Механика иррегулярной политики в Украине

̶П̶о̶д̶ ̶к̶о̶г̶о̶ ̶к̶о̶с̶и̶т̶ на кого похож Deschooling Society? На Джозефа Бронски – блогера, который аутично анализирует политику, редуцируя её до социобиологии и теории элит. В своё время он даже синтезировал теории межэлитного конфликта (ВерхVsСередина) Вильфредо Парето и Бертрана де Жувенеля, о которых я пишу довольно часто. Не уверен, что со всем у Бронски могу согласиться (и разобраться), но основная мысль, по-моему, достаточно убедительно описывает феномен недавних протестов в Украине.

В своей заметке Бронски описывает расстановку сил в США на момент 2022 года. Но теория на то и теория, что позволяет абстрагироваться от времени, места и персоналий. Итак, согласно Бронски, сколько-нибудь значительное социально-политическое действие требует участия элит – меньшинств, которые обладают диспропорциональной властью и лидерскими качествами. Но есть и хорошая новость: в среде элит точится жестокая внутривидовая борьба за ограниченное количество властных позиций. В современных условиях наиболее эффективный гарант элитного статуса – это государство. Верх его контролирует, оттесняя Середину на второстепенные позиции. Такая ситуация устраивает не всех.

Какова роль в этой борьбе у тех, кто не обладает ресурсами и прочими преимуществами, то есть у Низа? Бронски отводит им роль «молота» – последователей, за лояльность которых ведётся борьба правящей элиты и их конкурентов. «Молоты», как и любые другие инструменты, бывают разные: одними удобно проламывать черепа, другие же подходят для более тонкой работы. Компетентный Верх, который посягает на автономную сферу влияния, то есть на права Середины, должен заручиться поддержкой Низа. В ответ на это подчинённые элиты вынуждены мобилизовать своих сторонников и попытаться перехватить у агрессивной правящей элиты часть её «молотов» для защиты своих интересов. И, по возможности, контратаковать.

Теория элит декларирует политический имморализм. Власть получают, удерживают и приращивают способные на это люди. Морализирование естественно для человека, особенно в делах выживания народа и государства. Элиты об этом прекрасно осведомлены и готовы эксплуатировать чувство несправедливости большинства для достижения целей, которые лишь потенциально могут совпадать с интересами более широкого круга их соотечественников. Плачевное состояние экономики и политических институтов толкает украинцев на участие в иррегулярной политике. Она даёт надежду на радикальные изменения, которые в то же время равны дестабилизации текущей политической иерархии, а значит, и государства. Непонятно пока лишь одно: хочет ли этого Середина или её устроит возвращение статус-кво? К сожалению (или к счастью), решать это будут наши спонсоры, от благосклонности которых зависит не только «грантовая» Середина, но и поверивший в себя Верх.

Твиттер. 9б тезисов
1. Лидеры мнений – эпистемологические представители своих последователей.
2. Легитимность эпистемологического представителя имеет конституционное (формальное) и экзистенциальное измерение.
3. Оставаясь таковым лишь формально, лидер мнений оказывается уязвим перед тем, кто сможет представить последователей экзистенциально.
4. Техническая возможность пропагандировать свободу совести разрушает монополию конституционных лидеров мнений на эпистемологическое представительство.
5. Риторика свободы совести – оружие альтернативных лидеров мнений в борьбе за последователей.
6. Альтернативный лидер мнений мобилизует последователей своей харизмой.
7. Харизма воспринимается последователями как признак соответствия лидера мнений посту представителя в экзистенциальном смысле.
8. Харизматический тип господства подразумевает свободу совести и независимость суждения лишь относительно конституционных лидеров мнений.
9а. Закрепляя свой пост конституционно, эпистемологический представитель более не нуждается в свободе совести.
9б. Последователи, представленные не только конституционно, но и экзистенциально, также не нуждаются в свободе совести.

Близкая мне оптика: институты как социальные технологии. Повод напомнить о своей статье про рождение европейского права из духа католицизма.

Микросоциология лидерства, связи с общественностью и благородная ложь.
https://telegra.ph/Demokratiya-kak-volya-i-predstavlenie-09-22

Просвещение продолжается: В защиту разума, науки, прогресса и CEO-монархии

Скоро выйдет большой материал (в непривычном для канала формате) про либеральную демократию и её критиков. Пока я думал, кого включить в список оппонентов формы правления, повсеместно принятой в свободном мире, попалась книга «A Critique of Democracy: A Guide for Neoreactionaries» футуролога (?!) Майкла Анисимова. Работа малозначимая и местами откровенно глупая, но вместе с тем ход мысли там симптоматичен для окололибертарианской критики всеобщего избирательного права. Цитата:

«Продукт», в котором на самом деле заинтересованы сторонники демократии — это чувство контроля над собственной судьбой, которое даёт им процедура голосования. Люди любят демократию не столько потому, что считают, что она ведёт к принятию лучших решений […], сколько потому, что она дарит им приятные ощущения; и они верят, что все имеют на это право.

А у меня вот чувство, что все эти новые «реакционеры», любители good old days, восстающие против современного мира – плоть от плоти политической философии модерна. Условный Кёртис Ярвин относится к сложившимся институтам по-утилитаристски небрежно, как бы с позиции критической рациональности, и предлагает технократические решения политических вопросов. Прямо как Гоббс, Декарт, Вольтер и Милль! Эти прогрессивные джентльмены тоже не видели смысла в правовых нормах и традициях, перед которыми их непросвещённые предки испытывали священный трепет. По злой иронии судьбы, Тёмное просвещение критикует предшествующую ему традицию так же некритично, как это в своё время делала она сама.

Но что если в системе, где выборы и правда далеко не всегда приводят к власти компетентных лидеров, есть преимущества, не сводимые к соображениям эффективности проводимой политики? Чувство контроля, которое обесценивает Анисимов, доверие к лидерам, что вызвались представлять интересы народа, даже то или иное применение эгалитарной идеи… Пускай, демократические мифы не обеспечивают максимум экономического роста. Зато они могут дать то, чего не в силах обеспечить никакой высокотехнологический CEO-капитализм: общество с высоким уровнем доверия и взаимоуважения, чувство общей судьбы. Конечно, это не значит, что нужно некритически относиться к демократии в её современном изводе. Просто, спасая европейскую цивилизацию, желательно не уничтожить в ней всё собственно европейское.

Либерализм и его критики: как правые и левые (не)объединились против либералов ft. Deschooling Society

В 1989 году философ Френсис Фукуяма провозгласил наступление конца истории, заявив, что либеральной демократии — это финал идеологической эволюции человечества. Однако, сегодня либерализм заметно сдает позиции, а слово «либерал» почти для всех стало ругательным. При этом либералов критикуют и левые, и правые — при этом часто имея в виду друг друга.

В новом ролике я пытаюсь показать всю сложность и неоднозначность современного союза либерализма и демократии и подчеркнуть сходство между его критиками. Вместе с Ильей Дескулиным мы разбираем историю либеральной доктрины — от ее зарождения до неолиберальной трансформации, — а затем обсуждаем, кто и за что сегодня, справа и слева, выступает против «либералов».

Приятного просмотра!

Я убеждён в том, что во Всеобщей декларации прав человека и гражданина содержалась глубокая политическая (хотя и не обязательно антропологическая) мудрость. В её основе лежала верная интуиция относительно того, что энергию нации, которую сковывал феодальный порядок, можно было мобилизовать. И, конечно же, политические системы, которые с этой задачей справились, стали доминировать в XIX, а потом и в XX веке.

Эта цитата политического аналитика Само Бурья будет эпиграфом к серии статей, которые я напишу об организационных преимуществах парламентской демократии. Примечательно, что этот фрагмент взят из видео, где в теориях противника демократии Кёртиса Ярвина ищут рациональное зерно. Подобный контент, кстати, есть и у меня.

Демократия бандитов-гастролёров

Экономист Мансур Олсон называл государство оседлым бандитом, который подавляет кочующих бандитов, устанавливая таким образом монополию на насилие. Разница между этими двумя «неидеальными типами» в том, что интерес монополиста более долгосрочный и всеохватывающий, чем у враждующих братков, поэтому стабильное взимание налогов предпочтительнее беспорядочного грабежа. Но как снизить шанс того, что оседлый бандит из благодетеля превратится в тирана? Государственную монополию на насилие оставляем, а вот контроль над ней – раз в несколько лет передаём победителю в конкурентной политической борьбе. It’s that easy!

Последняя книга Олсона «Власть и процветание. Перерастая коммунистические и капиталистические диктатуры» вышла в 2000 году. Это был короткий период «конца истории», когда переход от автократии к демократии воспринимался как панацея от всех политических недугов. Опыт тоталитаризма стал прививкой от сильного государства. Поэтому даже в описании молодых и нестабильных демократий Олсон больше опасался скатывания президента в авторитаризм, чем его неспособности поддерживать закон и порядок. Верховенство права появится благодаря политической конкуренции, а гарантировать это общественное благо будут все те, кто боится сильной исполнительной власти. По идее.

Что упустил автор книги о посткоммунистическом будущем? По словам самого же Олсона, даже на демократиях первого мира могут паразитировать могущественные лобби, которые вполне законно перенаправляют ресурсы государства, в теории предназначенные для общего блага, на удовлетворение узких интересов. Но в кого превратятся группы интересов в стране, где нет ни верховенства права, ни оседлого бандита, прагматично ограничивающего хищничество на своей территории? В кочующих бандитов, которые совсем не против регулярной смены политической верхушки. Особенно когда та закрывает глаза на их незаконную деятельность и в случае чего оставляет пути отступления. Если Гоббс, сам того не зная, писал про русское государство, Хоппе тогда – про украинскую демократию…

В украинской конституции заложена система организованной безответственности. [...] Удобно воровать в стране, которая работает не как один кулак, а как свободная республика мелких чиновников. [...] Жизнь не терпит пустоты. Там где нет государства, появляется мафия.

Бывший топ-чиновник Пётр Кульпа – один из немногих европейских голосов, говорящих о том, что, вопреки расхожему мнению, Украине нужна реформа централизации. По его словам, исполнительная власть здесь не имеет адекватных легальных полномочий, поэтому вынуждена управлять страной неконституционными методами. Эта система порочна, неэффективна и нежизнеспособна. Как ни странно, тезисы экс-министра труда Польши созвучны идеям Кёртиса Ярвина и Доминика Каммингса, о которых мы рассказывали в недавнем видео про критиков либеральной демократии. Цивилизационные ступени разные, но проблемы, по всей видимости, схожие.

Наше государственное здание похоже на постройку с целым лесом подпорок, расположенных без плана и без порядка, с единственною целью – поддерживать отдельные части, ежеминутно угрожающие падением. Или нужно перестроить дом, или решиться жить изо дня в день в тесноте и страхе, что вот-вот дом обрушится и задавит вас.

Накануне Французской революции аббат Сийес написал памфлет «Что такое третье сословие?». Там он не только раскритиковал сословное общество, но и предложил план трансформации государства из династического в национальное. Приведённая мной цитата Сийеса не просто точна, красочна и своевременна. В ней государство раскрывается во всей своей амбивалентности: с одной стороны, защитник привилегий, с другой – инструмент радикальных реформ. Скоро новые интересные тексты, а пока вот вам старый. Про революцию, но интересно.

Тёмная сторона демократии: равенство, тождество и воплощение.
https://telegra.ph/Naciya--ehto-sudba-12-29

Почему (не) монархия?

Власть – дело тёмное и загадочное. Возникновение и скорое распространение парламентской демократии окутано тайной, воспето победителями, оправдано Историей. Династический противник повержен, унижен, обезврежен. Чары, некогда исходящие от персоны монарха, больше не завораживают, не внушают священный трепет, не вдохновляют на великие деяния. Королей сменили избранные либо самопровозглашённые народные лидеры. На это есть свои причины.

Успешный политический режим должен быть адекватен времени и месту. Начиная с Раннего Нового времени централизованные государства вытесняли федеративные. Так как возглавляли этот тренд сильные монархии, за ними закрепилась репутация ультрацентрализованных, деспотичных, чуть ли не тоталитарных режимов. Во многом такая характеристика – придумка тех, кто говорил от имени народа и в итоге покончил с династическим правлением. Ну и в чём они неправы?

Как пишут авторы статьи «Why Monarchy? The Rise and Demise of a Regime Type», монархия как форма правления была оптимальна для доиндустриальных обществ, так как решала проблему координации на надрегиональном уровне в условиях технологической отсталости и этнического разнообразия. Это был мир тысяч сообществ, которые практически друг с другом не контактировали и не имели чувства общей принадлежности. Династическое правление обеспечивало какую-никакую стабильность и общую, понятную всем (независимо от этнической или сословной принадлежности) point of reference, отсылающую к символизму патриархальной семьи и Бога, не угрожая при этом местным порядкам и идентичностям. Люди того времени не были настроены на делиберативный диалог ни с Властью, ни со своими соседями. Демократии в современном смысле слова тут бы не получилось.

Но время не стояло на месте. Силы рынка и войны толкали европейские страны к всё большей гомогенизации и стандартизации. Развитие средств сообщения и принуждения позволяли объединять и мобилизовать население по новым принципам, с небывалой скоростью. Единство в разнообразии и отличие правителей от управляемых уступали место чему-то современному, динамичному. Побеждал теперь тот, кто руководил единой нацией, а не лоскутным одеялом из провинций и сословий, «слуга народа», а не полубог, парящий над обществом. Вместе с тем, это не значило, что государство становилось слабее. Как пишет социолог Майкл Манн в своём монументальном исследовании «Источники социальной власти»,

[Конституционные и национальные] государства были новым историческим феноменом. Они представляли собой упадок территориально федерального государства, характерного практически для всех больших обществ, существовавших прежде. До сих пор управление было компромиссным между центральной и провинциальными аренами власти, каждая из которых обладала существенной автономией. Отныне компромисс был централизованным, и возникло практически унитарное государство. Его инфраструктура была сильнее, и распространение центральной власти на территории было больше, чем у любого предшествовавшего государства.

Противостояние централизованной монархии и децентрализованной демократии – это миф. Кто бы что ни говорил о «разделении властей» конституционных демократий, тем удалось мобилизовать больше ресурсов и проникнуть в общество глубже, чем смогли их предшественники, обвинённые тем не менее в деспотизме. Более того, по словам Манна, парламентские режимы способствовали гомогенизации правящих элит и их интересов, инфраструктурно упрощали им объединение и достижение консенсуса. Не является ли тогда и либерализм, ассоциируемый с британской политической традицией, продуктом централизованного унитарного государства? Food for thought.

Очередное подтверждение моего тейка о том, что национальный парламент в Англии появился благодаря сильной монархии. С помощью него она и добилась всеобщего налогообложения ("The Origins of the English Parliament, 924-1327" by J.R. Maddicott):

From the tenth century onwards England was ruled by a strong and wealthy monarchy exercising power through a uniform structure of local institutions, and overseeing peoples united by common obligations to the king and by a common language. These royal assets, preserved through two conquests, made it both necessary and relatively simple for the crown to convene assemblies. Exemplifying royal power, they also contributed to it by drawing provincial magnates into the king’s orbit and into contact with his authority.

[...]

There were no provincial power blocs in England comparable to those which the later Carolingian rulers allowed the greatest nobles to accumulate in France and which were then transmitted to the kingdom of their Capetian successors. The absence of castles in pre-Conquest England, the likelihood of noble itinerancy implied by the difficulty of discovering where nobles resided, and, most crucially, the lack of private courts of justice exercising anything like higher franchisal jurisdiction, were all subsidiary marks of private lordships less nucleated, more diffuse, and therefore weaker than those to be found in many parts of France. Even within the French royal domain, outwith the frontiers of the great principalities, private jurisdiction could exclude royal officials; and there too private concentrations of power and resistance existed until a comparatively late date.

[...]

England therefore possessed neither semi-independent principalities nor local concentrations of baronial power which combined jurisdictional, political, military, and social command over a neighbourhood, to the exclusion of the crown’s authority.

Три мифа представительного правления

Все мы живём при политических режимах с представительным правлением (representative government), где легитимность черпается из народного мандата. Законотворчество и управление осуществляется от имени управляемых, с их согласия. Такую политическую систему, если соблюдены формальные процедуры типа регулярной смены политической власти и свободы СМИ, принято называть демократией. Правда, не прямой, а представительной – такой, где уполномоченные избирателями политики исполняют их волю. В этой заметке мне хотелось бы нюансировать этот взгляд, поставив под сомнение ряд трюизмов о парламенте.

1. Парламент появился для того, чтобы сдерживать власть монарха. И нет, и да. Нет, потому что только в парламенте европейский монарх мог получить согласие на расширение своего фискального, судебного и законодательного влияния в регионах. Да, потому что имплементацию и соблюдение новых норм могли гарантировать лишь элиты, обладающие на местах властью, автономией и авторитетом; принудить этих важных господ к подчинению, не предложив взамен какие-либо уступки, было не всегда возможно. С ними король и договаривался в парламенте – избирателей же потом просто ставили перед фактом. По крайней мере, так дела обстояли в Англии.

2. Депутаты являются исполнителями воли избирателей. Смотря где и когда. Вплоть до революции как в провинциальных парламентах, так и в Генеральных штатах Франции заседали депутаты, ограниченные в своих действиях местными обязательствами, а иногда и чёткими инструкциями. В этом случае действительно можно было говорить о защите интересов своего региона или сословия представителем от вторжения верховной власти. Однако представительное правление Нового времени берёт начало не во французском, а в английском парламенте. Там депутат, избираемый на местах, тем не менее формально представлял всё королевство, но в то же время был свободен принимать решения за своих избирателей, в том числе против их воли. С тех пор ничего не изменилось.

3. Представительное правление является демократией. Скорее, выборной аристократией. Выборы также были английским ноу-хау: подтверждение кандидатуры как бы легитимировало подчинение избирателей тем мерам, на которые давал согласие их представитель в парламенте. Вы же сами за него проголосовали! Но ведь и сама идея выборов глубоко аристократична: она подразумевает признание за политиками выдающихся качеств, того или иного типа превосходства. Заниматься политикой достойны (и способны) лучшие, а не все подряд. Народ лишь может судить, кто в этот раз выделился. Всеобщее избирательное право, таким образом, оказывается всеобщей обязанностью подчиняться избранной власти. С привкусом контроля над ситуацией и чувством собственной важности.

А теперь вернёмся к первому трюизму. От согласия английских парламентариев действительно зависело, получит ли добро королевская политика. Эту власть депутаты имели, конституируясь в могущественную корпорацию, представляющую единую нацию, единое государство. Опыт регулярных совместных заседаний способствовал возникновению чувства солидарности у депутатов, и без того схожих по своему габитусу. При наличии соответствующих амбиций эмансипация парламента была делом времени. Однако, учитывая аристократический, даже авторитарный характер власти народных представителей, усиление парламента не обязательно сулило свободу и процветание для рядовых избирателей. Слуги народа бывают разные…

Партия и железный закон олигархии

В 19 веке волна демократизации захлестнула страны Запада. Средние, а позже и рабочие классы получили право голоса и даже основали политические партии, представляющие их интересы. Либеральная историография и её преданный миф демократии (на самом деле представительного правления) гордо провозглашают усиление контроля простых граждан над их правителями. Это забавно, учитывая то, что о расширении избирательного права писали классики политической социологии, наблюдения которых не оспорены и по сей день.

Пожалуй, самым известным пионером-исследователем политических партий является Роберт Михельс. Уделяя основное внимание европейским рабочим партиям начала 20 века, которые обещали наконец пришествие настоящей демократии, автор, на тот момент ещё очарованный социалистическими идеями, пришёл к неожиданным для себя самого выводам: демократизации электората сопутствует автократизация партийного аппарата. По иронии судьбы, для имплементации народовластия нужно всецело подчиниться просвещённому меньшинству, принимающему ключевые решения.

Дело отнюдь не в особом лицемерии лидеров социалистического движения. Те же тенденции отмечал ранее Моисей Острогорский – другой классик политической социологии, исследовавший англосаксонские буржуазные партии. Вместе с расширением избирательного права в Британии появились постоянные партийные организации с централизованным принятием ключевых решений: подбором кандидатов, выбором линии партии, которой депутаты должны дисциплинированно следовать, и работой с/над электоратом. Полчища новоиспечённых разношёрстных избирателей нужно было проанализировать, склонить на свою сторону и мобилизовать. Наука, а не искусство.

Организация – оружие, данное слабым в их борьбе против сильных, писал Михельс. Знать, господствовавшая до 1832 года в британской политике, не нуждалась в централизованной партийной организации: на местах йомены выберут кого надо, а в парламенте джентльмены друг с другом договорятся. Чтобы сломить аристократический статус-кво буржуазным претендентам была необходима координация действий и дисциплинированное голосование за конкретные законопроекты. Для этого, в свою очередь, подбирали послушных кандидатов, зависимых от партии. Логика стратегического превосходства избираемых над избирателями воспроизводилась, теперь внутри партии.

Однако и это не конец истории. Обратной стороной необходимости партийной организации оказывается пассивность, неосведомлённость и внушаемость рядовых граждан. При этом чем беднее и необразованнее избиратели, тем больше власти над ними имеют партийные лидеры и функционеры. Сконструированное «общественное мнение», воспитанная партийность и скоординированные массовые демонстрации выполняют двойную функцию: внушить избирателям чувство контроля над своей судьбой и скрыть концентрацию реальной власти их правителей. Что ж, судя по эффективности и устойчивости партийной системы, это не баг, а фича...