Да, я знаю, знаю, кто я:
Я, как пламя, чужд покоя,
Жгу, сгорая и спеша.

Охвачу - сверканье чуда,
Отпущу - и пепла груда.
Пламя - вот моя душа.

Фридрих Ницше

Мне нравится иронический человек.
Он, в сущности, - героический человек.
Мне нравится иронический его взгляд
на вещи, которые вас, извините, злят.

Но зря, если он представится вам шутом.
Ирония - она служит ему щитом.
И можно себе представить, как этот щит
шатается под ударами и трещит.

Юрий Левитанский

Панорама толпы, которую рвет
(Сумерки на Кони-Айленд)

Впереди шла жирная женщина,
на ходу вырывая корни и топча размокшие
бубны,
шла - и толстые губы
выворачивали наизнанку издохших медуз.
Жирная ведьма, врагиня луны,
шла по вымершим этажам
и кидалась в углы,
чтобы выплюнуть маленький череп голубки,
и клубила угар над банкетами гиблых времен,
и звала к себе сдобного беса
с небесных задворков,
и цедила тоску фонарей в центрифугу метро.
Это трупы, я знаю, трупы
и останки слезящихся кухонь, в песок зарытых,
мертвецы, и фазаны, и яблоки канувших лет -
они-то и хлынули горлом.

Уже замаячили гулкие джунгли рвоты,
пустотелые женщины с тающим воском детей
у закисших деревьев, среди суматошной
прислуги
и соленых тарелок под арфой слюны.
Не поможет, малыш. Извергайся.
Ничто не поможет,
ибо это не рвота гусара на груди проститутки,
не отрыжка кота, невзначай проглотившего
жабу.
Нет. Это трупы скребут земляными руками
кремневую дверь, за которой гниют десерты.

Жирная женщина шла впереди,
и шли с нею люди пивных, кораблей и бульваров.
Тошнота деликатно тряхнула свой бубен
над девичьей стайкой, молившей луну о защите.
О, боже, как тошно!
Зрачки у меня не мои,
взгляд раздет догола алкоголем
и дрожит на ветру, провожая невидимый флот
с анемоновой пристани.
Я защищаюсь зрачками,
налитыми черной водою, куда не заглянет заря, -
я, безрукий поэт, погребенный
под толпою, которую рвет,
я, молящий о верном коне,
чтоб содрать этот липкий лишайник.

Но жирная женщина все еще шла впереди,
и люди искали аптеки
с настоем тропической горечи.
Лишь тогда, когда подняли флаг и забегали
первые псы,
город хлынул к портовой ограде.

Фредерико Гарсия Лорка
Перевод А, Гелескула

На русском языке впервые издается «Путешествие в Абиссинию и Харар» – сборник путевых очерков, заметок и писем Артюра Рембо, написанных во время его жизни в Восточной Африке.

Выкладываем предисловие к книге, в котором африканист и лингвист Николай Стеблин-Каменский рассказывает о Хараре, торговых предприятиях французского поэта и истории региона.

https://goo.gl/ocJDKb

Дела в этом городе таковы, что
Я веду себя так:
Входя, называю фамилию и предъявляю
Бумаги, ее подтверждающие, с печатями,
Которые невозможно подделать.
Говоря что-либо, я привожу свидетелей, чья правдивость
Удостоверена документально.
Безмолвствуя, придаю лицу
Выражение пустоты, чтобы было ясно,
Что я ни о чем не думаю.
Итак,
Я не позволю никому попросту доверять мне.
Любое доверие я отвергаю.

Так я поступаю, зная, что дела в этом городе таковы, что
Делают доверие невозможным.

Все-таки временами,
Когда я огорчен или отвлечен,
Случается, что меня застигают врасплох
Вопросами: не обманщик ли я, не соврал ли я,
Не таю ли чего-нибудь?
И тогда я по-прежнему теряюсь,
Говорю неуверенно и забываю
Все, что свидетельствует в мою пользу,
И вместо этого испытываю стыд.

Бертольд Брехт.


#недомогание_от_культуры

Кости

Так появляются кости,
Из тела, земли и тоски,
Мытые дождём на погосте
Шейные позвонки.

Белые, белые, белые,
Знакомые только мне,
Непринятые небом,
Неспрятанные в огне.

Не помню какая столовая,
Там очередь, давка, скамья,
О-хитаси, соя и оба мы...
– Прохожий мой,
Это был я?

Теперь появляются кости,
Белые, вместо белой выси.
Это странно – ходить к себе в гости...
Душа моя,
Остановись!

На кромке знакомой речки,
В сухой траве шелест тоски.
Кладбищенские дощечки –
Это шейные позвонки.

Тюя Накахара, 1935

Уединенное

Звериный бег
И птичий лет в родную тьму.
Повалит снег –
Блажен, кто спит в своем дому.
Лишь ты, беглец,
Бредешь в отчаянье вперед.
Зачем, глупец, -
Что означает твой уход?
Ты мир искал,
Но мир – врата в пески пустынь,
Кто потерял
С твое – тому тоска и стынь!
Теперь дрожишь,
На зимний подвиг обречен.
Как дым бежишь –
Все холодней небесный склон.
Лети, птенец,
Туда, где тигром возревешь!
Упрячь, глупец,
Кровь праведности в лед и ложь!
Звериный бег
И птичий лет в родную тьму.
Повалит снег –
Блажен, кто спит в своем дому.

Фридрих Ницше

Евгений Замятин "Мы". 1920 год

СОТЫЙ

Бывает друг, сказал Соломон,
Который больше, чем брат.
Но прежде, чем встретится в жизни он,
Ты ошибёшься стократ.
Девяносто девять в твоей душе
Узрят лишь собственный грех.
И только сотый рядом с тобой
Встанет — один против всех.

Ни обольщением, ни мольбой
Друга не приобрести;
Девяносто девять пойдут за тобой,
Покуда им по пути,
Пока им светит слава твоя,
Твоя удача влечёт.
И только сотый тебя спасти
Бросится в водоворот.

И будут для друга настежь всегда
Твой кошелёк и дом,
И можно ему сказать без труда,
О чём говорят с трудом.
Девяносто девять станут темнить,
Гадая о барыше,
И только сотый скажет, как есть,
Что у него на душе.

Вы оба знаете, как порой
Слепая верность нужна;
И друг встаёт за тебя горой,
Не спрашивая, чья вина.
Девяносто девять, заслыша гром,
В кусты убечь норовят.
И только сотый пойдёт за тобой
На виселицу — и в ад.

Редьярд Киплинг
перевод Г. Кружкова

ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ

Если твой сосед исчезнет
нет если твои соседи исчезнут
тихий человек который подстригал газон
девушка которая лежала на солнце

Не упоминай об этом при своей жене
не говори об этом за ужином
что бы там ни случилось с этим человеком
который подстригал газон

Не говори своей дочери
по дороге из церкви
слушай, девушка эта, странно,
я уже месяц её не видел

Если сын скажет тебе:
в соседнем доме никто не живёт,
они уехали
отошли его спать без ужина

Потому что это заразно заразно и
однажды вернувшись домой ты увидишь
твоя жена и твоя дочь и сын
они тоже сообразили они уже не вернутся

#леонард_коэн

(мать идет за ребенком)

деток
посылает Бог
но их до поры
держат чудовища в подземном мире утробы

за ребенком приходит мать
она идет на ту сторону
она мочит чудовищ, как Джеки Чан и Брюс Ли
она хватает ребенка и уносит его на свет
чудовища бегут вслед
но нет силы сильнее силы материнской любви

мать сильней всех чудовищ
но если матери не хватило любви –
чудовища будут всегда

они будут вылезать из–под кровати,
прятаться в шкафу,
выглядывать из–за шторы
когда тебе двадцать, сорок, семьдесят лет

Дмитрий Пригов

​​Лунный свет есть гипноз. Он бьет незаметными волнами в одну точку, в ту самую точку сознания, которая переводит бодрственное состояние в сон.

Начинается какая-то холодная и мертвая жизнь, даже воодушевление, но все это окутано туманами принципиального иллюзионизма; это - пафос бескровных и мертвенных галлюцинаций. Луна - совмещение полного окоченения и смерти с подвижностью, доходящей до исступления, до пляски. Это - такое ничто, которое стало металлом, пустота, льющаяся монотонным и неустанным покоем, галлюцинация, от которой не стынет кровь в жилах, но которая несет вас в голубую пустоту какими-то зигзагами, какими-то спиралями, не вверх и не вниз, а влево и вправо, в какую-то неведомую точку, вовнутрь этой точки, в глубину этой точки.

Чувствуется, как мозг начинает расширяться, как образуются в нем черные провалы, как из этих провалов встает что-то черное и светлое, как бы прозрачное, не то скелеты, не то звездные кучи, не то огромные, с светящимися глазами, пауки.

Холод и смрад, оборотничество и самоистязание, голубое и черное, гипноз и жизнь, вихрь и тишина, - все слилось в одну бесшумную и окостеневшую галлюцинацию. Недаром кто-то сказал, что у бесов семя холодное.

Лосев А.Ф. "Диалектика мифа"

К сегодняшнему дню памяти Франца Кафки.

Кто впервые попадает в этот поэтический мир, в это необычное, своеобразное смешение еврейских теологических изысканий и немецкой поэзии, — тот вдруг обнаруживает, что заблудился в царстве видений, то совершенно нереальных, то наделенных фантастической сверхреальностью; к тому же этот еврей из немецкой Богемии писал мастерскую, умную, живую немецкую прозу.

Эти сочинения … с необыкновенной точностью, даже педантизмом живописуют мир, где человек и прочие твари подвластны священным, но смутным, не доступным полному пониманию законам; они ведут опасную для жизни игру, выйти из которой не в силах.
Правила этой игры удивительны, сложны и, видимо, отличаются глубиной и полны смысла, но полное овладение ими в течение одной человеческой жизни невозможно, а значение их, как бы по прихоти неведомой силы, царящей тут, постоянно меняется. Чувствуешь себя совсем рядом с великими, божественнейшими тайнами, но лишь догадываешься о них, ведь их нельзя увидеть, нельзя потрогать, нельзя понять. И люди говорят здесь по какому-то трагическому недоразумению мимо друг друга, непонимание, похоже, есть основной закон их мира. В них живет смутная потребность защищенности, они безнадежно запутались в себе и рады бы повиноваться, да не знают кому. Они рады бы творить добро, но путь к нему прегражден, они слышат зов таинственного бога — и не могут найти его.
Непонимание и страх образуют этот мир, богатый населяющими его существами, богатый событиями, богатый восхитительными поэтическими находками и глубоко трогающими притчами о невыразимом, ибо этот еврейский Кьеркегор, этот талмудически мыслящий богоискатель всегда к тому же еще и поэт высокого таланта; его изыскания облечены в плоть и кровь, а его ужасные видения — прекрасная, часто поистине волшебная поэзия. Мы уже теперь чувствуем, что Кафка был одиноким предтечей, что адскую бездну кризиса духа и всей жизни, в которую мы ввергнуты, он пережил до нас, выносил в себе самом и воплотил в произведениях, которые мы в состоянии понять лишь сейчас.

Герман Гессе

#история

отклонившийся от темы мадригал

3

что пронзает темную ночь, обнимает мой силуэт.
я сжимаюсь в твои кулаки
ты лунным светом на тыльной стороне руки
валишь меня с ног. это мной стиснутые ногти
вырезают твои линии руки, это я
ветром, что за окном, глажу твои раны
мне больно. мои пальцы трясутся
проникают в твои крики о помощи, твоими
в душе моей руками
перерезают мои литании, давят мое дыхание.

Ян Сяобинь
Перевод Ю. Дрейзис

​​так помыслов праведных много
что хочется в жизнь воплотить
с ветвями оленьего рога
число их я мог бы сравнить

и вроде не ведая лени
порой на работе горю
но чаще стою, как олени
и вдаль отрешенно смотрю

Николай Курилов — сын юкагирского шамана, представитель тундренных юкагиров – вадулов, художник, писатель, публицист, автор учебников по юкагирскому языку и литературе.

родная земля

пусть торопятся люди
к большим городам
пусть места выбирают себе
потеплей
я прописан в холодном краю
навсегда
и нельзя разлучиться мне
с тундрой моей
будет малую землю
печора поить
будут песни звенеть
на её берегу
без меня этот край
может жить — не тужить
только я без него
ни за что не смогу

Прокопий Явтысый
перевод с ненецкого В. Гордеева

На небо я смотрел
на вид
на
вид войны
на белый свет

нет
у меня другой любви
и этой
тоже нет

дурную память
истребят
серебряный
затянет след

нет
у меня другой тебя
и
этой
тоже нет

лицо завесь лицо завесь
в три длинных пряди свет завесь
нет у меня другой любви
а смерть
какая есть

Михаил Генделев

Инвалидность

Дали инвалидность.
Какая моя наивность,
Думал, с правом работы.

Теперь я пенсионер,
И меня не тронет милиционер.

Три гарпии-врача на меня дышали.
Одна простукала молоточком вначале.

Приказала следить за молоточком зрачками в печали.
Зрачки мои – змееныши – спали.

«Что вы получаете?» – «Мотеден-депо.» –
– «Нейролептики», – пояснила старшая.
Две гарпии тотчас кивнули
И засунули носы в бумаги – уснули.

Без права работы тоскливо.
Ресницы мои побелели от злости.
Что же мне, глодать свои кости?

Я вышел из диспансера походкой гражданина.
И думал: «Свершилось. Во имя Отца, Святого Духа и Сына».

Тоскливо жить на свете,
Когда подумаешь: куда ни пойдешь, – и всюду гарпии-тети.

А дома я лежу под одеялом
И кажусь себе смелым.

Пью чай. Прихлебываю глотками,
Чтобы не потерять тяжелое знание жизни.

Советовали поступить в ПТУ.
Ну и ну.
«А как же университет?» –
«Мечты о нем оставьте своей бабушке».
Действительно, промах, что упомянул им об университете.
За то и содержат в клети.

Ничего, как-нибудь выкарабкаюсь.
Выпрямлюсь.

Зато будут деньги,
А это главное, что есть на белом свете.

Через год сниму инвалидность,
Но все равно – ура! – не будет воинская повинность.

Что-нибудь придумаю и этой зимой.
Спеша с траурной вестью, я вернулся домой.

Василий Филиппов

Андрей Иванович возвращается домой

... Все возвращаются,
приходят понемногу.
Где мой родной,
мой золотой,
любимый мой?
Мы так стоим и смотрим на дорогу.
Андрей Иванович не возвращается домой.
И целый день мы ждём,
и целый месяц ждём.
Два года ждём,
и много лет мы ждём.
И без платков -
под снегом и дождём,
и без пальто -
под снегом и дождём,
и без плащей -
под снегом и дождём.
Всё время ждём,
его всё время ждём,
И каждый день выходим на дорогу.
Где мой родной,
мой золотой,
любимый мой?
Все возвращаются,
приходят понемногу.
Андрей Иванович не возвращается домой.
Мы ждём,
всё время ждём.
Мы думаем:
когда же он придёт?
Мы думаем:
когда же он придёт?
И мы не знаем, почему он не идёт.
И мы не знаем, почему он не приходит.
Мы ждём,
всё время ждём.
Мы думаем:
вот-вот произойдёт,
вот что-нибудь вот-вот произойдёт.
Но нет и нет,
оно не происходит.
Андрей Иванович не возвращается домой....

Фаина Гримберг