Солипсизм

говорит агрессивно и крайне самоуверенно, размахивая при этом руками

Когда меня нет,
выключен свет.

Письменный стол,
окна и двери,
пол, потолок,
люди и звери,
суша и море,
дома, корабли —
все исчезает,
чёрт побери!

Когда меня нет,
то нет ничего.
Как доказать?
Проще всего:
я возвратился —
и свет.. включился.

Письменный стол,
окна и двери,
пол, потолок,
люди и звери,
суша и море,
дома, корабли —
все появилось,
чёрт побери!

Ж. Тардье

Закон чего? — закона нет,
Есть бездна пустоты.
И в бездну жадно смотришь ты...

Пустынный воздух глух и нем.
За мраком — мрак иль свет?..
И человек кричит: зачем?
И ночь молчит в ответ.

Владимир Гиппиус

Крымский полдень

Черешни, осы - на лотках;
И, точно отсвет моря синий,
На знойно-каменных стенах
Горят, горят глаза глициний.

Белы до боли облака,
Ручей звездой в овраге высох,
И, как на бархате мука,
Седеет пыль на кипарисах.

Владимир Набоков

...десяток приемов не исчерпывают поэтики. А два приема могут, конечно, помочь сымитировать интонацию, но не более того. К тому же убедительная и навязчивая интонация – крупная личная заслуга перед собой в литературе, но не самое великое достижение сочинителя, и даже горделивая собственная манера письма не гарантирует технического совершенства. Решая сколько-нибудь серьезные проблемы, на одной интонации не выедешь. Размещение контрапунктов (надеюсь, никто не упадет в обморок, открыв для себя, что нечто подобное, оказывается, существует в тексте), построение коды стиха, отношение масс внутри текста, в том числе массы смысловой и звуковой – вот те вещи, которые профи должен рефлекторно понимать и уметь выделить в чужом тексте, но в первую очередь реализовывать в тексте своем. Все это надо не просто выучить, но довести до автоматизма, как любой способный к импровизации джазовый музыкант сначала осваивает до автоматизма механику игры на инструменте, а потом начинает импровизировать и тащиться от собственной гениальности & виртуозности. А подлинная виртуозность – это тоже не цирковой утренник, это возможность реализации гениальности, ее посадочная площадка. Или, наоборот – продолжая цирковую ассоциацию – возможность работать без сетки.

Михаил Генделев (из интервью)

Забыли о свете
вечерних окон,
задули теплый рыжий очаг,
как крысы, уходят
глубоко–глубоко
в недра земли и там молчат.
А над землею
голодный скрежет
железных крыл,
железных зубов
и визг пилы: не смолкая, режет
доски железные для гробов.
Но всё слышнее,
как плачут дети,
ширится ночь, растут пустыри,
и только вдали на востоке светит
узенькая полоска зари.
И силуэтом на той полоске
круглая, выгнутая земля,
хата, и тоненькая березка,
и меченосные стены Кремля.

Ольга Берггольц (из "Европа. Война 1940 года", 1.)

Она не знает, что он считает себя богом

Он Бог
Джон Резин Бог
Он стоит у окна улыбаясь
Видит проходящее чадо
‘Я Бог!’ кричит. Он знает

Жена колотит ему по плечу
‘Джон ребенок болен умрёт
Жар все сильней. Найди доктора.’

Джон Резин стоит как будто он мёртв
здоровьем и свежестью жизни
оттенёнными его мёртвостью
Он стоит человек оглушённый осознанием
что он Бог. Он Бог!

Жена умоляет кричит топает по полу
бьёт кулаками об стену
"Джон ребенок умрёт!"

Грегори Корсо
Перевод А. Платонова

Рот девушки, долго лежавшей в осоке,
был обгрызан.
Когда вскрыли грудь,
пищевод оказался дырявым.
Под диафрагмой
натолкнулись на выводок крыс.
Одна из сестричек успела уже умереть.
Другие кормились почками и печенкой,
пили холодную кровь,
провели здесь счастливое детство.
Счастливой и быстрой
и смерть их была:
их бросили в воду.
Как малютки визжали!

Готфрид Бенн

НОЖ продолжает радовать меня интересными статьями. Во-первых я люблю всю эту серебряновековую движуху. Во-вторых люблю про вещества в культуре читать. В общем ножу очередной респектос.

https://knife.media/writers-addicts/

Я буду искать —
Кого люблю —
В закоулках Вселенной,
В черных дырах ее,
В космоса гриве нетленной,
В бороде у Бога,
В зачарованном этом лесу волос.
За вьющейся белой колонной
Волосинки
Найду
Кого я люблю,
Когда я умру —
В раю ли, в аду.
Если и память сгубят
И потеряю себя.
Даже звездная пыль
Рыщет в потемках, любя.
А если найти невозможно —
Повисну,
Руки раскинув крестом,
Где-нибудь под Южным Крестом,
И огонь изрыгну
Как дракон.
И все, все, все
Уничтожу.

Елена Шварц

Голубая душа луча
Научила меня молчать.
Слышу сонный напев ключа,
Спит мой садик, в лучах шепча.

Замолчал я, в песок ушел,
Лег на травку, как мягкий вол,
Надо мной жасмин расцвел,
Золотое успенье пчел.

Я спокоен, я сплю в веках,
Призрак мысли, что был в бегах,
Днесь лежит у меня в ногах,
Глажу я своего врага.

Я покорен, я пуст, я прост,
Я лучи отстраняю звезд,
Надо мною качанье роз,
Отдаленное пенье гроз.

Все прошло, все вернулось вновь,
Сплю в святом, в золотом, в пустом.
Боже мой! Пронеси любовь,
Над жасминным моим кустом.

Пусть минуют меня огни,
Пусть мой ангел в слезах заснет.
Все простилось за детства дни
Мне на целую жизнь вперед.

Поплавский Борис

24 октября – день рождения русского писателя Венедикта Васильевича Ерофеева
1938-1990

за пределами комнаты черный космос
грани сна-реальности нивелирует
так орфей в делирии
милую потерял,
а до этого травы вплетал ей в косы

осень - кот, ощерился, дрожит усами
принимаю таблетки, пишу отчеты
есть ли льготы
для нищих в этом году?
я в порядке, я ок - отвечаю маме.

мятный пар, кофеин и всегда в онлайне
двадцать третий этап исходит
я в порядке, я ок -
шелестят мотыльки
из разорванной кашлем гортани

Круговорот

Небо сходит с высоты
Брат свинарь кровопускатель
Твои свиньи в благодати
Ослепительно чисты

Дух нисходит на навоз
Словно ветр из мест безвестных
Где кочны на грядках тесных
Новых ждут метаморфоз

Под землею в царстве мглы
Так смиренно прах во прахе
Успокоились монахи
И ничтожны и светлы

В разложении секрет
Планетарной оболочки
В нем материя упрочит
Снов изжитых тленный след

Сверхпространство к нам грядет
Кто убогий тот и первый
У вдовицы в лоне лед
Благодать царит над стервой


Антонен Арто
Перевод М. Квятковской

Все спокойно раннею весною.
Высоко вдали труба дымит.
На мосту, над ручкою больною
Поезд убегающий шумит.

Пустыри молчат под солнцем бледным
Обогнув забор, трамвай уходит.
В высоте, блестя мотором медным,
В синеву аэроплан восходит.

Выйди в поле бедный горожанин.
Посиди в кафе у низкой дачи.
Насладись, как беглый каторжанин,
Нищетой своей и неудачей.

Пусть над домом ласточки несутся.
Слушай тишину, смежи ресницы.
Значит только нищие спасутся.
Значит только нищие и птицы.

Все как прежде. Чахнет воскресенье
Семафор качнулся на мосту.
В бледно-сером сумраке весеннем
Спит закат, поднявшись в чистоту.

Тише… скоро фонари зажгутся.
Дождь пойдет на темные дома.
И во тьме, где девушки смеются,
Жалобно зазвонит синема.

Все как прежде. Над пожарной частью
Всходят звезды в саване веков.
Спи душа, Тебе приснилось счастье,
Страшно жить проснувшимся от снов.

Поплавский Борис, 1931

Отвращение

Душа в приюте для глухонемых
Воспитывалась, но порок излечен;
Она идёт прощаясь с каждым встречным
Среди больничных корпусов прямых.

Сурово к незнакомому ребёнку
Мать повернула чёрные глаза
Когда усевшись на углу на конку
Они поехали с вещами на вокзал;

И сколько раз она с тех пор хотела
Вновь онеметь или оглохнуть вновь,
Когда стрела смертельная летела
Ей слишком хорошо понятных слов.

Или хотя бы поступить на службу
В сей вышеупомянутый приют,
Чтоб слов не слышать непристойных дружбы
И слов любви столь говорливой тут.

Поплавский Борис, 1923

Я слышал как спорили, где начинается круг
доктор наук и больной наук.
Больного потом выписали.
Так они и не выяснили.

Андрей Гоголев, "Евангелие от противного"

1924 г.

Явор к прохожему

Смотрите, виноград кругом меня как вьется!
Как любит мой полуистлевший пень!
Я некогда ему давал отрадну тень;
Завял... но виноград со мной не расстается.
Зевеса умоли,
Прохожий, если ты для дружества способен,
Чтоб друг твой моему был некогда подобен
И пепел твой любил, оставшись на земли.

К. Батюшков, вольный перевод стихотворения Антипатра Сидонского (II век до н. э.)

Сострадание (как омерзение при поносе) является чувством, которое вредит здоровью, чудовищная обязанность всякой падали, компрометирующей жизнь. Я провозглашаю противостояние всех космических сил этой гонорее гнилостного солнца, выпущенного заводами философской мысли, ожесточенную борьбу всеми средствами дадаистского отвращения.

Tristan Tzara. Manifeste Dada, 1918

Северовосток

Расплясались, разгулялись бесы
По России вдоль и поперек.
Рвет и крутит снежные завесы
Выстуженный северовосток.

Ветер обнаженных плоскогорий,
Ветер тундр, полесий и поморий,
Черный ветер ледяных равнин,
Ветер смут, побоищ и погромов,
Медных зорь, багровых окоемов,
Красных туч и пламенных годин.

Этот ветер был нам верным другом
На распутьях всех лихих дорог:
Сотни лет мы шли навстречу вьюгам
С юга вдаль - на северо-восток.
Войте, вейте, снежные стихии,
Заметая древние гроба:
В этом ветре вся судьба России -
Страшная безумная судьба.

В этом ветре гнет веков свинцовых:
Русь Малют, Иванов, Годуновых,
Хищников, опричников, стрельцов,
Свежевателей живого мяса,
Чертогона, вихря, свистопляса:
Быль царей и явь большевиков.

Что менялось? Знаки и возглавья.
Тот же ураган на всех путях:
В комиссарах - дурь самодержавья,
Взрывы революции в царях.
Вздеть на виску, выбить из подклетья,
И швырнуть вперед через столетья
Вопреки законам естества -
Тот же хмель и та же трын-трава.
Ныне ль, даве ль - всё одно и то же:
Волчьи морды, машкеры и рожи,
Спертый дух и одичалый мозг,
Сыск и кухня Тайных Канцелярий,
Пьяный гик осатанелых тварей,
Жгучий свист шпицрутенов и розг,
Дикий сон военных поселений,
Фаланстер, парадов и равнений,
Павлов, Аракчеевых, Петров,
Жутких Гатчин, страшных Петербургов,
Замыслы неистовых хирургов
И размах заплечных мастеров.

Сотни лет тупых и зверских пыток,
И еще не весь развернут свиток
И не замкнут список палачей,
Бред Разведок, ужас Чрезвычаек -
Ни Москва, ни Астрахань, ни Яик
Не видали времени горчей.

Бей в лицо и режь нам грудь ножами,
Жги войной, усобьем, мятежами -
Сотни лет навстречу всем ветрам
Мы идем по ледяным пустыням -
Не дойдем и в снежной вьюге сгинем
Иль найдем поруганный наш храм, -

Нам ли весить замысел Господний?
Всё поймем, всё вынесем, любя, -
Жгучий ветр полярной преисподней,
Божий Бич! приветствую тебя.

Максимилиан Волошин, 1920