Отрывок из книги Джона Алека Бейкера "Сапсан" в моем переводе -- на сайте "Н+1".

https://nplus1.ru/blog/2025/09/15/the-peregrine

Старик в бушлате вернулся, он жил в хате через дорогу. Вдвоем они перенесли ковер во двор и развернули. Тело перекатилось и легло лицом вверх, руки вдоль туловища, ноги вытянуты в струну, полы пальто распахнуты.

П. вспомнилось лицо и расхристанная грудь другой женщины - их учительницы русского языка и литературы в поселковой школе. На перемене они прогнали остальных из туалета и закурили. Цыганенок Вован сказал, что во время урока будет стучать карандашом о парту. Когда он начнет, пусть все стучат вместе с ним. Сами увидите, что случится. Учительница говорила им что-то про рассказы Чехова, когда Вован достал из пенала карандаш без ластика и тупым концом застучал о нижнюю сторону парты. Старая учительница озиралась и не понимала, откуда идет стук. П. и другие мальчики, которые курили в туалете, застучали вместе с Вованом. Они смотрели на нее и стучали все быстрее. Учительница закрыла ладонями уши и повалилась на крашенный коричневой эмалью пол. Ее руки и ноги дрожали в судорогах, на губах пузырилась пена. Падая она разорвала блузку, и все увидели на ее груди белый шрам в форме пятиконечной звезды. "Идиоты, она из остарбайтеров", - сказала Лена. Подростки стояли над учительницей кру́гом. Кто-то бросился открывать окно.

Перед тем, как лечь, он умылся и вырезал на стене еще одну черту. От кафельного пола теперь не тянуло холодом. Он дремал, открывая глаза только при близких разрывах, и думал про Вована и женщину, которую они захоронили. Цыганенок Вован сам пришел в детдом, когда устал от жизни в подвалах и вокзальных залах ожидания. При нем не было документов. Воспитательница старшей группы заметила, насколько он тоскует на праздновании чужих дней рождения в игровой комнате. Он не знал даже своего возраста. Воспитательница спросила, в какое время года он хотел бы родиться, и он ответил, что летом. Тогда она назначила его день рождения на первое июня, День защиты детей.

С улицы доносилось только рокотание и стрекотня, но потом они услышали слабый мужской голос. П. выбежал на задний двор и разглядел в темноте очертания согнутой фигуры, подсвеченной тлеющими развалинами.

- Кто все это будет восстанавливать? - говорил старик, шагая по двору при помощи трости.

П. подбежал к нему, схватил за руку и повел к банку, но старик молча, даже не смотря в его сторону, высвободил свою сухую руку и пошагал дальше.

- Я спрашиваю, кто все это будет восстанавливать? - повторял он.

* * *

Он достал их кухонного шкафа топорик для отбивания мяса, вставил его в зазор между дверью и косяком, отжал заклинившую дверь и вошел в гостиную. В единственном окне не было рамы, а в стене зияла дыра, через которую виднелась соседняя квартира. Из угла на П. пусто смотрел экран старого телевизора с лучевой трубкой, а справа стоял шкаф-стенка с сервантом. П. посмотрелся в неразбитое пыльное зеркало, висевшее на стене. Он давно заметил, что во всех разбитых домах, даже горелых, настенные зеркала всегда оставались целы. Он поддел острием топорика откидную дверцу и тут услышал в соседней квартире шаги. Под обувью крошился цемент и стекло, рядом с человеком будто бы бежало животное. Животное часто дышало, это была собака, и не маленькая. П. не дыша сидел за наполовину упавшей межквартирной стеной. Человек с собакой долго топтались на месте. П. осторожно перенес вес, привстал и заглянул через край стены в соседнюю квартиру. Женщина с грязными волосами встала на четвереньки, задрала полы домашнего халата, стянула штаны на лодыжки. Над ней стоял восточно-европейский овчар. Его орган распустился из своего мешочка, как пестик ночного цветка. Он прыгнул на хозяку сзади, ссутулился над ней, передними лапами обнял ее за талию. На ошейнике зазвенел железный жетон. По пыльному лицу женщины потекли капли пота. Потом овчар замер, и они оба стояли не двигаясь, она удерживала рукой его переднюю лапу. Пес лизнул широким языком ее затылок. Волосы упали на лицо женщины, она приоткрыла рот и зашевелила губами. В ее межножье хлюпнуло, с ее живота на грязный пол падали тягучие капли. Кобель выдернул узел, спрыгнул с нее, и она вскрикнула. На пол брызнула струя, потом ее межножье издало долгий пердящий звук. Женщина поднялась и отряхнула покрасневшие колени, в которые вдавилась цементная крошка.

Когда она ушла в другую комнату и закрыла за собой дверь, П. снова вставил лезвие топорика в дверце шкафа, потянул топорище в сторону. Дерево хрустнуло, и П. успел придержать рукой падающую дверцу. Тут он увидел, что полкой выше в хрустальной вазочке лежит ключ от серванта. Усмехнувшись, он достал из серванта бутылку самогона и полбутылки коньяка.

Ночью П. свернулся калачиком на поддоне. В его сне Колян лежит в копанке под завалом и чувствует, что не может пошевелить ни рукой, ни ногой, видит, как напарник карабкается на четвереньках вверх по склону, как можно дальше от него, и за его спиной обрушивается еще часть кровли, чувствует, как ему в рот забивается удушливая антрацитная крошка, а потом перестает вращать глазами и видит при последнем луче света свое левое плечо и до него доходит, что это не Колян, а он сам и он лежит в подвале под рухнувшим домом, хрипит, сплевывает и выталкивает языком изо рта цементную крошку, просыпается, обводит вращающимися глазами влажные от конденсата стены, слышит тихое журчание и догадывается, что это сквозь трещины в кладке текут грунтовые воды.

При первом утреннем свете стало видно, в каком месте из стены сочится вода. После завтрака он переложил оставшиеся два куска мяса в миску, а кастрюлю подставил под течь, подсунув кромку в раскрошившийся шов кладки. Когда кастрюля набиралась, он поднимался по лестнице и выливал ее на пол. Он вычерпывал кастрюлей воду и с пола, но всего было не вычерпать, и он переложил свободные поддоны, так чтобы по ним можно было ходить между протекшей стеной, лестницей и их лежанками. Сначала вода была белесой, как будто в ней развели крахмал, но потом она стала прозрачной. Они почистили с ее помощью зубы. П. обновил воду в совиной клетке. Когда снаружи трещали разрывы, вода в кастрюле дрожала, как при качке на море.

Автоматическая пушка долго расстреливала дом то ли по их, то ли по соседней улице. Когда пушка останавливалась, они слышали в неожиданной тишине, как на землю валятся пустые гильзы. Потом что-то упало на стену банка, и в подвал ввалилась кладка из заложенного окна. Кусок кирпича смял совиную клетку. Жмурясь на пыльный световой клин, П. вдруг догадался, для чего раньше служило это окно - телега подъезжала к дому, угольщик сгружал в окно уголь, и куски падали по желобу на пол котельной. Сова выпрыгнула из своей клетки и взлетела на крюк под потолком.

Звуковое сопровождение к этим зарисовкам.

Оглушенная сова выпрыгнула из клетки, взлетела на крюк возле двери. Она рассматривала открывшееся под потолком слишком яркое окно, и ее тыквенные глаза были напряженными, как у человека. Потом она закрыла глаза и несколько раз подряд чихнула.

По стене подвала проползла тень броневика. Машина остановилась и продолжила расстреливать тот же дом. Одна гильза отскочила в окно и зашипела, упав на затопленный пол. Потом в воздухе послышалось шелестение, как если бы ветер понес по асфальту прошлогодние листья, раздался треск, и броневик загорелся. На стене мелькнули тени ног, убегающих от машины во двор.

Напишу два поста про Дмитрия Маркова. Для меня он остается одним из важных современных художников, так же, как, например, Сергей Дворцевой и Майк Броди.

I.

Незадолго до смерти (он сторчался) Марков написал пост с такими словами. На данный момент я с ними согласен. Это то, о чем пытался говорить Варлам Шаламов: художник не может позволить себе ненависть и нравоучения. По Шаламову, нельзя нести "пушкинское знамя", не соблюдая этот принцип.

<...> Я понимаю, что, уехав за границу, легко придушить жалость и расчеловечить до «оккупантов, ради наживы». Но я здесь. Я не могу взять и перестать любить близких мне людей и начать их ненавидеть. <...> Я не знаю как в этой ситуации поступить правильно и быть хорошим для всех, да и возможно ли это вообще. Поэтому кланяюсь и предлагаю считать этот пост той развилкой, на которой наши дорожки расходятся.

II.

Я оказался на лекции Дмитрия Маркова, тоже незадолго до его смерти, и я с этой лекции ушел. В своих лучших снимках он не допускал сентиментальности, задушевности, фальшивого или скучного образа. Так же в своем искусстве этого не допускали, например, знаменитые наркоманы-джазмены Чет Бейкер и Майлз Дэвис. Но в говорильном жанре Дмитрий Марков это допускал. Слушать его рассуждения было все равно что наблюдать за тем, как пытаются закрутить винт с сорванной резьбой.

Тут два вывода:

1) Прожить жизнь сложнее, чем что-то сочинить.

2) Говорильные группы, шире - группы нарративных практик - могут помочь вытащить человека из тяжелого кризиса или помочь просто держаться на плаву, но они же могут приучить его переоценивать важность своих слов. Человек заговаривается и не замечает этого, потому что привык к тому, что его слушают и ценят. Нарративных групп стоит избегать так же, как зависимостей. Прямой аналог в мире писанины - это школы писательского мастерства, приучающие автора к тому, что его прочитают и выслушают, а потом заботливо объяснят, как делать правильно.

Все чудесные фото отсюда: https://t.me/idcim

Гарь плыла по улице и забиралась в подвал. Оля опять кашляла. П. сел ближе к ней и обнял, и она, укутанная в одеяло, прижалась к нему. Напуганная сова металась под потолком, задыхаясь от гари, но еще больше она боялась вылететь наружу, к слишком яркому свету. Клубы дыма отпечатывались на стене смазанными узорами и растворялись в непрозрачном воздухе. Дольше часа редкие одиночные выстрелы звучали снаружи, как удары плеткой, и по улице никто не перебегал. Потом в соседний дом прилетел большой снаряд, и банк задрожал. Сова упала ничком на затопленный пол. Оля наклонилась к ней, взяла на руки.

- Как нащупать пульс у птицы? - прокричала Оля, но П. не понимал ее.

Оля приложила кончики пальцев к мокрым перьям на птичьей груди. Ее пальцы дрожали, и она ничего не чувствовала. Она взяла сову за пазуху и закутала в одеяло, так что между складок высовывалось только суровое лицо.