У соседа моего умерла многоквартирная родственница и он все продолжает распоряжаться наследством.

Правильно пользоваться материальными благами, на самом деле, сложная наука.
Как сейчас помню, в кризис 2008 открыл я статью в журнале Сноб. А там специальный экономист советует населению - каким образом нужно сохранить и приумножить свои накопления.
Следует разделить деньги на несколько частей, - наставляет он.
На одну - покупаете квартиры где-нибудь в центре москвы: тверская, газетный, да боже - сойдет даже захолустье навроде пятницкой.
Другую часть - вкладываете во все популярные валюты, доллары там, евро. Йены
С третьей - закупаетесь земельными угодьями в заграницах, несколько сот гектар на побережьях испании, франции и португалии, будут в самый раз.
Ну а оставшееся уже можно смело тратить в яхты. бентли, золото, бриллианты и прочие бытовые мелочи навроде тушенки с патронами.
Главное, пишет он, никаких предметов роскоши, только самое необходимое и ликвидное.

Я тогда как раз жил без фарта и мучительно размышлял, что же сделать с собственными накоплениями - пойти купить на них пачку сигарет? - так покуришь, захочется жрать. Купить еды, пожрешь - одолеет эх бы покурить.
Но после прочтения - все стало ясно. Надо покупать билет на электричку во все деньги и ехать убивать экономистов, - этого хотелось значительно больше, нежели есть или курить.

Тем не менее, смысл статьи был понятен и даже в чем-то разумен.
Вот и сосед не стал складывать все яйца в одну корзину:
часть денег у него уходит на пропой, часть - на шлюх, часть на откуп от ментов и адвокатов.
Ни копеечки не пропадет, потому что, если всю эту недвижимость, яхты, как и деньги, можно легко профукать, то цирроз, спид, всякие там уголовные дела и прочие приятные воспоминания останутся с тобой навсегда.

Так вот, забегает ко мне сосед. И прямо с порога ангажирует ажитацию, - вот тебе, на ключ - присмотри за кошкой. Я - в Казань.
- Не вопрос, - говорю. - Смотреть за кошками, это я уже люблю шесть лет, как разжился своей - а что мне еще остается, кроме как любить?
- А ты не спросишь даже, зачем мне туда? С девчонкой познакомился. Сидел вконтакте. Вижу там одну, ух! Сиськи, но все духовно - сама в марле там или тюли, соски изолентой замотаны. Ну, думаю, мне такую надо, добьюсь! Лайкнул одну фотку - молчит. Лайкнул еще две - полный игнор, будто зря расстарался! Пишу, - дай телегу!
- А она мне, - может тебе сразу номер карты дать? И - кидает цифры… Скинул ей пятнаху. И тут она как мои фотки посмотрела! Посты почитала! О, говорит, да вы красавец и гений. Давно мечтала именно конкретно о таком. Приезжай, а, ты с москвы? Тогда - прилетай.
В общем, в три ночи рейс. Как раз, допью и полечу.
- Отличный, - говорю соседу, - план. Надежный, как швейцарские часы. Впрочем, к чорту постиронию. Быть может есть резон сократить басню? Давай я тебе прямо здесь проломлю жбан и разую по полной, и летать за этим счастьем никуда не надо. Понимаю, без тюли и изоленты оно не так пикантно, кураж не тот. Нет, ну ты серьезно такой тупорез, засветить бабло не пойми кому и мчать туда? Пшел спать, Ромео в себя уверивший. Одыбаешь, стрезву повторишься, благословлю: лети.

Следующим днем, как и заведено в демократических правовых государствах барачно-лагерного типа, ситуацию вынесли на суд общественности.
Собрались с утра до вечера всем кварталом, обсуждать, - правильно я его не пустил или нет?
Мнения разделились.
Одни сказали, да блин. Пусть бы уже. Грохнули бы его там и слава богу, сил пить на халяву уже больше нет. Да и на работу бы пора сходить.

Другие тоже встревожились, но в ином совершенно ключе, - мол, это. Надо бы к дорогому нашему спонсору приладить соглядатая на постой, - так ведь и правда однажды улетит. На что тогда пить, да и когда - придется же на работу ходить?!

И только одна безымянная обрюзгшая девочка лет сорока, мечтательно сказала, - ну и зачем не пустили? А вдруг это любовь?!
Но тут же застеснялась, почесала наливавшийся чорным синячище под глазом и, чтоб скрыть смущение, махом залудила полный стакан.
Очень потому что, слишком это все бывает неловко, трепетно и ранимо, если когда оно бывает про любовь.

Я знаю двести шестьдесят восемь поводов впасть в кататоническую депрессию. Лучший из них - отсутствие всякого повода: для этого дела вообще ничего такого не нужно, - однажды что-то внутри тебя выключается и у внутреннего гамлета не остается пронзительных вопросов, - жить там, положим, или - ну его к чорту.
Да какая кому разница, а.
Да - никакой; никому.

Известных мне методов исцеления существует значительно меньше.
Однажды, не желая участвовать в некоторых интересных событиях, я оказался в заброшенном лесничестве.
Зима. Крестьянин, торжествуя, вымер. На сотни километров окрест - ни души.
- Вот печка, - сказал мне хозяин избушки. – В сарае - дрова. В подполе - крупы, тушняк. Мы поехали. Справишься?
- А-то! – ответил я и начал справляться.
В первую же ночь со всех сторон повалил глухой снег и тщета всего сущего.К утру экзистенциальный вакуум застил белый свет, а дверь избушки не открылась из-за сугроба.
- Да ебись оно все шопенгауэром, - подумал я, и лег, чтоб больше никогда не встать.
Снегопад закончился, небо - прояснилось. В доме стремительно холодало.
Через двенадцать дней меня обнаружили без малейших признаков душевного недомогания.
- Ну и как? – спросил хозяин избушки.
- Да отлично, - говорю. - Это просто нон-стоп торжества воли к жизни какой-то. Наколол дров – затопил печь. Лег. Замерз. Встал. Наколол дров – затопил печь, лег. Замерз. Встал…
- А заслонку в печи закрывать не пробовал? Все тепло в трубу. Ты же тупо топил улицу, – сказал он.
И зачем-то принялся прятать топор.

Следующим разом целебного топора под рукой не оказалось.
Городская квартира располагала к комфортной погибели, я перестал есть, пить, спать и догадываться, будто бы что-то идет не так.
Пришлось воспользоваться принудительными услугами традиционной медицины на пятьдесят дней стационара.

Наука свершила чудо: по выписке из дурдома я порхал, что твоя чугунная ванна, не умел открывать замки ключами, звонить по телефону, завязывать шнурки и свершать другие, такие же невообразимо сложные, вычурные и напрасные действия.
И наверняка бы пропал, пропал навсегда совсем, но ушел в запой на полгода, где перестал пить волшебные таблетки и почти окончательно исцелился от этого своего исцеления.

Так вот. Послушайте, дорогие мои воображаемые депрессивные друзья: сейчас вам будет откровение от коллеги со стажем более двадцати лет
Эта никчемная и безрадостная жизнь невероятно прекрасна и удивительна; больше удивительна, конечно, чем прекрасна и нахуй бы такие удивления кому сдались, но, все же.
Все обстоит именно так.

Иногда (на самом деле – частенько, не реже пары раз в месяц) я ору на свою кошку и очень через то страдаю.
Казалось бы, в чем проблема, - возьми, да не ори. Медленно, спокойным ласковым голосом, будто ты уговариваешь жаждущего крови маньяка с топором в руках никого не убивать, а то и – любимую женщину не тащить тебя по магазинам, объясни: так, мол и так. Знаешь что. Во-первых, я тебя очень сильно люблю. Во-вторых, ты самая красивая и умная в мире.  В-третьих, послушай. Мне кажется, например,  пытаться опрокинуть на себя кипящую кастрюлю – это не самая лучшая идея. Давай спокойно присядем и попробуем подумать, - а нужно ли этим заниматься? Стоит ли предполагаемый результат затраченных на него времени и сил?

Но, тонкая душевная организация с живым воображением – те еще успокоители.  Придуманная картинка ошпаренного котика пробуждает не самые тихие, нежные и литературные слова.
Я– кричу, и мой голос дикий - это медь ударяет в медь.
И котик-Вытя ведет себя так, будто бы знает, что такое физическое наказание. Словно гуглила, гуглила и наткнулась на лучшую подборку расправ от наркокартелей латинской америки и приняла это все на свой кошачий счет.
Аэродинамичный прижим ушей. Прыжок, еще прыжок, пластунская иноходь: самое забитое в мире животное надежно спасено диваном.

А следом приходит гребаный стыд, - да как же я мог. На котика. На маленького. Орать. О, боги, боги. Лучше бы мне никогда не появляться в ее жизни. Зачем, за что ей такие мучения? Если бы она знала, что так будет – наверняка бы не пришла бы жить ко мне, но осталась счастливо погибать на улице от голода и холода.

Как-то раз я опять заорал на кошечку.
Кошечка повернулась ко мне. Кошечка зевнула во всю пасть. Кошечка неспешно вынула лапы из моей тарелки с едой и вальяжно спустилась со стола.
- Так вот оно что, - задумался я. – Это же значит... Стоп, а что если перевести этот язык презрительных жестов и мимики на человеческий и женский:
Да-да. Ой, как мне сейчас стало страшно. Ты такой большой и грозный, явно тут самый главный. Так что, пока я в смертельном ужасе, иди и вымой мне лоток. Сходи за кормом, помнишь, в соседней деревне тебе обещали парного мяса? А еще - не забудь съездить в калужскую область на птицеферму за перьями: эти все истрепались, мне совершенно не с чем играть.
Что? Нет, ну а как ты думал, быть самым страшным и главным – это очень тяжелый и ответственный труд.

И пока я обзывал ее манипулятором, абъюзером и прочими семейными словами, кошечка, с сомнением осмотрев щель между диваном и полом, подошла ко мне и залезла на руки.
И все стало на свои места, в том числе, исчезли все нелепые ошибки перевода:
Господи, да что же он так орет. Ему же нельзя нервничать. Вон, весь покраснел, того и гляди – кондратий хватит. Ладно, так и быть – раз хочется – будет ему мой лучший смертельный испуг, полезу под диван. Да, лень. Да – сложно. Унизительно, о, да! Но, мы в ответе за тех, кого приручили. А эта глупая большая кошка, как ни крути, все же - мой человек.

#Выть

Кто тут не хочет обниматься и плакать? / А ты, вот ты, да, лайкнул котика?!

патриотическая любовная трагедия об трех частях.
(сценарий)

Наше время.
Действующие лица:
М. - Бесперспективный немолодой сельский житель. Возраст - 45 лет.
Ж. - Юная гражданка мира. Возраст - слегка за 30, 45 лет.

Часть первая.

Голоса в темноте.

Ж. (оживленно) - и как прошла твоя неделя?
М. (устало) - Ну.. Эээээ. Я. Чистил. Снег.
Ж. (с недоумением) Снег? Ах да... Я еще припоминаю что-то такое. Ты же в россии. В этой стране всегда снег и всегда холод... Эти перекошенные, застывшие в тупых и злобных гримасах лица... Нет солнца...Нет улыбок...
Господи, как это все тяжело вспоминать. Как невозможно забыть. Все было будто вчера, хотя, я вырвалась из этого ада позавчера и сразу давно перестала мыслить вашим рабским мышлением! То ли дело у нас. Цивилизованное человечество. Сокровищницы  культуры: Макдоналдс! Оксимирон! Монеточка!
  Ах, Европа! Пари! Душанбе! Бишкек!
Эй, что это за звук! Храп?! Ты что, уснул?!!!
М. (с запинкой, зевая) А? Что? Да, бишкек - это да. Лувр там, эрмитаж, сады семирамиды. И снега нет.
Ж. (с легким раздражением). Что ты заладил, снег, снег. Ты можешь говорить о чем-то другом? Например, что делал сегодня?
М. (неуверенно) Ну, я проснулся. И пошел чистить снег.
Ж (нетерпеливо) И?!
М (растерянно) Расчистил выезд из гаража, завел  машину. Проехал почти половину села, а там, у поворота на кладбише, такой ветер с поля, намело сугробов. Пришлось вылезать, доставать лопату и...
Ж. (с нескрываемым раздражением) Ну, а дальше, дальше?!
М. Дальше я поехал на работу. И приехал на работу.
Ж. (гневно) А на работе?!
М (счастливым, замирающим шепотом) А на работе не надо было чистить снег!

Часть вторая.

Свет.

Загорается пыльная, болтающаяся на проводе лампочка. Она раскачивается из стороны в сторону, ее тусклый свет попеременно выхватывает из темноты заиндевевшие стены сеней. Немолодой мужчина бессмысленно смотрит в мобильный телефон. Слышны короткие гудки.
Простое бесперспективное сельское лицо мужчины искажено отрицанием. Гневом. Торгом. Смирением.
Полностью исчезнув во тьме, через некоторое время он появляется с лопатой и мрачной решимостью.
Мужчина с силой распахивает дверь на улицу.

Часть третья.

Снег

Падает снег.

Важнейшим из искусств для нас является отнюдь не кино, а искусство чаепития. Кино, что кино? Одни, которые жизни не видели, снимают его для того, чтоб показывать - как оно в жизни бывает - другим.
Эка важность его не смотреть.
А вот если с утра не жахнуть чашку-другую чая, то не проснувшись можно такого наворотить.

Один мой знакомый буддист употреблял исключительно прессованный пуэр. Расставит, бывало, кругом чашки, блюдца, чайнички, ситечки, развесит каких-то плакатов с иероглифами, достанет плитку пуэра с ножом, молоток, бензопилу и давай его кромсать пока не порежется или не отшибет палец.
Ну и возьмет с расстройства из холодильника бутылку водки, выпьет и идет рассказывать девицам, что миром правит Любовь и давай на них жениться. А по утру проснется больной головой, - жизнь, говорит им, как учил Будда, есть страдание. Единственный способ избежать страданий - не иметь эмоциональных привязок к земному. Стало быть, пока не привязались - прости, родная, прощай.
А чаю так и не попили.
Да и разве это важно, в правильном чаепитии, говорил он, главное – что? Церемония.

С женщинами чай пить вообще опасно, - рассказывал другой мой знакомый, убежденный холостяк.
– Только войдешь во вкус, и вдруг, хлоп, всюду свет, люди обнимают, поздравляют и на ухо кто-то шипит: теперь можешь называть меня просто – мама.
- Принимая гостью, - говорил он, - нужно помнить, что есть верная чайная примета: если между первой и второй чашкой в ванной появляется чужая зубная щетка – быть беде.
Всегда он строго за этим следил: бывало, нальет чаю и бегом в ванную, вернется, в глазах тоска смертная и горечь обид, а в руках незнакомая зубная щетка, - Ах так?!, - кричит, - Захомутать вздумала?! Вон, пшла вон!
И чашку с чаем в окно – хлобысь. Очень безобразные сцены получались, особенно если товарищ забывался, что сам в гостях.
Но сейчас ничего, приутих. И если когда по привычке рванет среди ночи в ванную с проверкой, то, - Семен, - слышится строгий окрик. – Нет там щетки, успокойся. Спи, деток разбудишь.
И он, облегченно вздохнув, засыпает. И жена его засыпает – подумаешь, приходится ей пятый год зубную щетку на кухне прятать, да и что с того?

Но это все какая-то чуждая лично мне лирика. Вот у нас большим знатоком чайных дел был старенький бывалый человек Костыль. Он сетовал: мол, вы, чтоб вам всю жизнь маникюрной пилочкой долбить вечную мерзлоту и бриться битым стеклом, преступно переводите ценный продукт.
- Чай, говорил он, придуман не для всяких там развлечений, а чтоб сварил с него чифирь, выпил два глотка, заиндевевшим на лету плевком сшиб вертухая с вышки, покусал пять овчарок, перепрыгнул запретку и бегом по тайге, домой, десять тыщ километров.
И добежал, но не лег спать, и не помер от болезни и простуд, а тут же зубы шифером и вперед на разгуляй.
- А вы что ? А богатыри - не вы. Выпьете чая и, ах, зеваете, пойду-ка я спать.

Чаем его снабжал Костыль-младший, охранник и человек. У них на фасовочной фабрике этого чая было ну просто завались. Такого, с несчастным очень на коробке слоном, который после первого же глотка начинал виновато бубнить, - а что слоны, слоны тут ни при чем, это люди делают такую дрянь.
- Все, братишки, кончилась халява, - однажды загрустил младший. – Камеры поставили, следят, сволочи, все пишут.
Но коробки с чаем таскать домой не перестал..
- А как же слежка?- удивлялись мы. - А?
- Смешно получилось, какой-то негодяй на второй же день украл все камеры, - ответил тот.
Посидел, покурил, глотнул костылевского варева и, уже уходя, спросил: слушайте, а никому случайно камеры не нужны?

- Костыль, а почему ты вот эту дрянь пьешь? - пытал я старшего. – Ты ж не бедный. Чего бы не купить хороший какой-то чай?
- От этого дорогой пахнет, - отмалчивался, но однажды принялся рассказывать он. – В поездах обычно такой был. Сейчас пьешь, и кажется будто бы все едешь: кажется, что последний твой поезд еще не ушел, и дороге нет, и не будет конца.
Он рассказывал, и рассказывал, а ложка билась о края стакана и звенела в такт его трясущимся рукам, совсем так, как это бывает в поездах.

Но вообще, конечно, очень приятно просыпаться не от каких-то там глупостей, навроде того, что ты – выспался. А потому, что тебе пихают лапы в лицо с укоризненным, - эй, ну ты чего?! У нас с тобой столько дел, столько дел. Пора есть, бегать, играть. Нам с тобой одна забота на века: опрокинуть этот дом во мрак и ужас. Ты пойми, все вокруг само себя не сломает и не сокрушит.
Да и я, откровенно говоря, привык. Единственное, что еще, бывает, раздражает – Вытя, несмотря на то, что она горделивая фифа и неприступная цаца, очень компанейская девочка и верный донельзя помощник.
Чем ни займись – она тут как тут, лезет под руки, под ноги, а как же, разве можно оставить этих людей без присмотра?

Помню, однажды, в самом начале ее заселения, я безответственно решил принять ванну и профукал момент, когда Вытя ринулась разбираться, что же там делают без нее?
А я же такой. Типа, из девяностых. Видал виды и вообще знаю, что такое настоящая боль, а потому - невозмутим и непробиваем, никем и ничем.
Но оказаться в одной ванной с паникующим котиком, которому срочно надо из нее выскочить, пять звезд–очень рекомендую. Освежает и дает возможность иначе взглянуть на этот лучший из миров мир.

Но я был бы не я, если бы не нашел способ противодействия.
Всего-то навсего надо взять Вытеньку на руки, сказать, - господи, идиотская ты моя дурында. Знала бы ты, как я тебя сильно люблю, - и чмокнуть ее несколько раз в холодный мокрый нос.
Все, несколько часов кряду можно спокойно заниматься любыми делами: Вытенька убегает ныкаться по своим тайным норам.
Что ничуть неудивительно: помимо физического уничтожения, единственный верный способ избавиться от человека – это дать ему знать, как сильно ты его любишь.
Работает всегда, даже если этот человек – внезапно – женщина.
Или, даже, дурацкий помойный кот.
#Выть

Магазин "крепеж" - издевательство для людей бесконечно одиноких. Бог с ним, с разнузданным буйством ассортимента анкеров и дюбелей. Гайки, болты - вот где рыдаешь от единоначалия Инь и Янь, гармонии и союзности. Все по резьбе, сплошное тычинка к пестику. Они натурально друг другу подходят.
Тамошний по-возрастному лысый продавец крепежа уныл и безнадежен, что твое понедельничное утро.
Мы с ним как-то разболтались, - простите, - говорю ему я, - а вот вы же "Крепеж". Так нет ли у вас каких-нибудь духовных скреп?
- Раньше я работал управляющим гостиницей, - отвечает он. -Очень хорошо зарабатывал. Имел одышку, хроническую язву, геморрой - и это, заметь, были три совершенно разные женщины. Потом сменился собственник, меня уволили, и я занялся продажей-обслуживанием аквариумов. Там я работал с рыбками, так это было очень счастливое время. Их кормишь, а они молчат. Их не кормишь, а они молчат. Дохнут - и то - молча. И ни одной, представь себе, ни одной идиотской шутки про духовные скрепы.

Отличное, в общем, место и разговоры интересные.
Вот и в пятницу снова пошел туда, а там уже скопилась уйма народа. Будто бы все спохватились,- завтра же – суббота! Утро! Люди будут спать! Дайте скорее сверел, молотков, перфораторов, пошумим, глядь.
Толпимся серой пролетарской биомассой мужичков. И вдруг заходит, я даже не знаю, как объяснять.
Ну вот когда женщина одевается словно не для того, чтоб казаться одетой.
И соображения терморегуляции у нее - явно не в приоритете.
Когда смотришь на такую и думаешь: инфраструктура. Ирригация. Эмиссия.
Бомболейло, твоюжмать!
Потому что, если думать что-то осмысленное и связное, то сразу получится мыслепреступление и мужской свинячий шовинизм.

Все сразу стали вежливые и культурные, перестали сморкаться друг другу в спины и пихаться за место в очереди.
Пропустили ее к кассе.
И она, таким низким-низким хрипловатым голосом, говорит, - Мусчина! Мне срочно нужна ваша помощь. И - бондаж!.
По напрягшимся лицам и хрусту распрямившихся спин я сразу догадался, что интимное просвещение в регионе находится на высочайшем уровне - ура, быть беде!
Но продавец резко овладел ситуацией и собой.
- Что, простите, что-что? – ответил он, вытирая лысину огромным разводным ключом.
- Бондаж. Ну, чтоб можно было зафиксировать... Как бы – утянуть...
- Зачем?! Кого?!
- Трубу... Ну, отопление. В нем, вроде бы, какие-то трубы... Муж сказал...

Помещение магазина заполнилось отвратительными звуками опадающих позвонков и мышц, а протертый насухо продавец уверенно погрязал в словах : дюйм, три четверти дюйма, сантехнический хомут.

Будучи не в силах вместить всеобщий упадок энтузиазма, я нерешительно потоптался на месте, будто прощаясь с осколками тревожных предчувствий и напрасных надежд.
И вышел под снег.

Многие иногда поднимают вой о родителях. Мол, как же так – я уже весь из себя такой взрослый, а они все меня третируют. Дают советы. Ругают, учат жить.

А я вот в детстве читал, например,  Лондона- Джека.
И у него там был такой примерно рассказ: в китае жил один китаец. Жил хреново, с детства зарабатывая бурлаческим трудом, перетаскивая лодки с грузами на мелководье.
Платили – слезы: полмиски риса в день, чтоб не сдох от голода, и мешок риса в год, типа – зарплата.
А китаец этот был абсолютный раб и ватник. Вместо того, чтоб выдумать интернет и потребовать в нем немедленной отставки путина и  пожаловаться в европейские суды на нарушение прав человека, он не пропивал, как все, свой ежегодный мешок, но выгодно менял на какую-то другую хрень: пахал не только днями, но и ночами, и  через пятнадцать лет сумел сколотить состояние в тридцать долларов. И стал младшим партнером в универсаме размером метр на полтора. Благо универсам как раз нуждался в срочных инвестициях, так как был современной динамичной компанией и собирался расширять деятельность еще сантиметров на двадцать пять.
Проработав там десять лет, китаец продал свою долю компаньону, свалил в америку, где развернулся уже по полной, открыв, сначала, мелкую лавчонку, а потом уже громадный магазин.
Естественно- совершенно случайно, к моменту богачества,  в рассказе и жизни китайца появляется любящая его американская женщина. Такая, безутешная вдова, -мол, давайте же скорее  жениться, короче- утешайте меня.
- Не, - говорит китаец. – Это все, конечно, свежо и дико любопытно. Но у меня в китае старушка- мать, стоит, плачет у окна, живет там в нищете, надо перевозить ее сюда.
Вот перевезу ее – подобьем бабки, если останется с чего гужевать – все будет. Цыгане, медведи, тройка с бубенцами –сыграем свадебку не хуже, чем у людей.
А перевезенная старушка- мать оказалась женщиной весьма неравнодушной.
- Знаешь что, сынок, - сказала она, - твои женитьбы – это все здорово, великолепно.
Но, мы – китайцы. У нас есть древние китайские традиции и их следует неукоснительно чтить. И согласно этих традиций баба твоя никуда не годится, потому что – во-первых – будущая жена должна быть девственницей, во-вторых – китаянкой, а в третьих – этой накрашенной сучки здесь вообще не должно быть.
Ну и, такая, хвать привезенную с собой бамбуковую палку, да давай его лупить, чтоб до него дошло.
А тот стоит – улыбается.
- Вот ты, - кричит мать, - какой у меня гад! С детства я тебя луплю-луплю, уже и руки отваливаются, а ты, скотина неблагодарная, хоть бы разок заплакал! Совсем не уважаешь мое воспитание и мой труд!
Так и пошло: раз в неделю мать устраивала китайцу воспитательный процесс, а несостоявшаяся жена приходила будто случайно в магазин, чтоб обидно там смеяться – мол, ах ты, дурачина, простофиля. Надо было тебе тащить через тыщи верст мать, будто я, прогрессивная американская женщина, не понимаю за всякий там бдсм.
И вот однажды, когда мать лупцевала китайца в очередной раз, тот возьми и заплачь.
У матери – шок, бросила палку и убежала куда-то, а американская баба спрашивает, - слушай, ты чего это вдруг в слезы?
- Нет времени объяснять,- отвечает он, утирая сопли и слюни. - Потом, все потом.

Где-то через полгода, когда китайская мать отошла в мир иной, лежат они, значит, с этой американской бабой в уже супружеской постели.
- А хочешь, - спрашивает китаец, - я расскажу, почему тогда заплакал?
- Да-да, милый. Конечно – конечно, - рассеяно отвечает та, не отрываясь от бухгалтерских магазинных документов. - Меня вообще дико интересует твой богатый внутренний мир, особенно - та хрень, которую ты сейчас собрался мне зачем-то рассказать.
- Так вот, - продолжает китаец, понимаешь, когда она лупила меня в тот раз, я почувствовал – что удары ее очень слабы. И понял, что скоро ей придет каюк. И потому заплакал.

Так что, дорогие мои угнетенные, засоветованные и умученные родителями люди, я действительно не понимаю, чего вы не радуетесь.
Ведь если родители угнетают, шпыняют, советуют и мучают – стало быть, у них еще есть на это силы.
А значит – они еще поживут.

Днями шел куда-то там по городу.
Ну, иду себе: грязища под ногами хлюпает. Серые грязные сугробы. Небо цвета лежалой булки. Сальные, обрюзгшие от влажности и жильцов хрущебы и сталинки.
Зима, бесконечная, безнадежная наша зима.

И вдруг – чу: возле придомового электрощита стоит нетвердый такой мужик.
И, как бы, это самое – пользует свои естественные мочеполовые способности прямо на него.
Я говорю ему, - слышь, дядь, ты – это. Хер бы, допустим, с культурой гигиены и быта. И со многими иными наносными социальными излишествами – тоже.
Но тебя же, дебила, натурально убьет.
А он поворачивает блаженное лицо и отвечает, - пЕрежили зиму так-то. дОжили до весны.
И тут же, средь внезапно разбежавшихся туч, включилось настолько по-весеннему злое и колючее солнце, что сразу стало ясно: да, пережили. Да -дожили.
И пускай не все. И пусть иные - совершенно напрасно, и многие об этом еще не раз пожалеют, но.
Дожили же.

Значит, теперь опять вообще никогда не умрем.

Традиционное, поздравительное.

Одним весенним днем беззаботной моей юности ко мне заявился старый мой товарищ.
- Скажи мне, друг мой, - озабоченно говорит он. – Доводилось ли тебе когда-нибудь испытывать зубную боль в сердце?
- Вообще-то у меня неплохая наследственность и железная хватка кальция в организме, - отвечаю я. - Так что, проблемы с зубами, сердцами и прочими частями тела мне пока неизвестны.
Хотя, если подумать, кажется, я понимаю, что ты имеешь ввиду: однажды на заправке какой-то тип съездил мне бейсбольной битой в челюсть. Судя по силе и точности удара, вряд ли этого человека взяли бы в лигу чемпионов, но, тем не менее...
- Не надо воспринимать все так буквально, - прерывает меня он. – Хорошо, попробуем зайти с другой стороны: слышал ли ты, что в Индии родился теленок с двумя сердцами? И эти органы извели его буквально в считанные дни, потому что каждое из них качало только для себя и про свое, отнимая соки жизни друг у друга, но, не успевая отдавать их чему-либо еще.

- Привычка выдерживать дистанцию между началом разговора и его сутью, безусловно, есть верный признак утонченной и благородной натуры, -говорю я. – Именно так мы обогащаемся культурным опытом и тренируем христианское искусство смирения с существованием других людей, но, хотелось бы узнать – о чем именно мы с тобой толкуем вот уже битых полчаса?

- На носу весенний праздник всех торговцев цветами и одиноких сирот мужеского пола, - говорит он. – А я к нему не готов. Тени двух единственно любимых женщины загромождают мне свет грядущего торжества. Но, я все придумал. Я иду к Юле, поздравляю ее, клянусь ей в вечном всем и тут под окнами раздается звук автомобильного сигнала.
- О, боги! Я узнаю этот звук из тысячи других! – восклицаю я. – Это звук клаксона машины Роальда! Наверное случилось что-то ужасное, раз он решился потревожить меня в столь значимый момент.

Мы выглядываем в окно. Там ты - драматично ходишь вокруг своей бмв и мужественно кричишь: друг мой – все пропало! Случилось ужасное! Отправляемся немедленно! Дело не терпит отлагательств!
И я говорю ей, - так и так, любимая. Ты все видишь сама. Я обязан, я должен уехать, но я вернусь.
Мы нежно и страстно прощаемся, ведь кто знает – увидимся ли мы когда-нибудь снова?
И ты подбрасываешь меня к Кате.

- Это очень хороший план, - говорю я. - В этом плане есть страсть, бмв, забота о женщинах и предчувствие молниеносного краха. Например, машина моя вторую неделю обогащает одну штрафстоянку, а на общаковом москвиче клаксона попросту нет.
Но, знаешь что.
Для создания особо тревожной атмосферы, пожалуй, москвич подойдет как нельзя лучше. Лично я в ужасе от этой машины без всяких дополнительных слов и объяснений.

В назначенное время, на обговоренном месте, я прокричал предписанные мне слова.
Вышедший из здания товарищ был мрачен, что твое ноябрьское небо и с языка его срывались потоки пронзительно холодных слов.
- Так вот - говорит он. - Знаешь ли ты, что происходит?
Я суечусь. Я выдумываю идиотские планы и отговорки. Я всю голову сломал, как сделать так, чтоб они не почувствовали себя обделенными, но что делает эта? А эта говорит мне,  –передавай привет Кате!
Они все знают, обе: знают, но молчат. Какая низость, как это черство и бездушно с их стороны - наблюдать мои мучения не обмолвившись ни словом.

- Пожалуй, - говорю я, - эту пустоту предательского молчания невозможно заполнить никакими словами. Здесь нужны какие-то более надежные и плотные материи и субстанции. Коньяк. Водка. Ставим машину. Идем?
- Нет, -отвечает он. – Сейчас мы поедем поздравлять дальше. И пусть теперь я знаю о них все, и знание это не оставляет места для иллюзий на их счет.
Но, все-таки – сегодня их день.

Зазнакомился тут с одной собакой сутулой. Нет, никаких эвфемизмов и мизогинии, - просто пришел в гости,  а там - натурально - оно. 
Махонькое такое, лохматое. Рычит, аж трясется. Отовсюду торчат кривые клыки и нелепые уши. Сам весь какой-то скособоченный.
Чуть слезу не пустил, - ну вылитый же я.
Ну и ладно, сели там пить чай-не чай.
А этот вроде как рычать перестал.
Чу - толкает кто-то в ноги, - думаю, может, хозяин пинает под столом, опять сказал чего не то?
Нет, сидит этот товарищ, деликатно трогает лапкой. Мол, привет, как дела?
И глазками так из зарослей бровей: хлоп- хлоп.
Дальше- больше, - притащил какие-то сшитые лоскуты. Сказали, что это - гусь, объяснили, так он предлагает играть. Ты его как-будто отбирай, а он - словно не будет отдавать. Ну, я-то в такие игры, конечно, умею. Вся молодость в этих тяни-толкай, хоть из загсов вообще не вылезай.

Потом, бац, трепет меня за штанину. Мол, пойдем, пойдем, чо тебе покажу! 
Сводил по всяким красивым и злачным местам, на кухню там, к миске. К звездам, на балкон.  Обошли с ним дозором все сорок метров его владений: даже предложил романтическую прогулку на улицу по гребеням и хлябям, - поскулил в прихожей, показывая на ошейник и поводок. Совсем, в общем, стали с ним друзья и родственные души.

И  чего, сидим снова за столом,  - думаю, вот же какой приятный паренек.

А сам чувствую, что-то там опять под столом не то. Глядь, - а этот превращает мою личную ногу в свою даму сердца.
Попросту говоря, выпучил глазенки, распустил лапы, слюни и натурально ее того.

И я такой теперь даже и не знаю, как можно кого-то поздравлять с международным женским праздником. Потому что, бедные девочки, бедные вы, да что там, бедные -мы!
Как же невыносимо и противно бывает жить среди всех этих вероломных кобелей.

Вышел из дома на предмет скорбных, тягостных и постыдных бытовых хлопот. Ну и зашел в супермегамаркет - купить там, допустим, победитовое сверло или, быть может, пельменей.
А чота нет никого, лишь один печальный, очень приличный с виду юноша лет сорока стеснительно топчется возле кассы с плоской квадратной упаковкой в руках.
- Но это – полторашка, - объясняет ему девушка-кассир. - У вас точно не двуспальное белье?
- Ой, - отвечает он. – А я не знаю? А как узнать?
- Как, как, - фыркает она. – Позвоните жене.
И по этому ее гордому, независимому, чуточку раздраженному фырчанию сразу становится ясно, что она думает обо всех этих женах и женитьбах.
 И  как сама она наверняка никогда и ни за что!
Ну, если разве только кто-нибудь вдруг возьмет, да позовет.
- Нет у меня жены, - отвечает он . – Как еще можно понять?

А я сразу всполошился,  растревожился: вот же, думаю, вот! Еще немного и случится любовь!
Ну и давай, на опыте,  телепатировать им - как правильно надо.
- Значит, - говорю, - так. Ты сейчас такая, - нет, вы посмотрите на него! А может мне самой еще сходить, измерить эту вашу постель?!
А ты ей, мол, а почему бы, собственно, и нет?
Только, братец, не вздумай отвечать: а сколько это будет стоить?
Вот просто поверь, не надо так.

И все вокруг стало таким теплым и радостным, как самой настоящей весной. И в моей заледеневшей навсегда душе проклюнулись самые юные и  нежные подснежники, ну или раскрылась там  застаревшая язва желудка, так сразу и не разобрать.
И в этих моих прекрасных мечтах все они уже в судорожных корчах умирали в один день, но...

- Я не знаю, - говорит она. – Позвоните тогда что ли маме.
- Мама, - отойдя от кассы, шепчет он в трубку, - а какой у меня размер постельного белья? Полтора или два? Что значит, женись? Мама, я не хочу жениться, -  я хочу нормально спать!
А на ее лице аршинными плакатными буквами медленно вырисовывается, - ой все.  Ненастоящий Мужик.

И, в знак протеста против невозможности любви,  вместо победитового сверла или, допустим, пельменей, я купил две бутылки водки.
Потому что - настоящие мужики никогда не спят, а лишь изредка теряют сознание под гнетом обстоятельств непреодолимой силы.
Ну и потому что вообще – что тут еще можно покупать, когда все у всех так.

этот канал в max

Краткий аналитический прогноз в рамках долгосрочного позитивного планирования:
При имеющихся тенденциях, наиболее верным средством коммуникации будут эпитафии на могильных плитах.
Это мы точно отстоим.
А не выйдет, так точно отлежим.

Между тем ездил в элитные ебеня.
Типа – в ресторан одного лакшери-вип коттеджного поселка, где назначили очередной сбор бывших джентльменов интересных судеб.
Есть там одна такая дата, когда мы стараемся собраться на предмет пересчитать остатки выживших.
А посреди сугробов, леса и ночной тьмы перед поселком, стоит натуральный шлагбаум. И возле него ходит примерно такой же, сообразительный и легкий на подъем, в куртке с надписью «охрана».
- Ты,- говорит, - эй, ты. Пролетарий. Тебе, блядь, куда.
Ну, это как раз понятно – машина у меня плохонькая. Рожа у меня – рязанская. Выгляжу я в лучшем случае так, словно прямо сейчас сложу печь.
Или достану газетку с плавленным сырком, початую, да что там - недопитую бутылку сивухи и начну разгонять вот это вот: чем дышиш, брат? А кто ты есть по жизни? Имена знаеш? А ну-ка, давай  за тех, кто в мерзлоту упал.

А ебеня-то реально элитные. Куртки, шлагбаумы, сугробы – тоже. Куда меня в них  пускать.

- Ведь главное, - думаю, - специально уточнял у пасанов, - дресс-код там есть, нет?
- Не, - обещали. – Не парься, реально – кэжуал.
И охранник, видя мое замешательство, достает что-то навроде увесистой палки сервелата и начинает ей угрожающе помахивать.
И из будки выходят еще двое.
- Вот тебе, бабушка, - думаю, - и кэжуал.
И, нет, похоже, это не сервелат.

- Господа, - говорю я, - пытаясь наладить хоть какой-то культурный диалог: мадам и мосье. Вы сейчас затеваетесь напрасно. Быть может – моя фамилия Панаев. Или, даже, Скабичевский. И этот, блин, примус, на котором я сюда прибыл – полон иностранных валют.
- А? – спрашивают. – Что?
- Ах, - думаю, - Михал Афанасьевич: бедный, бедный. Чего-то все старались. Писали. Мучились. Колотились в вечность, то и дело натыкаясь на иголки морфием. И - хули?
- Ничьто, - говорю, - ничьто. – Там меня, на территории, якобы ждут. Давайте станем срочно звонить и терпеливо дожидаться положительного ответа.
А пока охрана звонила в ресторан, пытаясь узнать – вы уверены? Точно ли вам нужно все это вот?! - пока парковал свою развалину подальше от всяких роскошных авто, пароходов и самолетов, я падал духом в сомненьях, - слушай, а вообще –  чего приехал? Ну, то есть, к кому?
Они-то все – вон какие, а ты-то – вон – никакой.
У них в супе жемчуг мелок, а с твоим шестком в любом калашном ряду всегда не по сеньке шапка.
Наши дороги давно разошлись. Они - хозяева жизни, да такой, в которой ты,  чаще, даже не гость. Но левый чижик в попытках проникновения и взлома.
Что у вас теперь общего, о чем  говорить? Поменялось все.

А там, внутри теплого светлого ресторана уже во всю шли жесткие мужские разговоры состоявшихся, успешных людей.
- Ну и чего? Ты с этой-то своей обратно не сошелся? (хаха).
- Знаешь что. Вот если, допустим, я во всей москве и по всем интернетом  развешу объявления: куплю героин*, уран и изменю родине...  И даже если мусора проморгают меня:  удастся использовать все купленное строго по назначению… То есть, как следует подорвавшись и облучившись, я забузуюсь во все капилляры, это выйдет куда более  безопасно, чем сойтись с ней снова.
- Надо же, - думаю, - поменялось, главное, все. Но - ничего не изменилось.


* - Товарищу майору и прочим внимательным читателям:
Наркотики и измена Родине - это всегда плохо.
Даже тогда, когда неясно, что вообще хорошо.

Неизвестно, что же на самом деле произошло, но к ночи возле дома скопились аварийные машины всех основных муниципальных служб неотложной помощи населению. Горсвет, горгаз, водоканал. Нацгвардия. Почта России. Сбербанк. Вайлдберриз.
И даже, кажется, автобус телепередачи «давай поженимся».
- Ничего- ничего, - властно сказал главный мужчина в кепке-лужковке и стильном клетчатом галстуке поверх ватника. – Не волнуйтесь, все будет хорошо!
После этих слов среди меня  окончательно смерклось: назревала паника.

Вспомнил один там моногородок. Дело обстояло примерно так, - на магистрали по зиме случилась авария: люди двое суток сидели без воды.
Потом, к вечеру третьих суток, прибыла подмога.
- Не толпитесь, граждане, расходитесь, граждане, - увещевал какой-то представитель администрации. – Сейчас, копнут, найдем течь, заварим и будет вам ваша вода.
 - Вы осторожней - волновались жители обезвоженного поселка. – Где-то здесь лежит силовой кабель завода.
 - Все будет хорошо, - убедительно отвечал тот.
Как бы подтверждая его слова, раздался жуткий грохот. Погасло уличное освещение и свет в домах, а  сверкающая шаровая молния неспешно поплыла прочь от оплавленного, дымящегося ковша экскаватора.
  - Но, возможно, - не сбавив уверенности в тоне, добавил представитель, - это самое хорошо будет в корне отличаться от ваших о нем представлений.

Казалось бы -финита ля комедиа.
Но тут-то и начинается самое интересненькое: а имею ли я морального права бросить читателя наедине с его пронзительными, беспокойными вопросами:
что курил автор?!
нахрена я это прочитал?!
а что, что автор хотел сказать?!

Ну конечно, конечно имею, но - не брошу.
И, из соображений цензуры, перейду сразу к самому главному последнему вопросу.
Время сейчас такое, - очень стыдно, просто невозможно бывает врать, когда кто-то хлопает на тебя прекрасными, как сама любовь, глазищами и рыдает, - ну скажи! скажи же мне, что все будет хорошо!
Но теперь, после этого рассказа, все мы совершенно честно можем заявить, - не боись: все обязательно будет хорошо!
И непременно умолчать, что все уже, быть может, и есть -  очень даже хорошо.
Просто совсем не так, как мы себе это  
представляли.

Относительно недавно наткнулся в ю-тубе на интервью с нежно любимым мной Дельфином.
Среди прочей чепухи, горе-интервьюеры задали ему вопрос, - а вот скажите, Андрей. Как вы относитесь к современным популярным исполнителям?
Ну там клава-кока, нилетто, эта ещё, крайбери? А, а, а?!
Ну и Дельфин такой, как всегда, с нулевой мимикой, без интонаций и эпатажа, но крайне доброжелательно: как отношусь? Очень, очень их всех люблю.

И интервьюеры такие чот прям оживились, - о, да? А как это выглядит: вы их специально ищете или попадаются в каких-то топ-чартах? Каким образом вы их слушаете?
- А я их не слушаю, - отвечает Дельфин.

Хихи, казалось бы, ха-ха, но все же.
Все чаще кажется, что - не видеть, не слышать и не знать, это и есть единственный способ кого-то любить.

Но есть и хорошие новости. Смотрел передачу от научного канала "дискавери" и там рассказали, что британские учоные сделали открытие, мол, женщины - это тоже такие как бы люди. И технически почти приспособлены к тому, чтоб испытывать оргазм.
Вся проблема в недостаточной проводимости некоторых участков нервной системы, а для ее решения надо всего-то ничего. Берешь, например, проволочку с конденсатором, транзистором там или резистором. Паяешь, запихиваешь между шестым и восьмым позвонком, только так, чтоб проволочка была погружена в спинномозговую жидкость, а все остальное, во избежание короткого замыкания, оставалось снаружи. И - хоп, воткнул это дело в розетку или приладил батарейку "крона"- разряд шарахает по нейронам, ура-ура, процесс, пошел.

Сразу стало понятно, почему некоторые женщины перед сексом чота там мнутся и бывают вроде бы как смущены или даже напуганы.
Потому что - оргазмов-то хочется, а вот так вот, прямо, честно, взять и попросить присобачить необходимую конструкцию - боязно.
Это хорошо, допустим, если мужчина с самого детства не вылазил из журнала "юный техник" и филигранно орудует своим паяльником, не забывая про всякую там своевременную канифоль и прочий припой.
А если это, господи прости, гуманитарий или зумер? Полезет, закоротит там чего и вот ты уже в моменте и ресурсе читаешь инстаграм, гадаешь по таро, делаешь расстановки хеллингера и бегаешь по патрикам. Не понимая, чем отличается австрия от австралии и как звали александра сергеевича пушкина, но точно зная, что мужчина должен зарабатывать хотя бы три миллиарда долларов в минуту.

Или, допустим, попадется такой, что просто не захочет ковыряться в позвоночнике малознакомой женщины.
Ну мало ли, из эстетических, например, соображений или из врожденного мужского свинячьего шовинизма - мол, а знаешь что, твои оргазмы - твои проблемы. Раз ты такая вся из себя недоделанная, то вон - на тебе инструмент. Ставь, ВП-Н, открывай ю-туб, ищи распайки, схемы, пробуй, пытайся, экспериментируй.
В общем, вперед, девочка. Сама. Опять все сама.

Вечор уехал в деревню, зашел за сигаретами в сельпо. А там, возле кассы - победа человечности над звериным оскалом капитализма: ишь набрал, бурчит кассирша на мужичка с двумя нарядными бутылками водки. Куда тебе две? Ты жене уже подарок купил? У ей скоро именины!
Мужичок ушел, но тут же вернулся обратно: с вызовом в глазах, и в руках - еще одной бутылкой.
- Господи, - думаю, - Как же мы все отвратительно похожи: я ведь тоже никогда не помню ни про каких любимых женщин, не то, чтоб по именинам, а в принципе, вообще.
Потому что, если вдруг вспомнить, то обязательно придется брать еще. И еще.

На автобусной остановке видел девочку-весну, и это единственное ее, весны, проявление. Все смуро, серо, безжизненно.
А эта, яркая, залезла в телефон так, что торчат лишь стройные, бесконечные, что твои холостяцкие вечера, ноги.
Но, приехал автобус, залихватски распоясался во все двери и c жадным чавканьем запахнулся обратно.
Весна закончилась.

Зыбкие очертания дороги потерялись в темноте: наступил на луну, та обиженно холодно и колко захлюпала в ботинках.
- Валяешься сначала, где попало, а потом я тебе виноват? - говорю ей. - Хотя, с другой стороны, понимаю. На небе, поди, страшно: все глазеют. Черные дыры, белые карлики, протуберанцы. Куда спокойней и проще отлеживаться в лужах, а потом ныкаться по чужим ботинкам.
Остановился. Задрал голову - темно, не видать ни зги, нет ни звездочки, - опустил голову.
Переставшая хлюпать луна сконфуженно и виновато зарябила в следующей луже.

Одна моя знакомая живет с чудовищем. Нет, не с мужем, - собакой. Тибетский мастиф, две штуки. Это такая темная гора шерсти из которой отовсюду торчат клыки и монументально тяжелый нрав.
Очень хорошие животные, и шрамы от них - интересные.
Всякий раз смотрю на свое плечо, любуюсь.
Гостил у нее как-то, пошел один покурить на улицу, а песик тихонько спустился с веранды второго этажа и аккуратненько взял сверху за плечо. И тактично держал, ожидая хозяйку, чтоб уточнить - это уже законная прибавка к ужину или что.

Когда она кормит своих чудищ на веранде или во дворе к ним на помощь поспешают стаи воронья с полей. Собаки - ворчат, изредка рявкают. Птички - убегают и прибегают обратно. Знакомая орет: я тут что, нанималась всех кормить?! Ах вы, пернатые дряни!!! Ой, а вот ты, носастенький. Ты чего не ешь, чего они тебя все толкают. А вот ты, долбоклюйчик такой, ты чего так смотришь, ну на, конечно, на еще. Жалко мне штоль.

Так происходит из года в год. Плюс-минус в одно и тоже время, уезжая с утра, она кормит зоопарк. Приезжает: все радуются, лают, хлопают крыльями, галдят. Как умеют, ждут.

Как-то раз она запаздывала домой. А еще и гаишники остановили: встали у поворота с трассы на их коттеджи. Метров двести, наверное, там, если напрямки.
Будний что ли был день, машин немного. Скукота. Как знать, зачем гаишник начал, - вынужден выписать вам протокол за превышение допустимой красоты. А дай, детка, права. Со мной тебе не надо будет никаких прав, останутся только обязанности гы-гы.

Тут, наверное, следует отметить, что знакомая моя -действительно - очень красивая девушка. Яростно, жгуче по-цыгански красива. Не как обычно у них, когда, - позолоти, яхонтовый, ручку - погадаю, - еще и сама родиться толком не успела, а уже на бодипозитиве, донатах и за юбку держится восемь детей.
Но так, сумасшедше и погибельно, когда мохнатый шмель на душистый хмель; за любимым и в ночь, - и вообще - сгорел Нотрдам? - так давайте все сгорим в аду.

Выскакивает она из своего лакшери-вип-вог-ранж-ровер-спорт, вся в чорном, ведьма - ведьмой, и начинает эмоционально сомневаться, мол, а вот вы, сержант, чего - в себя поверили? Штрафовалка-то выросла?
Ну и пока они обсуждают влияние таких-то сексуально удовлетворенных матерей на нормы правил дорожного движения, вокруг них образуется некоторое смешение жанров.
Тревожное, по-вангогу, полюшко-поле. Бекмамбетовские вороны кружат жадной дозорной воронкой: завидев кормилицу от дома, вороны примчались всем кагалом возмущаться, - да как так можно? Ты тут стоишь, развлекаешься, а птичку, птичку совсем не жалко?
Бледный ментенок быстренько отдает права и прыгает в машину, потому что - будто бы мало всего: через поле мчат два проклятья баскервилей, - наслушавшись птичек, мастифы выдрали калитку и поскакали спасать всех, кого не удастся сожрать.

Пожалуй, из тесных литературных рамок этой удивительно правдивой истории про людей, женщин, ментов и прочих зверей, рвется наружу пронзительная мораль.

Граждане, товарищи. Братья и сестры.
Уважайте, любите, берегите природу, мать вашу. Вам это надо, у вас с ней - один враг.