II.

Я оказался на лекции Дмитрия Маркова, тоже незадолго до его смерти, и я с этой лекции ушел. В своих лучших снимках он не допускал сентиментальности, задушевности, фальшивого или скучного образа. Так же в своем искусстве этого не допускали, например, знаменитые наркоманы-джазмены Чет Бейкер и Майлз Дэвис. Но в говорильном жанре Дмитрий Марков это допускал. Слушать его рассуждения было все равно что наблюдать за тем, как пытаются закрутить винт с сорванной резьбой.

Тут два вывода:

1) Прожить жизнь сложнее, чем что-то сочинить.

2) Говорильные группы, шире - группы нарративных практик - могут помочь вытащить человека из тяжелого кризиса или помочь просто держаться на плаву, но они же могут приучить его переоценивать важность своих слов. Человек заговаривается и не замечает этого, потому что привык к тому, что его слушают и ценят. Нарративных групп стоит избегать так же, как зависимостей. Прямой аналог в мире писанины - это школы писательского мастерства, приучающие автора к тому, что его прочитают и выслушают, а потом заботливо объяснят, как делать правильно.

Все чудесные фото отсюда: https://t.me/idcim

Гарь плыла по улице и забиралась в подвал. Оля опять кашляла. П. сел ближе к ней и обнял, и она, укутанная в одеяло, прижалась к нему. Напуганная сова металась под потолком, задыхаясь от гари, но еще больше она боялась вылететь наружу, к слишком яркому свету. Клубы дыма отпечатывались на стене смазанными узорами и растворялись в непрозрачном воздухе. Дольше часа редкие одиночные выстрелы звучали снаружи, как удары плеткой, и по улице никто не перебегал. Потом в соседний дом прилетел большой снаряд, и банк задрожал. Сова упала ничком на затопленный пол. Оля наклонилась к ней, взяла на руки.

- Как нащупать пульс у птицы? - прокричала Оля, но П. не понимал ее.

Оля приложила кончики пальцев к мокрым перьям на птичьей груди. Ее пальцы дрожали, и она ничего не чувствовала. Она взяла сову за пазуху и закутала в одеяло, так что между складок высовывалось только суровое лицо.

Звуковая дорожка к этим зарисовкам.

Большие комья асфальта и глины, как пушечные ядра, пролетали мимо окна. Снаряды разносили улицу. П. смотрел на упавшую в воду железную миску, в которой отражалось пыльное подобие дневного света, и ему вспоминался их поход на меловые горы. Истопник дядя Константин привез их на электричке в село Райгородок, и под вечер они разбили палатки. Они поняли, что это терриконы, а никакие не древние горы, когда поднялись на одну из них и нашли на тропе трухлявые шпалы. П. помнил, как после ужина они спустились к ручью и вымыли свои железные миски, и миски поблескивали в последнем свете, и Олина голова после побега уже обросла ежиком.

Звуковая дорожка к этим зарисовкам.

Звуковая дорожка к этим зарисовкам

Сова очнулась от обморока и похлопала глазами. Она не стала вырываться из-под одеяла и только вжала голову в шею. Полынное лицо смотрело строго перед собой, и посередине из него, как дополнительный коготь, свисал черный клюв. Правый совиный глаз был прищурен, как у грустного человека, а левый открыт, как если бы полмозга птицы перешло в спящий режим. Облако гари и пепла медленно осаждалось из-под потолка на воду и было похоже на смерть.

Вырезая на стене вторую засечку, П. вспомнил про сверток в кармане пальто. Он присел на спальный мешок, развернул сверток. Внутри были три сложенные вчетверо лепешки. Гречневый хлеб, испеченный Леной, еще не зачерствел. Он откусил и подумал про Лену - она ведь тоже родом из Марика. Это теперь она стала настоящей хозяюшкой, а когда жила с отцом, по ночам сбегала через окно и шла на трассу. Ее отец, вдовый моряк, ни в чем ей не отказывал. В доме была новая мебель, кухонный гарнитур и два плоских телевизора, но Лена все равно надевала свою короткую кожаную курточку с воротником из искусственного меха, проходила пешком эти три километра из Поселка моряков до трассы и ждала, когда перед ней остановится фура. Отец узнал и отдал ее в детдом. Его плавания длились три месяца и дольше, а дяде с тете хватало собственных детей. В поселковой школе Лену начали было дразнить "плечевой", но косоглазый Степа на перемене заложил в каждый кулак по зажигалке и избил старшеклассника, который так говорил.

Два моих коротких рассказа, "Гуманитарное молоко" и "Остановка", вышли в журнале "Хижа":

<< Издалека казалось, что море только слегка рябит, но вблизи оно бушевало и пенилось, как в какой-нибудь сказке Пушкина. От него тянуло водорослями, как от склянки с йодом. Потом мы поняли, что по берегу не пройти с тележкой. Началась настоящая пересеченная местность, но возвращаться было уже поздно. Мы достали из тележки свою теплую одежду, башмаки и документы, и там, где обрыв был неотвесным, мы вскарабкались наверх. Я ставила ноги на пучки сорняков, потому что иначе песок осыпался и я соскальзывала. Я вскарабкалась и посмотрела вниз на тележку с нашими тюками. Она осталась на берегу, и море громко шумело. >>

https://khizha.tilda.ws/igor_maslennikov

Он не пошел за излучину реки, которая просматривалась с дальних многоэтажек. Он спустился к рыбацкому мостку в промежуток между плавней, сел на него, разбив башмаками ледяную корку, и спустился в воду. Их повезли креститься в рабочее время, вместе с детьми из ПНИ, жившими в другом крыле детдома. Батюшка никого не заставлял ехать. На городском пляже все разделись до плавок и купальников и надели крещальные рубашки. Они сами шили их из списанных простыней на уроке труда, за неделю до крещения, а поселковые дети как обычно вырезали на токарных станках ручки для напильников. Они разбились по парам, и П. был в паре с дауном, у которого верхняя губа поросла редкой черной щетиной. Жена священника стояла в стороне и распутывала шнурки с крестиками. Когда они вдвоем зашли в Кальмиус, П. не чувствовал ничего особенного, а даун улыбался и не переставая что-то говорил. Он замолчал, только когда им сказали окунуться с головой. Потом батюшка нарисовал им елейные кресты на лбу, горле, запястьях и лодыжках. Загребая руками, П. перешел реку. Он подтянулся на руках и вскарабкался на бетонный противоположный берег.

Потом он достал из багажника машины огнетушитель и отнес его в подвал. У Оли продолжался грудной кашель. П. сказал ей, что послушает ее легкие. Она сняла пальто, расстегнула блузку и легла. Он снял со своей шеи вафельное полотенце, положил его Оле на грудь пониже шеи и приложился ухом. Ее легкие шипели и шелестели, как если бы внутри грудной клетки сидели маленькие черти и что-то нашептывали.

Оля оделась и снова легла. П. перетащил два поддона обратно в обменник и укрыл их можжевеловыми ветками.

П. взял с пола миску, наполнил ее водой, льющейся по стене, и поставил на поддон. Оля выпустила сову из-под одеяла, посадила на доски. Совиные глаза, похожие на дверные глазки, не отрываясь глядели на стену, и зрачки в них сужались и расширялись. Потом сова вдруг наклонилась, клюнула воду и задвигала половинками клюва, как будто жуя.

П. сгреб руками поплывшую землю к корням сенсерерии, которую он пересаживал на пол. Захватив растение снизу, он переложил его на поддон. Он похлопал по земле ладонями, чтобы утрамбовать ее вокруг корней.

П. ополоснул руки и достал из заплечной сумки полбутылки коньяка, которую украл из разбитой квартиры. Он сделал глоток и прислушался к голосам на улице. Они доносились с угла левого дома. Один военный что-то сказал в рацию, послушал ответ и начал стрелять по дому на другой стороне улицы. Военные, стоявшие у других домов, посмотрели на него и начали стрелять туда же. Защелкали гранаты. Потом первый военный крикнул:

- Все, притушили их. - И все перестали стрелять и пошагали вперед по тротуару.

Иллюстрация к моим рассказикам в журнале "Хижа".

Сначала нам в лицо дул теплый ветер, а потом опять пошел дождь, и мы спрятались в лесополосе под кустом боярышника. Дрожь передавалась от веток к сухим листьям, вцепившимся в ветки. Они дрожали под дождем мелкой дрожью, совсем как бабушкины руки, а потом откуда-то прокудахтала птица. Это фазан, сказал папа. Но из-под поваленного дерева вышел петух. Он, этот петух, забрел сюда, хотя до частной застройки на окраине города было три больших раскисших поля и еще лесополосы между ними.

https://khizha.tilda.ws/igor_maslennikov