Автоматическая пушка долго расстреливала дом то ли по их, то ли по соседней улице. Когда пушка останавливалась, они слышали в неожиданной тишине, как на землю валятся пустые гильзы. Потом что-то упало на стену банка, и в подвал ввалилась кладка из заложенного окна. Кусок кирпича смял совиную клетку. Жмурясь на пыльный световой клин, П. вдруг догадался, для чего раньше служило это окно - телега подъезжала к дому, угольщик сгружал в окно уголь, и куски падали по желобу на пол котельной. Сова выпрыгнула из своей клетки и взлетела на крюк под потолком.

Звуковое сопровождение к этим зарисовкам.

Оглушенная сова выпрыгнула из клетки, взлетела на крюк возле двери. Она рассматривала открывшееся под потолком слишком яркое окно, и ее тыквенные глаза были напряженными, как у человека. Потом она закрыла глаза и несколько раз подряд чихнула.

По стене подвала проползла тень броневика. Машина остановилась и продолжила расстреливать тот же дом. Одна гильза отскочила в окно и зашипела, упав на затопленный пол. Потом в воздухе послышалось шелестение, как если бы ветер понес по асфальту прошлогодние листья, раздался треск, и броневик загорелся. На стене мелькнули тени ног, убегающих от машины во двор.

Напишу два поста про Дмитрия Маркова. Для меня он остается одним из важных современных художников, так же, как, например, Сергей Дворцевой и Майк Броди.

I.

Незадолго до смерти (он сторчался) Марков написал пост с такими словами. На данный момент я с ними согласен. Это то, о чем пытался говорить Варлам Шаламов: художник не может позволить себе ненависть и нравоучения. По Шаламову, нельзя нести "пушкинское знамя", не соблюдая этот принцип.

<...> Я понимаю, что, уехав за границу, легко придушить жалость и расчеловечить до «оккупантов, ради наживы». Но я здесь. Я не могу взять и перестать любить близких мне людей и начать их ненавидеть. <...> Я не знаю как в этой ситуации поступить правильно и быть хорошим для всех, да и возможно ли это вообще. Поэтому кланяюсь и предлагаю считать этот пост той развилкой, на которой наши дорожки расходятся.

II.

Я оказался на лекции Дмитрия Маркова, тоже незадолго до его смерти, и я с этой лекции ушел. В своих лучших снимках он не допускал сентиментальности, задушевности, фальшивого или скучного образа. Так же в своем искусстве этого не допускали, например, знаменитые наркоманы-джазмены Чет Бейкер и Майлз Дэвис. Но в говорильном жанре Дмитрий Марков это допускал. Слушать его рассуждения было все равно что наблюдать за тем, как пытаются закрутить винт с сорванной резьбой.

Тут два вывода:

1) Прожить жизнь сложнее, чем что-то сочинить.

2) Говорильные группы, шире - группы нарративных практик - могут помочь вытащить человека из тяжелого кризиса или помочь просто держаться на плаву, но они же могут приучить его переоценивать важность своих слов. Человек заговаривается и не замечает этого, потому что привык к тому, что его слушают и ценят. Нарративных групп стоит избегать так же, как зависимостей. Прямой аналог в мире писанины - это школы писательского мастерства, приучающие автора к тому, что его прочитают и выслушают, а потом заботливо объяснят, как делать правильно.

Все чудесные фото отсюда: https://t.me/idcim

Гарь плыла по улице и забиралась в подвал. Оля опять кашляла. П. сел ближе к ней и обнял, и она, укутанная в одеяло, прижалась к нему. Напуганная сова металась под потолком, задыхаясь от гари, но еще больше она боялась вылететь наружу, к слишком яркому свету. Клубы дыма отпечатывались на стене смазанными узорами и растворялись в непрозрачном воздухе. Дольше часа редкие одиночные выстрелы звучали снаружи, как удары плеткой, и по улице никто не перебегал. Потом в соседний дом прилетел большой снаряд, и банк задрожал. Сова упала ничком на затопленный пол. Оля наклонилась к ней, взяла на руки.

- Как нащупать пульс у птицы? - прокричала Оля, но П. не понимал ее.

Оля приложила кончики пальцев к мокрым перьям на птичьей груди. Ее пальцы дрожали, и она ничего не чувствовала. Она взяла сову за пазуху и закутала в одеяло, так что между складок высовывалось только суровое лицо.

Звуковая дорожка к этим зарисовкам.

Большие комья асфальта и глины, как пушечные ядра, пролетали мимо окна. Снаряды разносили улицу. П. смотрел на упавшую в воду железную миску, в которой отражалось пыльное подобие дневного света, и ему вспоминался их поход на меловые горы. Истопник дядя Константин привез их на электричке в село Райгородок, и под вечер они разбили палатки. Они поняли, что это терриконы, а никакие не древние горы, когда поднялись на одну из них и нашли на тропе трухлявые шпалы. П. помнил, как после ужина они спустились к ручью и вымыли свои железные миски, и миски поблескивали в последнем свете, и Олина голова после побега уже обросла ежиком.

Звуковая дорожка к этим зарисовкам.

Звуковая дорожка к этим зарисовкам

Сова очнулась от обморока и похлопала глазами. Она не стала вырываться из-под одеяла и только вжала голову в шею. Полынное лицо смотрело строго перед собой, и посередине из него, как дополнительный коготь, свисал черный клюв. Правый совиный глаз был прищурен, как у грустного человека, а левый открыт, как если бы полмозга птицы перешло в спящий режим. Облако гари и пепла медленно осаждалось из-под потолка на воду и было похоже на смерть.

Вырезая на стене вторую засечку, П. вспомнил про сверток в кармане пальто. Он присел на спальный мешок, развернул сверток. Внутри были три сложенные вчетверо лепешки. Гречневый хлеб, испеченный Леной, еще не зачерствел. Он откусил и подумал про Лену - она ведь тоже родом из Марика. Это теперь она стала настоящей хозяюшкой, а когда жила с отцом, по ночам сбегала через окно и шла на трассу. Ее отец, вдовый моряк, ни в чем ей не отказывал. В доме была новая мебель, кухонный гарнитур и два плоских телевизора, но Лена все равно надевала свою короткую кожаную курточку с воротником из искусственного меха, проходила пешком эти три километра из Поселка моряков до трассы и ждала, когда перед ней остановится фура. Отец узнал и отдал ее в детдом. Его плавания длились три месяца и дольше, а дяде с тете хватало собственных детей. В поселковой школе Лену начали было дразнить "плечевой", но косоглазый Степа на перемене заложил в каждый кулак по зажигалке и избил старшеклассника, который так говорил.