Где теперь? Кто теперь? Когда теперь? Невопрошание. Я, говорю я. Разуверение. Вопросы, гипотезы, назовем это так. Шагать дальше, продолжать, назовем это шагать, назовем это дальше. Может так произойти, что однажды оно пойдет дальше, что однажды я просто остался там, где, вместо того, чтобы по старинке выйти туда, чтобы провести день и ночь как можно дальше, это недалеко. Быть может, так оно и началось.

Беккет 1953

Где он стоял опершись на статую. С лицом переполненным думами. Он стоял. Он сам обращался в статую. Он крови не имел. Зрите он вот что сказал:

Прощайте темные деревья,
прощайте черные леса,
небесных звезд круговращенье,
и птиц беспечных голоса.

Он должно быть вздумал куда-нибудь когда-нибудь уезжать.

Прощайте скалы полевые,
я вас часами наблюдал.
Прощайте бабочки живые,
я с вами вместе голодал.
Прощайте камни, прощайте тучи,
я вас любил и я вас мучил.

Введенский 1941

Два соседних склада были сожжены, а в следующем ангаре хранилось вино. Внутри между рядов ездил погрузчик и доставал с верхних полок коробки. Их сразу вскрывали, бутылки разбирались по рукам. П. прошел к ряду с шампанским, рассмотрел этикетки и достал из коробки две бутылки белого брют Артемовского завода. Подошвы его башмаков прилипали к полу, на котором засохло вино из разбитой тары.

Вернувшись в банк, П. перенес в машину все вещи и горшки с цветами и поехал на Слободку. Сенсевиерия из разбитого горшка лежала сзади на резиновом коврике.

На Слободке оттаяли каналы. Мутную воду кое-где затянуло ряской. На кучах земли, выброшенной из воронок, пригрелись собаки. На земле уже проросли сорняки, а кусты, испуганные заморозками и шрапнелью, не распускались навстречу надежной южной весне. Деревья стояли смирно и отбрасывали худые скособоченные тени.

На улице, где жил П., с капота нивы раздавали хлеб. Старухи, беря батон белого, целовали его, сразу отрывали кусок и начинали жевать, смотря прямо перед собой, а сам батон прятали за пазуху.

Звуковая дорожка к этим зарисовкам.

П. поставил машину на участке. Закрыл ворота, обошел дом кругом. Северная стена стала щербатой от попадания железных осколков, но других новых повреждений у дома не было.

Он поднялся на крыльцо, и на его ладони осталась шелуха голубой эмали. Заклинившая входная дверь насилу поддалась. Он увидел, что внутри на обломках, полу и уцелевшей мебели лежит цементная пыль. На заводе прогрохотал разрыв, и верхний слой осевшей пыли снова поднялся и заблестел в воздухе. До вечера П. собирал обломки и мусор по мешкам, выносил их наружу и складывал у ворот.

Когда стало темнеть, он прошел в спальную, снял с кровати матрас. На улице выбил его граблями, потом занес в саманный сарай и положил на штабель неструганных досок, туда, где неделю назад нашел спящую Эллу. Он снова прошел в спальную, достал из комода чистое постельное белье, застелил им матрас, а на край матраса со стороны стены положил подушку.

Натаскав из-за дома кирпичей, он сложил возле сарая очаг. Пока уголь разгорался, он почистил складным ножиком рыбину, посолил ее и завернул в фольгу. На краю неба зарокотали два самолета. Они летели к городу. П. хотел было спрятаться в доме или сарае, но потом подумал, что это не имеет никакого смысла. Самолеты подлетели ближе, отпустили бомбы, и те тоже упали на завод, как и предыдущие бомбы. П. положил на угли завернутую рыбину. Через фольгу просачивалось немного сока, он капал на угли и шипел. Не дожидаясь, когда рыба допечется, он открыл бутылку белого брют, наполнил кружку и отпил. Шампанское было сухим и отдавало фруктами, как сидр. Через четверть часа он надел на одну руку брезентовую рукавицу и достал сверток с рыбой. Рыба допеклась. Кожица местами почернела и прилипла к фольге. П. поворошил вилкой между дымящихся белых волокон, наколол немного мяса, подул на него и съел. Он проглотил его и запил шампанским из кружки. Потом он включил телефон, у которого оставалось еще немного заряда. Экранчик показал уведомление о том, что часы были переведены на летнее время. Связь не ловилась, и П. выключил телефон. Остывающее небо полиняло от сплошной дымки, от края до края его пересекали инверсионные следы улетевших самолетов.

Конец

В книге про обэриутов увидел такую систематизацию бессмыслицы (абсурда) у Введенского и Хармса и решил предложить свою схему.

Бессмыслица - это сюжеты, в которых ничего не происходит, и герои, которые никак не развиваются. На мой взгляд, ее можно разделить на утверждающую и отрицающую, высокую и низкую.

Утверждающая - это, выражаясь языком буддизма, прямое указание на природу ума. Утверждающие высокие авторы: Введенский, Достоевский, Беккет. А утверждающий низких автор я, наверное, не встречал.

Отрицающая высокая бессмыслица акцентирует неудовлетворительность жизни. Такое размышление провоцирует глубокую грусть, сокрушение сердца, и через это может прийти освобождающий опыт. Отрицающие высокие авторы: Хармс, Достоевский, Беккет, Чехов, Шаламов. Отрицающие низкие авторы: Ионеско, Чехов, Шаламов, Акутагава. В крайних случаях отрицающая низкая бессмыслица становится сатирой - например, Ионеско.

Авторов можно перечислить очень много, потому что прикосновение к опыту бессмыслицы совершенно естественно для любого творчества.

Схема будет уточняться, и в любом случае это скорее шутка, потому что работа глубокой интуиции в бессмыслице важнее, чем следование системным критериям.

Возможно, пример утверждающей низкой бессмыслицы - это заумь, с ее целями от "омолаживания языка" до социальных переустройств.

На сайте о переведенной книге Бриса Пэнкейка теперь есть подборка фотографий к каждом материалу. Аппалачи 70-х годов, редкие портреты автора, архивные материалы.

https://www.breecepancake.ru