Мутную пену
Пустого лица.