Ночь изгнания

Что изгнаннику, если цвета на экране
Неверны, — он Париж узнаёт всё равно,
Пусть он в призраки, в духов не верит давно —
Слышу, скажет он, скрипок игру в котловане.

Тот блуждающий, скажет он вам, огонёк —
Это Опера. Если б в глазах воспалённых
Унести эти кровли и плющ на балконах,
Изумруды, чей блеск в непогодах поблёк!

Мне знакома, он скажет, и эта скульптура,
И плясуньи, и дева, что бьёт в тамбурин,
И на лицах — мерцанье подводных глубин.
Как спросонья, глаза протирает он хмуро.

Вижу чудища в свете неоновых лун,
Ощущаю под пальцами бледность металлов,
И рыданьям моим среди слёз и опалов
Вторят в Опере стоны раструбов и струн.

Предвечерий парижских ты помнишь ли час?
Эти розы и странные мальвы на скверах,
Домино, точно призраки в сумерках серых,
Каждый вечер менявшие платья для нас,

Помнишь ночи, — как сердца тоску превозмочь? —
Ночи в блесках, как чёрные очи голубки.
Что осталось нам? Тени? Сокровища хрупкие?
Лишь теперь мы узнали, как сладостна ночь.

Тем, кто любит, прибежище дарит она,
И с фиалковым небом парижского мая
Шли не раз твои губы в пари, дорогая.
Ночи цвета влюблённости! Ночи без сна!

За тебя все алмазы сдавал небосвод.
Сердце ставил я на кон. Над тёмным бульваром
Фейерверк расцветал многоцветным пожаром —
К звёздам неба летящий с земли звездомёт.

Плутовали и звёзды, как помнится мне.
В подворотнях стояли влюблённые пары,
Шаг мечтателей гулкий будил тротуары,
Ёрник-ветер мечты развевал в тишине.

Беспредельность объятий заполнив собой,
Мы любили, и в ночь твоих глаз не глядели
Золотые глаза непогасшей панели.
Освещала ты, полночь, своей белизной.

Есть ли там першероны? В предутренней рани
Овощные тележки, как прежде, скрипят
И на брюкве развозчики синие спят?
Так же лошади скачут в марлийском тумане?

И на крюк Сент-Этьен поддевает ларьки,
И сверкают бидоны молочниц лукавых,
И, распяв неких монстров, на тушах кровавых
Укрепляют кокарды, как встарь, мясники?

Не молчит ли, кляня свой печальный удел,
С той поры, как любовь удалилась в затворы,
Граммофон возле нашего дома, который
За пять су нам французские песенки пел?

В тот потерянный рай возвратимся ли мы,
В Лувр, на площадь Согласия, в мир тот огромный?
Эти ночи ты помнишь средь Ночи бездомной,
Ночи, вставшей из сердца, безутренней тьмы?

Луи Арагон, 1941

Louis Aragon #dada

- Тревога! - Мать говорит, что она поливала сегодня мяту, и мята умирает в тоске. Мать говорит: «Наступает гроза» и я вижу в ее глазах стоят две хрустальные росинки.

Верно, что Бодлеру, Лотреамону, Рембо и некоторым другим поэтам смертию пришлось оплатить право вечно жить в памяти людей. Неужели в наше время необходимы две смерти - поэта и его эпохи, - чтобы они, пусть с опозданием, были бы реабилитированы в человеческом сознании?

Tristan Tzara

Было на улице полутемно.
Стукнуло где-то под крышей окно.

Свет промелькнул, занавеска взвилась,
Быстрая тень со стены сорвалась —

Счастлив, кто падает вниз головой:
Мир для него хоть на миг — а иной.

Владислав Ходасевич, 1923

В. Н. Кузнецов - Историко-философский балаган «постмодернизма» («Театр Масок» Жиля Делёза)

Если небо хмурится,
всё вокруг не то.
Целый день по улице
бегает Никто.

Грустно смотрит в окна он
и стучится в дверь.
Говорит он: «Холодно!
Я не злой, поверь!»

Открываю двери —
нету Никого.
Может, слабо верю
я пока в него?

Заходи в прихожую
и снимай пальто.
Видишь, как похожи мы —
я и сам — никто.

Денис Маслаков, 8 лет, 1990

Я, я, я. Что за дикое слово!
Неужели вон тот - это я?
Разве мама любила такого,
Желто-серого, полуседого
И всезнающего как змея?

Разве мальчик, в Останкине летом
Танцевавший на дачный балах,-
Это я, тот, кто каждым ответом
Желторотым внушает поэтам
Отвращение, злобу и страх?

Разве тот, кто в полночные споры
Всю мальчишечью вкаладывал прыть,-
Это я, тот же самый, который
На трагические разговоры
Научился молчать и шутить?

Впрочем - так и всегда на средине
Рокового земного пути:
От ничтожной причины - к причине,
А глядишь - заплутался в пустыне,
И своих же следов не найти.

Да, меня не пантера прыжками
На парижский чердак загнала.
И Виргилия нет за плечами,-
Только есть Одиночество - в раме
Говорящего правду стекла.

Владислав Ходасевич

Я убит подо Ржевом
в подъезде, пропахшем содой.

Мой отец зарубил меня топором,
моя кровь запекается на деревянных ступеньках,
превращается в смуглые клочки,
в харканье туберкулезника.

Во дворе убили парня,
он в карты проиграл и отказался отдавать.

Теперь его кровь
сводная сестра моей крови.

Она мне сказала:

«Я умерла подо Ржевом,
умри подо Ржевом и ты».


Журнал «След» продолжает свою коллекцию подборкой Эдуарда Лукоянова о насилии — https://goo.gl/wpJrdJ

Бог в Средние века

И они его в себе несли,
чтоб он был и правил в этом мире,
и привесили к нему, как гири,
(так от вознесенья стерегли)

все соборы о едином клире
тяжким грузом, чтобы он, кружа
над своей бескрайнею цифирью,
но не преступая рубежа,

был их будней, как часы, вожатый.
Но внезапно он ускорил ход,
маятником их сбивая с ног,

и отхлынул в панике народ,
прячась в ужасе от циферблата.
И ушел, гремя цепями, Бог.

Райнер Мария Рильке
Перевод К. Богатырева

А ведь людям мало просто творить зло – им подавай еще сознание собственной правоты... Каждому хочется совершать зло, побыть хоть немного мерзавцем и извергом, оставаясь, однако ж, великодушным и благородным – прямо-таки бесподобным. Вот чего требуют все. Все и всегда. Чем хуже ты, тем бесподобнее. Это почти невозможно и потому-то заманчиво. Мало клиенту навытворять невесть что со вдовами и сиротами – он желает проделать все это в ореоле незапятнанной добродетели.

Станислав Лем "Футурологический конгресс"

Площадь

Раздвинутая пестрым произволом
насыщенных событьями времен —
то ярмарочным празднеством веселым,
то бунтами, колеблющими трон,
то герцога геройским ореолом,
то казнью, ублажающей закон

(все это смотрится, как фон),—
она пытается втянуть границы,
и это не под силу ей одной,
а все кругом с торговым рядом слиться
спешит или укрыться за стеной.

Мечтают сверху обозреть округу
дома, подтягиваясь к чердакам,
застенчиво скрывая друг от друга
причастность к башням, взмывшим к небесам.

Райнер Мария Рильке

Рабы

Я надел добровольно вериги,
Стал укором проклятой семье...
Жизнь, как пошлость бессмысленной книги,
Я отбросил: подобно ладье

Я плыву по беспутному морю,
Без сочувствия счастью и горю.
Нет спасения в косности мира
Безнадёжных и жалких рабов...

Есть остатки с безумного пира
Я не в силах... О, сколько умов
Ожидающих тщетно свободы
Погубили безмолвия годы.

Рабство хуже кошмара и казни,
Жизнь под гнётом оков - клевета!
В сердце львином смиренной боязни
Нет и не было... Мысль - суета.

В царстве силы, где внешность пророка
Обвиняет за дерзость порока.
О, исчадие тьмы безнадёжной!
Вы не звери, вы хуже - рабы!

Ваши души во тьме безмятежной
Спят в цепях. Лишь удары судьбы
Вас разбудят, как рёв океана,
В час величья грозы - урагана.

Лицемеры! Зачем Вам пророки?
Злой мороз ненавидит цветы! -
Вы - позорно и нагло жестоки
К проявленью свободы... Мечты,

Умертвите вы рабским дыханьем,
Заразивши пророков лобзаньем.

Фридрих Ницше

Дождь и другие явления химии и природы,
Смотришь на эти вещи и думаешь, что все изменится.
Надеешься, что дождь воздействует как перекись водорода -
Дождем заливаешь рану и ждешь когда рана вспенится.
Каких-нибудь знаков требуешь от дерева и небосвода,
Считаешь количество кошек, исчезнувших в подворотне,
Крики кукушек и чаек, ждешь у моря погоды,
Решаешь что наверное - завтра, если уж не сегодня.
Бухгалтерия погрязла в хаосе, грусти, противоречиях,
Одни и те же приметы всегда означают разное.
Закономерности иллюзорны. Дождь идет бесконечно.
Скоро какой-нибудь праздник. Праздники надо праздновать.

Анна Яблонская

ГАМЛЕТ

"Гамлет, Ты уезжаешь, останься со мной,
Мы прикоснемся к земле и, рыдая, заснем от печали
Мы насладимся до слез униженьем печали земной,
Мы закричим от печали, как раньше до нас не кричали.

Гамлет. Ты знаешь, любовь согревает снега,
Ты прикоснешься к земле и прошепчешь: "забудь обо всем!"
Высунет месяц свои золотые рога,
Порозовеет денница над домом, где мы заснем".

Гамлет ей отвечает: - забудь обо мне,
Там надо мной отплывают огромные птицы,
Тихо большие цветы расцветают, в огне
Их улыбаются незабвенные лица.

Синие души вращаются в снах голубых,
Розовой мост проплывает над морем лиловым.
Ангелы тихо с него окликают живых
К жизни прекрасной, необъяснимой и новой.

Там на большой высоте расцветает мороз,
Юноша спит на вершине горы розоватой,
Сад проплывает в малиновом зареве роз,
Воздух светает, и полюс блестит синеватый.

Молча снежинка спускается бабочкой алой.
Тихо стекают на здания струйки огня,
Но растворяясь в сиреневом небе Валгаллы,
Гамлет пропал до наступления дня.

"Гамлет, Ты уезжаешь, останься со мной!"
Пела безумная девушка под луной.

Б. Поплавский

В окне моем ржавеет осень,
а в комнатах так дурно топят;
сосед мой шепчет: "Гносис, Гносис..."
и вязкий мед познанья копит.

Александр Миронов, 1974

Предчувствиям не верю и примет
Я не боюсь. Ни клеветы, ни яда
Я не бегу. На свете смерти нет.
Бессмертны все. Бессмертно все. Не надо
Бояться смерти ни в семнадцать лет,
Ни в семьдесят. Есть только явь и свет,
Ни тьмы, ни смерти нет на этом свете.
Мы все уже на берегу морском,
И я из тех, кто выбирает сети,
Когда идет бессмертье косяком.

Арсений Тарковский (Жизнь, жизнь - I)

Да, я знаю, знаю, кто я:
Я, как пламя, чужд покоя,
Жгу, сгорая и спеша.

Охвачу - сверканье чуда,
Отпущу - и пепла груда.
Пламя - вот моя душа.

Фридрих Ницше

Мне нравится иронический человек.
Он, в сущности, - героический человек.
Мне нравится иронический его взгляд
на вещи, которые вас, извините, злят.

Но зря, если он представится вам шутом.
Ирония - она служит ему щитом.
И можно себе представить, как этот щит
шатается под ударами и трещит.

Юрий Левитанский

Панорама толпы, которую рвет
(Сумерки на Кони-Айленд)

Впереди шла жирная женщина,
на ходу вырывая корни и топча размокшие
бубны,
шла - и толстые губы
выворачивали наизнанку издохших медуз.
Жирная ведьма, врагиня луны,
шла по вымершим этажам
и кидалась в углы,
чтобы выплюнуть маленький череп голубки,
и клубила угар над банкетами гиблых времен,
и звала к себе сдобного беса
с небесных задворков,
и цедила тоску фонарей в центрифугу метро.
Это трупы, я знаю, трупы
и останки слезящихся кухонь, в песок зарытых,
мертвецы, и фазаны, и яблоки канувших лет -
они-то и хлынули горлом.

Уже замаячили гулкие джунгли рвоты,
пустотелые женщины с тающим воском детей
у закисших деревьев, среди суматошной
прислуги
и соленых тарелок под арфой слюны.
Не поможет, малыш. Извергайся.
Ничто не поможет,
ибо это не рвота гусара на груди проститутки,
не отрыжка кота, невзначай проглотившего
жабу.
Нет. Это трупы скребут земляными руками
кремневую дверь, за которой гниют десерты.

Жирная женщина шла впереди,
и шли с нею люди пивных, кораблей и бульваров.
Тошнота деликатно тряхнула свой бубен
над девичьей стайкой, молившей луну о защите.
О, боже, как тошно!
Зрачки у меня не мои,
взгляд раздет догола алкоголем
и дрожит на ветру, провожая невидимый флот
с анемоновой пристани.
Я защищаюсь зрачками,
налитыми черной водою, куда не заглянет заря, -
я, безрукий поэт, погребенный
под толпою, которую рвет,
я, молящий о верном коне,
чтоб содрать этот липкий лишайник.

Но жирная женщина все еще шла впереди,
и люди искали аптеки
с настоем тропической горечи.
Лишь тогда, когда подняли флаг и забегали
первые псы,
город хлынул к портовой ограде.

Фредерико Гарсия Лорка
Перевод А, Гелескула