На круговом движении машина повернула направо и поехала к торговому центру "Метро". В дальнем углу здания был отдел кулинарии, и, когда П. сделал свою таврию, он ездил туда ужинать. Он брал триста граммов гречки с курицей и тертой морковью, салат и сладкий чай, просил не заворачивать контейнер в целлофан. Сразу оплатив еду, он брал пластиковую вилку и шел к микроволновой печи. Хрусткая пластиковая коробочка оплавлялась, если разогревать ее слишком долго. Полутора минут обычно хватало. П. садился на табурет. Он ел, опустив глаза, и пальцем свободной руки водил по экрану телефона. За длинный столик к нему подсаживался безработный в сером полиамидном плаще и джинсовой кепке, студент и старуха. Она несла контейнер от микроволновки на прямых руках, держа его перед собой, за едой решала сканворд и потом с причитаниями вытирала руки. Зимой в торговом центре было хорошо натоплено, а летом работал кондиционер. Расплатиться можно было и картой и наличными, и если платить наличными, у служащих всегда была сдача, а столики каждый час протирала уборщица. Обычно П. уезжал домой перед самым закрытием отдела и, приехав, сразу ложился спать.

Перед входом в торговый центр люди толпились в очереди за гуманитарными наборами, а в стороне были припаркованы в ряд автобусы. П. поставил машину, подошел к одному автобусу и спросил у водителя через опущенное стекло:

- Вы на Запорожье?

- Да.

- Возьмете женщину?

- У меня уже переполненный автобус.

- Ей нужно в больницу, - сказал П.

- Здесь каждый второй больной или раненый, - сказал водитель. - Попробуй поспрашивать в пробке перед блокпостом. Кто-нибудь да возьмет.

П. вернулся к таврии, рассмотрел машины в пробке. Колонна как раз двинулась. Хозяин жигуленка вышел и, не заводя машину, оттолкал ее вперед. Жигуленок с оторванными крыльями, без единого оконного стекла, с тюками и канистрами, примотанными на крыше, прокатился на десять шагов вперед. Девочка в грязном розовом пуховике ездила вокруг жигуленка на самокате.

Вдоль колонны брели горожане с кравчучками. Женщина везла в универсамной тележке свою старую мать; старуха тряслась на выбоинах, смотрела по сторонам, ее ноги свешивались через борт. Муж с женой связали две тележки вместе наподобие поезда, поверх их сумок была привязана солнечная панель.

П. увидел, как далеко впереди выезжают с поля на дорогу облепленные грязью военные грузовики. Со всей оснасткой из цепей, канатов, решеток, инструмента, маскировочных сетей, они походили на заблудившиеся передвижные балаганы.

Звуковая дорожка к этим зарисовкам .

Он подошел к жигуленку и увидел, что внутри машина заполнена вещами, только на заднем сиденье осталась нора для дочери хозяина. В следующей машине люди сидели друг у друга на коленях. В следующей машине, продырявленной, увешанной белыми ленточками иномарке, сидела только женщина за рулем, и у нее почти не было багажа. П. подошел к ней, наклонился и спросил, не возьмет ли она пассажирку. Женщина согласилась.

П. вернулся к таврии и сказал Элле, что нашей ей машину. Он поддерживал ее под руку, пока она переходила дорогу.

- Ты останешься в Запорожье? - спросил он.

- Да, там родня, - сказала Элла.

- Найди врача как можно скорее. Пусть послушает твои легкие не через полотенце.

- Ладно, найду, - сказала Элла. - Хорошо, что мы все это пережили не в одну каску.

- Согласен.

Они попрощались, и Элла села в машину.

Звуковая дорожка к этим зарисовкам .

Они попрощались, и Элла села в машину. Пробка продвинулась вперед еще на несколько шагов, и с таврией поравнялся джип.

- Ой, это же наша сова, - закричала женщина с переднего пассажирского сиденья и выбежала из джипа.

- Она ваша? - переспросил П.

- Да-да, наша, - повторила женщина.

- Ночью началась бомбежка, и мы убежали к знакомым в Приморский район, - сказал водитель, он тоже вышел из джипа. - Побежали как есть, даже документы с собой не взяли. На следующий день улицу снова бомбили. Мы думали, что дом полностью разрушен, а когда ночью вернулись, клетки не было.

- В каком доме вы живете? - спросил П.

Мужчина назвал улицу и номер дома.

- Какого цвета у совы глаза?

- Рыжие.

- Так и есть.

П. открыл дверь, отстегнул ремень, достал помятую круглую клетку, отдал ее женщине.

- У вас получалось ее кормить?

П. сказал, что кое-как получалось. Женщина с мужчиной поблагодарили его, положили клетку на заднее сиденье и сели обратно в машину.

П. сел в таврию и, не заводя ее, посмотрел по сторонам. Слева тянулась раскисшая степь, а по правую руку за пустырем чернели руины двадцать третьего микрорайона. У одной многоэтажки осталась целой лифтовая шахта, она покосилась и привалилась к стене, как какая-то античная колонна. П. развернулся и поехал обратно. Он увидел мельком, что на складах копошатся люди. Ясность, которую он чувствовал под бомбежкой в подвале и во время похода за антибиотиками, проходила, и ему уже недоставало ее.

Потом он накинул рюкзак, сел на велосипед, который всю неделю простоял прислоненным к лестнице, и его никто не забрал, и поехал в сторону проспекта Ленина. В небе снова ревели два самолета. Вслед за жильцами пятиэтажки П. зашел в подъезд. Стоя на лестничной клетке, люди услышали, как самолеты пролетели прямо над ними. Бомбы не упали, все затихло, и жильцы пошли обратно к сложенному из бордюров очагу, подбросили в него сучьев, помешали кастрюлю.

П. тоже вышел. От дымки и теплого солнца небо обесцветилось, как на полароидной фотографии. От края до края его пересекали инверсионные следы улетевших самолетов.

От улицы Артема П. поехал к рынку и потом к Старому кладбищу. Там были разбиты только несколько надгробий. Посередине кладбища стояла опора линии электропередачи с оборванными проводами, похожая на антенну.

С окрестных улиц и дворов люди шли с тележками, мешками, сумками ко вскрытым продуктовым складам. Прохожий, который шел рядом с П., сказал: вчера вечером склад обстреляли, задело двух мужчин и женщину. Он показал рукой на тела, лежащие в ряд перед бетонным забором. На перекрестке стоял блокпост, но солдаты не обращали на горожан внимания.

Зайдя на территорию, П. увидел сидящих на краю крыши подростков. Болтая в воздухе ногами, они разговаривали, пили пиво и чем-то закусывали.

По правую руку стояли судовые контейнеры, все до одного вскрытые. А прямо и слева были входные двери и ворота в складские отделы. П. зашел через дверь в морозильный ангар. Там уже месяц не работало электричество, но покрытые хлопьями изморози стены отражали слабый дневной свет, проникавший через форточки и приоткрытые двери, и от стен тянуло холодом. Включив ручной фонарик, П. пошел между рядов.

В короба была навалена рыба среднего размера, а большие, все еще покрытые ледяной глазурью рыбины лежали каждая на отдельном желобе, разрезанными брюхами кверху. Лед, которым они были проложены, оплавлялся, превращаясь в ледяное сало. В ангаре раздавалось эхо чужих шагов, стук уроненной на пол рыбины и короткое ругательство, скрип тележки, цоканье когтей бродячей собаки. Люди выбирали себе рыбу и, выдыхая в полутьму пар, шли на выход. П. завернул в обрывок целлофана большую замороженную скумбрию и положил ее в заплечную сумку.

Где теперь? Кто теперь? Когда теперь? Невопрошание. Я, говорю я. Разуверение. Вопросы, гипотезы, назовем это так. Шагать дальше, продолжать, назовем это шагать, назовем это дальше. Может так произойти, что однажды оно пойдет дальше, что однажды я просто остался там, где, вместо того, чтобы по старинке выйти туда, чтобы провести день и ночь как можно дальше, это недалеко. Быть может, так оно и началось.

Беккет 1953

Где он стоял опершись на статую. С лицом переполненным думами. Он стоял. Он сам обращался в статую. Он крови не имел. Зрите он вот что сказал:

Прощайте темные деревья,
прощайте черные леса,
небесных звезд круговращенье,
и птиц беспечных голоса.

Он должно быть вздумал куда-нибудь когда-нибудь уезжать.

Прощайте скалы полевые,
я вас часами наблюдал.
Прощайте бабочки живые,
я с вами вместе голодал.
Прощайте камни, прощайте тучи,
я вас любил и я вас мучил.

Введенский 1941

Два соседних склада были сожжены, а в следующем ангаре хранилось вино. Внутри между рядов ездил погрузчик и доставал с верхних полок коробки. Их сразу вскрывали, бутылки разбирались по рукам. П. прошел к ряду с шампанским, рассмотрел этикетки и достал из коробки две бутылки белого брют Артемовского завода. Подошвы его башмаков прилипали к полу, на котором засохло вино из разбитой тары.

Вернувшись в банк, П. перенес в машину все вещи и горшки с цветами и поехал на Слободку. Сенсевиерия из разбитого горшка лежала сзади на резиновом коврике.

На Слободке оттаяли каналы. Мутную воду кое-где затянуло ряской. На кучах земли, выброшенной из воронок, пригрелись собаки. На земле уже проросли сорняки, а кусты, испуганные заморозками и шрапнелью, не распускались навстречу надежной южной весне. Деревья стояли смирно и отбрасывали худые скособоченные тени.

На улице, где жил П., с капота нивы раздавали хлеб. Старухи, беря батон белого, целовали его, сразу отрывали кусок и начинали жевать, смотря прямо перед собой, а сам батон прятали за пазуху.