Фургон встал посреди дороги, задние двери открылись.

Он отпрянул от окна, побежал на второй этаж за клеткой, в которой уже дремала сытая сова, спустился в подвал. Сова свалилась с жердочки на выбеленное пометом дно клетки.

Через вытяжку, выходящую на крышу, он слышал, как в тишине между залпами рокочет незаглушенная машина и переговариваются мужчины. После третьего залпа двери снова хлопнули. Фургон, громко перегазовывая, развернулся и умчался к перекрестку.

В открытую дверь подвала вбежал мужчина в коричневой куртке. Он отдышался и спросил, можно ли переждать здесь обстрел.

- Конечно.

- Черт знает что, шел домой, а тут вояки, - сказал мужчина. - Ума не приложу, где прятаться на этих улицах.

- Повезло, что успели.

- Не то слово, сейчас начнется.

Они томились пустотой ожидания, оба смотрели через проем двери на гипсокартонную стену. А сова, вцепившись когтями в жердочку, уставилась в темный угол подвала. Когда на улице зазвучали хлопки, люди почувствовали облегчение. Вытяжка, как слуховая трубка, улавливал звуки на много кварталов вокруг. Выходы звучали как пинки по футбольному мячу. После них они слышали короткие свистки, тишину и хлопки. Звуки отражались от тонких стенок воздуховода и доходили вниз сломанными глухими ритмами.

От голода и страха его мутило. Снаряд упал где-то близко, и здание тряхнуло. Они с мужчиной в коричневой куртке переглянулись, на волосы им посыпалась цементная крошка. В банке зазвенели стекла, по крыше забарабанила осыпь из асфальта и мусора.

- На Володарского началась эвакуация, - сказал мужчина. - Можно уехать на автобусе, можно своим ходом. Автобусы уходят от "Метро".

- Вы поедете?

- Не знаю. Говорят, что ополченцы угоняют здоровых людей в рабство и заставляют рыть окопы.

- Вы верите этому?

- Верю, - сказал мужчина. - От Володарского открыта дорога на Мангуш и Запорожье.

- У вас есть еда? Я могу выменять на что-то из инструментов.

- А что с вашей?

- Позавчера разбило мои припасы.

- Что значит "разбило"? - сказал мужчина.

- Мина попала в сумку с едой, - сказал он.

- Бывает же. - Мужчина поискал по карманам и протянул ему хрустящий пакетик.

- Вот, у меня только соленые орешки.

- И на том спасибо, - сказал он и подумал, что никакую сумку мужчина не нес, а в его куртке вряд ли было что-то еще.

Стрельба затихла, и мужчина ушел.

Он вышел на задний двор и умыл остатками воды лицо. Теперь вся вода вышла, на дне бутыли перекатывались кусочки льда. Он увидел, что один можжевельник повалился на землю. На левом борту машины появились новые дырки, но колеса не спустило.

Небо нависало над улицей, как потолок, только что покрытый сырой штукатуркой. Посмотрев на часы, он сел в машину и включил радиоприемник. Станция, которую он слушал позавчера, уже не ловилось. Приемник нашел другую волну, ведущая зачитывала новости в начале часа:

"...переговоры двух стран сегодня продолжатся по видеосвязи. В формате рабочих групп будут обсуждаться как военно-политические, так и гуманитарные вопросы..."

Потянув за рычаг под сиденьем, он отъехал до упора назад. Снял башмаки и носки, задрал ногу на ногу. Он удивился, насколько за эти дни посерела и скукожилась кожа на стопе. Так же в детстве, когда бабушка ставила посреди гостиной алюминиевый таз и поливала его согретой на печке водой, он удивленно смотрел на свои скукоженные пальцы. Растирая стопу руками, он слушал дальше:

"...Представительница подчеркнула, что речь идет о достижении взаимно приемлемых подходов по ряду сложнейших вопросов..."

Он задрал правую ногу, тоже растер ее ладонями.

"...И о погоде. Пока в регионе не ожидается потепления, местами кратковременный снег".

Заиграла музыка. Он выключил приемник, снова надел башмаки.

На заднем дворе он умыл лицо остатками воды. Теперь вся вода вышла, на дне бутыли перекатывались кусочки льда. Он увидел, что один можжевельник повалился на землю, а на левом борту машины появились новые дырки, но колеса не спустили. Небо нависало над улицей, как потолок, покрытый еще сырой штукатуркой.

Он сел в машину, включил радио. Станция, которую он слушал позавчера, уже не ловилось. Приемник нашел другую волну. Ведущая зачитывала новости в начале часа:

"...переговоры двух стран сегодня продолжатся по видеосвязи. В формате рабочих групп будут обсуждаться военно-политические и гуманитарные вопросы. Представительница подчеркнула, что речь идет о достижении взаимно приемлемых подходов по ряду сложных вопросов..."

Он слушал новости и ел соленые орешки. Чтобы не притрагиваться к ним немытыми пальцами, он высыпал их из хрустящего пакетика прямо в рот.

"...Как сообщает пресс-служба военного ведомства, со вчерашнего дня в штурме города участвуют также подразделения чеченского спецназа..."

С востока наступают ополченцы, подумал он, с севера - морская пехота, еще откуда-то - чеченцы. А оборону держат где нацбаты, где регуляры. Осталось дождаться только гномов и оживших деревьев. Ведущая продолжала читать:

"...По зеленому коридору из Мариуполя уже выехали около одиннадцати тысяч человек. Об этом сообщили в городском совете. Сегодня коридор возобновит работу с десяти часов утра..."

Он расправил хрустящий пакетик и, запрокинув голову, высыпал в рот остатки соленых крошек.

"...И о погоде. Пока в регионе не ожидается потепления, местами кратковременный снег".

Заиграла музыка, и он выключил приемник. Скрестив руки на груди и посидев так минут пять, он вышел из машины и принес из дома клетку с совой, свои вещи и пустую бутыль. Клетку он положил на переднее сиденье и пристегнул ремнем, вещи сложил в багажник. Он завел машину и включил печку.

На спуске по левую руку дымил подпаленный камыш. Он увидел впереди двух молодых девушек в оборванной одежде и с рюкзаками. Они шагали друг за другом, уступая ему дорогу, и косились на разбитую крышу его дома. За два дня на улицах Слободки и Гавани стало больше мусора, почти так же много, как в центре города. Под колесами звенели отскакивающие осколки и хрустело стекло.

Он поставил машину на углу улицы и переулка, пробежал по пляжу к калитке, но на ней висел замок. Он забрался на бетонный блок, заглянул за забор. В окнах не мелькали люди, не горели свечи, входная дверь была закрыта. Он два раза крикнул, но никто не отозвался.

Тогда он убежал в переулок, остановился, обернулся на море. Все оно, до горизонта, оттаяло. На пляж вынесло глыбы льда, они таяли на мерзлом песке рядом с кусками газоблоков. Море было как большая бетонная площадка, на которой еще ничего не построили. Спокойная серая вода рябила и отражала серое небо. Он дошагал до машины и снова завел ее.

По виляющей колее вдоль проспекта он медленно доехал до кругового движения, свернул направо. Пошел густой мокрый снег, от него улица заполнилась серым светом. Сова глядела снизу вверх на верхушки домов и двигала головой из стороны в сторону, как будто уворачиваясь от дворников. Из задней стороны театра торчали во все стороны балки и решетки с обгоревшими осветительными приборами, а боковые стены стояли, будто ничего и не произошло.

Вниз по улице брели редкие люди. Один нес на плечах палку наподобие коромысла, на ее концах висели хозяйственные сумки; другая шла с кравчучкой; третий нес оцинкованные ведра с водой. На плечах и шапках у людей таял снег. Одна женщина шла без вещей, и через закрытое окно он слышал ее громкие причитания:

- Нет угла, нет угла... Как же так, мы же здесь жили... А теперь у дома нет угла...

Казалось, что кирпичный дом надкусили с угла, как яблоко, и не стали есть дальше.

Он перевел взгляд на дорогу и увидел за пеленой дыма броневики. Они резко свернули в переулок, один врезался в кирпичный забор, и из него выскочили люди. Началась стректоня. Улицу заволокло дымом, и она сразу обезлюдела - кроме его машины, никого на ней не осталось. Руки сами вывернули руль до упора влево. Сова захлопала крыльями. По борту пробарабанила дробь, через дырку в двери засветил пыльный луч. Он задел крылом фонарный столб, фара разлетелась на куски, но машина ехала дальше, и он выжимал педаль до упора.

Выехав против движения обратно на проспект, он заметил, что двигатель все это время ревет на пониженной передаче. Он сбавил скорость, посмотрел в зеркало заднего вида на убегающий проспект, пустой до самого театра. Ему было все равно, что он не покинет город, все равно, куда он едет и доедет ли. Была колея среди обломков, мокрый снег, голод, сова на соседнем сиденье и больше ничего. Так же было, когда он упал со стога. Во время тихого часа они вчетвером перелезали через бетонный забор и добегали до убранного поля. Стога стояли посередине поля. Они были высокими, скатанные снопы ставили длинными рядами один на другой. Они босиком забирались по отвесному краю, бегали по соломе, смеялись, боролись. Пыльная пшеница царапала стопы и лицо. Он оступился, упал спиной вниз. Минуту, пока он лежал на стерне и смотрел на стог, Вована, Степу с сигаретой в зубах, Коляна, ему так же, как теперь, было все равно. А потом он медленно поднялся, ощупал свое тело. Удерживая руль правой рукой, левой он ощупывал лицо, шею, бока. Он посмотрел вниз, на свою грудь. Крови нигде не было.

На парковке он поставил машину вплотную к стене, отнес вещи и птицу в обменник. Подобрал на улице обожженную пустую жестянку, налил в нее талой воды с самого дна бутыли, поставил банку в птичью клетку. Сова спрыгнула с жердочки, сразу принялась пить. Он разложил ножик и вырезал на стене еще одну черту.

Сев на лежанку, он достал из пальто сверток и съел оставшуюся гречневую лепешку. Потом снял башмаки и носки, задрал ногу на ногу. Он удивился, насколько за эти дни посерела и скукожилась кожа на стопе. Так же в детстве, когда бабушка купала его в алюминиевом тазу, он удивлялся своим скукоженным пальцам. Растирая руками стопу, он плакал. Потом он растер другую стопу, лег и накрылся пальто.

Он спал долго и без памяти. Так подолгу люди спят, когда болеют.

Среди ночи он проснулся от громких разрывов. Снаряды хлопали все ближе и резче, на улицу осыпа‌лся мусор. Как же близко к банку упал большой снаряд. Он устало подумал, что нельзя сейчас спать, нельзя проснуться и в свой последний миг слипшимися глазами увидеть огненную вспышку и в ней - обломки стен и перекрытий, которые обрушиваются мимо сейфа тебе на голову. Если следующий хлопок будет еще ближе, нужно взять птицу и спуститься в подвал - безразлично подумал он, закрыл глаза и снова заснул.

||||

Он проснулся, отнес клетку на второй этаж и открыл створку. Сова не двигаясь сидела на жердочке, апельсиновые глаза бессмысленно смотрели перед собой. Сквозняк с мансарды распушал ее гриву. Она медленно сгорбилась и разинула клюв, как будто ей стало страшно, а потом отрыгнула погадку. Слизистая черная колбаска упала на дно клетки, он рассмотрел в ней наполовину переваренные перья и белые косточки. Сова выпрямилась и защелкала клювом.

Подождав еще минут пять, он сам поднялся на мансарду и увидел, что голуби улетели.

На полу лежало только выеденное тельце вчерашнего голубя.

Он не стал закрывать клетку, выложил из рюкзака все вещи и с голодной торопливостью пошагал к проспекту. За ночь прихватил мороз, на асфальте застыли алюминиевые лужи, голые деревья покрылись опрятной изморозью.

После кругового движения он дошел до следующей большой улицы и не свернул на нее. Перекресток, как сельская дорога, был укатан слоем глины. Возле углового дома он увидел воронку от авиабомбы, которую местные жители на треть закидали мусором. Казалось, что кому-то вздумалось выкопать в центре города пруд для разведения рыбы, потом от замысла отказались и не стали засыпать яму.

Следующий дом разбило до основания. Смотря на груду обломков, он не мог вспомнить, каким этот дом был, хотя тысячу раз проезжал мимо. Была ли это панельная двенадцатиэтажка, или кирпичный дом шестидесятых годов, или дореволюционный купеческий дом? Он не помнил.

Соседнее здание рухнуло наполовину, обломки навалилась до средних этажей устоявшей части. Здание походило на останки древней пирамиды. Перед подъездом упал бетонный козырек, он придавил уличную кухню со всеми бутылями, кастрюлями и дровами. Из-под плиты натекло воды, и она застыла. У крайних квартир вывалились наружу стены, и видно было, что в комнатах осталась на месте вся обстановка.

Во дворе не осталось ничего целого, выжившие люди должны были уже несколько дней как уйти отсюда. Но он свернул за угол и увидел, что там догорает маршрутка, которая еще час назад, может быть, была на ходу. Внутри нее тлели пассажирские сиденья. Женщина в блестящей черной шубе вышла на балкон, вытряхнула половицу, потом закурила и, облокотившись на обгоревший подоконник, выдохнула дым в серый воздух. Из подъезда, ступая по упавшему бетонному козырьку, появился бледный мужчина в бушлате. Набрав с земли веток, он стал разжигать мангал.

Звуковая дорожка к этим зарисовкам.

Под башмаками гремели листы железа, хрустели обломки, он карабкался по склону. Через выпавшую стену он забрался на кухню квартиры на третьем этаже. Там был холодильник, и плита, и угловой диван, все покрыто слоем пыли. Обои в мелкий цветочек продырявлены осколками.

Он потянул дверцу шкафчика, и она оторвалась вместе с петлями. Он выгреб все содержимое, достал из глубины два дырявых пакета с крупами и говяжьи закрутки.

На улице захлопало. Он сел на корточки, вскрыл ножиком закрутку и снял с руки кожаную перчатку. Мясо было домашним, кусковым. Пальцы дрожали от холода и возбуждения. Он просовывал руку в горлышко, ухватывал кусок побольше, клал его в рот. Жевал, моргал и смотрел, как над асфальтом взлетают фонтанчики асфальтовой крошки, уплывают вдоль улицы черные дымки́. Потом он опомнился, достал из кармана пальто свою ложку. Он вычерпал со дна стеклянной банки студень, перемешанный с белой жировой прослойкой, и съел его тоже. Он не съел только лавровый лист.

Звуковая дорожка к этим зарисовкам.

Он не съел только лавровый лист и бусины черного горошка.

В нижнем кухонном ящике лежала стопка вафельных полотенец. П. взял одно, вытер об него руки, бросил на пол. Достал другое полотенце и повязал его себе вокруг шеи, как шарф.

После всех дней недоедания от говядины кружилась голова. Он присел на угловой диван, закатал рукав пальто и ногтем раздавил блоху, ползающую по предплечью. На холодильнике что-то блестело.

П. долго смотрел и не понимал, что это такое. За эту весну он первый раз видел чистую блестящую неразбитую вещь. Подойдя ближе, он увидел пятилитровую стеклянную банку, наполненную медового цвета водой. На поверхности воды плавали белые дольки груши, на дне лежали крупные, тоже белые виноградины, увеличенные слоем воды, как заспиртованные головастики в Кунсткамере, и на них играли световые отражения с задней стенки. Ягоды лежали в банке целой гроздью. Горло было закатано жестяной крышкой, на отвесных стенках почти не осело пыли. Посреди всей разрухи стеклянную банку не сбросило на пол, не разбило осколком. Он взял ее с холодильника, вынул из рюкзака постное масло, крупы, консервы и остальную еду, поставил ее на их место.

Он прошелся по квартире. В гостиной стоял шкаф-стенка с сервантом. Он принес с кухни топорик для отбивания мяса, поддел острием откидную дверцу, потянул топорище в сторону. Дерево хрустнуло, и дверца упала. Тут он увидел, что полкой выше в хрустальной вазочке лежит ключ от серванта. Усмехнувшись, он взял из серванта бутылку самогона и полбутылки коньяка.

Больше ничего полезного не нашлось. Высморкавшись на пол, П. рассовал продукты в рюкзак, кастрюлю, которую достал из духовой печи, и по карманам. Удерживая одной рукой кастрюлю, он спиной назад сполз на улицу.

На подходе к круговому движению он увидел, что фасад театра стоит белый и неразбитый, только из окон вылетели стекла и закоптились скульптуры на фронтоне.

Сова сидела на подоконнике в передней банка и смотрела в окно. Она не улетела через приоткрытую дверь. Когда он вошел, птица проводила его взглядом. Голова, как башня броневика, медленно проворачивалась. Он сложил в подвале вещи и бросил сове большой кусок тушенки. Она спрыгнула с подоконника, косолапо протопала по полу и накинулась на кусок.

Пока птица вертела головой, раздирая мясо, П. присел на сломанный стул и перемотал строительной лентой башмак, порвавшийся, когда он карабкался вниз из квартиры. Он сделал три мотка поперек подошвы, и башмак перестал открывать рот.

Банку компота он поставил в обменнике. Жалко было вскрывать ножом это украшение или прятать в подвал. Он поставил ее на консольный стол. На соседней улице раздались три хлопка, и на стенах задрожали тусклые медовые отражения.

Когда в городском саду прекратились хлопки, П. взял бутыль, дошел дотуда и спустился к подножию холма. Сквозь голые кусты по обе стороны тропы виднелись заборы частных участков, потом они кончились. Слева в кустах что-то прошуршало. Он замер и всмотрелся в сплетение ветвей.

Послышался скулеж и снова шорох. Из-под упавшего забора на него смотрела круглыми глазами пыльная собачонка. Другая собачонка за ее спиной попятилась и визгливо залаяла, на ходу писаясь. На лежалом снегу осталась желтая полоса. Он спустился к крынице, и лай затих. Брошенные животные сбивались в стаи, большие к большим, мелкие к мелким. Собачонки защищали свой дом под куском загнутого гофрового железа. Заросли малины, давно перекинувшейся через забор, прятали их от больших собак.

На крынице никого не было, но вода набралась только до середины нижнего бетонного кольца. П. опустил бутыль, потом наклонился к воде и стал черпать ее совком и переливать с угла совка в горлышко бутыли. Он черпал осторожно, чтобы со дна не поднималась муть, но в бутыли все равно плавали частички ила и веток.

Когда в крынице осела муть, он перевесился через бетонное кольцо и напился воды. Она оказалась вкусной. Впереди раздался всплеск: проснувшаяся раньше времени лягушка спрыгнула с автомобильной шины и бултыхнулась в ручей. Он разделся до пояса, повесил одежду на дерево. Встал над ручьем, широко расставив ноги, и умылся. Грязный бинт на правой руке намок. Он умыл лицо и руки, обтер холодной водой грудь и поясницу. Одеваясь, он рассматривал втоптанный в берег мусор: окурки, россыпь пальчиковых батареек, треснувшие очки в толстой оправе, заводской значок на булавке, половина рамы детского велосипеда. Хлопки звучали очень далеко на востоке, на левом берегу, собачонки не лаяли, вода тихо журчала. Ему повезло, что из-за обстрела на крынице не было очереди.

Звуковое сопровождение для этих зарисовок

Вернувшись, П. вынес на задний двор свое шерстяное одеяло, набросил его на можжевельник и выбил граблями. Вокруг одеяла клубилась темная пыль.

Отнеся его обратно, П. взял бутыль и в каждый горшок, стоящий перед окнами в передней, налил немного воды. Сухая земля тут же впитывала влагу и чернела.

П. поднялся на мансарду и увидел, что гарь уплывает с неба, открывая полную луну в розово-желтой радуге и звезды. Он вынес на тесный балкон сломанный стул на трех ножках, осторожно присел, снова посмотрел вверх. Ему никогда не было интересно выучивать названия созвездий, он знал разве что Большую Медведицу, и то не помнил точно, из шести звезд она состоит или семи. В интернате, в исполнение плана оздоровительных мероприятий, их водили в поход. Они поставили палатки на холме, возле спуска в заваленную копанку. В босые ноги и дно палаток впивались колючки. Колян светил на звезды лазерной указкой, которую стащил из кабинета географии, и объяснял, как называется такое-то созвездие и почему его так назвали, но он утомленно кивал и пропускал все мимо ушей. Колян, кажется, знал их всех наизусть. Этой ночью звезд на небе было много, они блестели случайной россыпью, и ему не хотелось узнавать о них что-то еще. Под звездами, иногда заслоняя их, летела на тонких крыльях тень беспилотника. Луна и звезды освещали темные кварталы перед вокзалом.

Он спустился в обменник, разложил ножик и выцарапал на стене пятую черту, зачеркивающую первые четыре. Потом срезал грязный бинт с правой ладони и перевязал ее остатками чистого мотка. Уже погасив лампадку и завернувшись в спальник, он подумал о том, какими делами нужно будет заняться завтра, но в голову ничего не пришло. Он соскользнул в беспокойную дрему, в которой продолжал слушать окружающие звуки.

||||

Когда он поднялся на лежанке, ржавая спутниковая тарелка совиного лица повернулась к нему и моргнула одним глазом. Под утро птица сама забралась в незакрытую клетку.

П. чиркнул спичкой, зажег лампадку, поставил на кирпичи полкружки воды. Через четверть часа вода забурлила, и тогда он вскрыл пачку чая, отколол с края брикета кусок, бросил его в кружку. Черные разводы расползались от куска по кружке. Сидя на лежанке, он грел о кружку ладони, отхлебывал чай, слушал редкие глухие хлопки откуда-то с улицы. От крепкого чая нёбо и зубы покрылись пленкой.

С той стороны толстого стекла уже пробивался свет. Впереди был целый день, который нужно прожить.

П. долил воды в совиную консервную банку. Сова спрыгнула с жердочки, наклонилась над банкой, клюнула воду, потом распрямилась и вытянула шею. Она щелкала клювом, как будто прожевывая воду, и хлопала ресницами. Напившись, она повернула голову набок и принялась чистить нежные перья у себя подмышкой.

П. набросил на плечи рюкзак, вышел из банка и повернул налево. Где-то в центре города трещали гроздья мелких разрывов, потом они затихли. Он разминулся с семьей, шагавшей с другой стороны дороги. Мать несла на руках завернутого в банное полотенце младенца, отец вез перед собой садовую тачку с перевязанными вещами. Дети с рюкзачками шли рядом. Перейдя по доскам, которые кто-то уложил через большую слякотную лужу, он увидел впереди, на первом этаже углового дома, универсам. Он поднялся по лестнице, вошел во врата разбитой стеклянной двери.

Уклоняясь от свисающих проводов, он прошел мимо касс вглубь зала. На прилавках лежали разве что бутыльки с острыми соусами и баллончики освежителей воздуха. П. сгреб несколько штук себе в рюкзак.

Он вздрогнул, когда между проломленных морозильных камер побежала собака. Она и сама боялась, что он ее ударит, и заскулив выскочила на улицу. Еще дней десять назад в универсаме круглосуточно дежурили военные, продолжали работать запитанные от генераторов холодильники. Непонятно было, что произошло потом, но П. медленно шагал вдоль рядов, у него под ногами хрустели потолочные плиты и стекло ртутных ламп, и он представлял, как люди вбегали в полутемный зал, хватали остатки мяса, сгребали в сумки крупы и закрутки, как мелькали в кладовой фонари, шарили по полкам руки.

В отделе умывальных принадлежностей тоже ничего не осталось, но он заглянул в щель между прилавков и увидел на полу, среди разбросанных ушных палочек, упаковки зубных щеток и пасты. Он встал на колени, протянул руку и достал из-под прилавка по одной штуке того и другого. Упаковки были невскрыты, тюбик оказался продавленным посередине, но целым.

В кладовой он шагал наощупь и слышал, как по углам крысы грызут бухгалтерские подшивки. В задней комнате с подъездом для грузовиков он наткнулся на стопку деревянных поддонов. Повалив на пол верхний поддон, он взял его за перекладину и вынес на улицу.

Он нес его то одной рукой, то другой и два раза останавливался, чтобы отдохнуть. Когда руки устали, он повесил поддон на плечо и, придерживая рукой, понес дальше. Потом перевесил его на другое плечо. Так он донес поддон до банка.

Звуковое сопровождение к этим зарисовкам.