Не включая фары, я медленно вел универсал по замусоренным улицам. По грунтовке, в подъем, по переулкам. Вот бы машина Гугл- или, скорее, уже Яндекс-карт проехалась по городу и засняла трехмерные образы улиц. Вышел бы отличный памятник. Только я бы на их месте возил с собой побольше запасных колес.

Припарковавшись за банком, я зашел в обменник, сел на свою лежанку. Во сне я как обычно вслушивался в звуки горящего города, и мне ничего не снилось. Открыв глаза, я едва мог различить в сером свете очертания предметов. Я не мог понять, вечер сейчас, утро или вечер следующего дня. Я включил ручной фонарик, но диод помигал и совсем погас.

Выйдя на задний двор, я нашел на земле бутылку постного масла, продырявленную посередине, и свою ложку. Осторожно, так чтобы не пролить остатки масла, поднял бутылку. Я еще походил по двору, смотря себе под ноги, но больше ничего не нашел и вернулся в банк.

На полу в передней лежала пустая склянка непонятно из-под чего. Перочинным ножом я пробурил в жестяной крышке три дырки. Потом отрезал от шнуровки своих башмаков три куска и продел их в отверстия. Налил в склянку почти доверху постного масла, закрутил крышку. Фитили пропитывались маслом. Я поставил лампадку на консольный стол.

Когда фитили потемнели, я поднес к ним спичку. Один за другим они зажглись. Лампадка давала тусклый желтый свет, на стене заиграли робкие тени. Я поднял глаза на своего призрака в бронированном стекле, заглянул в пустые глазницы, и он ничего не сказал мне.

Вырезая на стене вторую вертикальную черту, я вспомнил про сверток в кармане пальто. Я сел на лежанку, развернул его, откусил от лепешки. Гречневый хлеб, испеченный Леной или кем-то еще из женщин, пока не зачерствел и был вкусным. Мне вспоминалась статья, которую я сто лет назад прочитал в Интернете. В ней говорилось, что при затяжных чрезвычайных ситуациях одинокие люди оказываются самыми незащищенными. За последние две недели моя душевная боль запеклась, намертво пригорела к грудной клетке, и я чувствовал только немоту, но теперь, дожевывая гречневую лепешку, я вдруг расплакался.

Потом я лег на бок и прислушался к звукам, доходящим в обменник из города. Ветер налетал и свистел в оконных щелях. За несколько кварталов раздавалась стрекотня, но она затихла. От трех подряд хлопков задребезжали окна. Сейчас вечер вторника, и в обычное время у всех давно закончились бы смены. Люди шагали бы по улицам и смеялись. По проезжей части неслись бы машины, из них дребезжал бы трэп или блатная песня. Когда снаряды не летят поблизости, в городе теперь тише, чем было раньше. Перед тем, как снова лечь, я вышел во двор и прополоскал рот.

||

Я открыл глаза и почувствовал, что промерз, что за последние два дня в теле накопился холод. Из-за разбитых окон в банке стало холодно почти как на улице, но лежать на боку, завернувшись в спальник, было терпимо. Я мог бы так пролежать и до полудня. Я привстал, протянул руку к бутылке самогона и отпил из горла. Съел вторую гречневую лепешку.

На улице со всех сторон, кроме моря, рокотали разрывы. По проезжей части шел мужчина в дубленке с надорванным рукавом, он выгуливал на поводке овчарку. Он подбирал с асфальта железные осколки и складывал их в пакет, чтобы собака не поранила обмотанные тряпками лапы.

- Чье это тело, вы не знаете? - спросил я, показывая рукой на ковер.

- Не знаю, - сказал мужчина. - Она уже который день лежит здесь.

- Вы видели, кто внутри?

- Да, женщина лет пятидесяти. Сначала она лежала без ковра.

- Я хочу ее похоронить, чтобы перед домом больше не складывали тела. - Я удивился, что уже говорю про банковское здание "дом".

- Я вам помогу, только догуляю с собакой, - сказал мужчина. - Я живу через дорогу.

- Ладно. Начну пока что копать.

Мужчина ушел. Я достал из машины саперную лопатку, приметил место на газоне. Сгреб в сторону мусор и снег, начертил на мерзлой земле прямоугольник. Место я выбрал между двумя можжевельниками, чтобы не пришлось разрубать корни деревьев. Согнувшись и нажимая ногой на упор лопатки, я кое-как снял верхний слой земли. Потом сел на колени и стал копать вглубь.

Мужчина в бушлате вернулся. Мы перенесли ковер во двор и развернули. Тело перекатилось и легло лицом вниз, руки вдоль туловища, ноги вытянуты в струну.

- Она уже окоченела, сложить тело в позе зародыша никак не получится, - сказал мужчина. - Не хотелось бы ломать колени.

Я отметил лопатой более длинный прямоугольник, под полный рост женщины, и мы стали копать вдвоем. У мужчины в хозяйстве была только совковая лопата, поэтому мы приноровились работать так, что я вскапываю землю, а он вычерпывает ее и высыпает вокруг могилы. Вычерпывать получалось быстрее, и он как мог совком помогал мне разрывать. Земля промерзла неглубоко, но мне все-таки приходилось перерубать мелкие узловатые корни.

Потом он отложил лопату и похлопал по карманам женщины - там лежали только обертки конфет, носовой платок, грязь. Тело уже обчистили, документов тоже не было. Я мельком взглянул в лицо женщины. Губы были сухими, открытые глаза не блестели. Низ шеи был сиреневым. Волосы, пальто, коричневые ботинки покрылись инеем.

Мы взялись за руки-за ноги, подняли ее. Легкий груз костей и кожи. Человек быстро худеет, когда болен или голодает. Но мы с мужчиной тоже ослабли и с трудом подняли тело даже без ковра. Положили в яму, засыпали. Получился маленький курган. Сверху постелили ковер и прижали его выбитыми бордюрными камнями, чтобы землю не разрыли собаки. У изголовья могилы вбили колышек.

Вспотевшие, мы стояли над могилой и уже замерзали.

- Эта женщина не с двадцать седьмого дома, - сказал он. - Она шла мимо и попала под обстрел. Если бы она жила на этой улице, я бы ее узнал.

- Плохо, что при ней не было документов, - сказал я.

Мы помолчали. Потом мужчина закурил самокрутку, мы попрощались, и он ушел.

Дошагав дворами до проспекта Ленина, я осмотрелся. Проезжую часть перегораживали в обе стороны автобусы. По колее между ними ехал мужчина на скрипучем велосипеде, к багажнику которого была примотана клетка с петухом. Через дворы и переулки на проспект наплывали облака гари. На севере над все еще горящим рынком и на западе по ту сторону кругового движения поднимались дымы.

Когда я приходил сюда в прошлый раз, люди вскрывали последние магазины, тащили из них все подряд, везли по тротуарам нагруженные барахлом кравчучки. Теперь магазины стояли открытые, тротуары засыпало мусором, с тополей свисали, как лохмотья, перебитые провода. Дома смотрели на проспект выбитыми окнами, в которых развевались белые занавески.

Я понял, что эти кварталы пока что слишком целые, здесь не найти подходящего дома. Я пошел по колее дальше и в переулке через дорогу увидел броневик. Машина не была заведена, возле нее разговаривали двое вояк в полном обмундировании. Они посмотрели на меня и на велосипедиста, который как раз обгонял меня, и никак не среагировали.

Я уже подходил к круговому движению, когда со стороны театра как будто прогремел раскат грома. Автоматически я отпрыгнул за сгоревшую автобусную остановку. Серая пыль накрывала проспект, откуда-то кричали люди. Я сидел на корточках и слушал. Мои внутренности перетряхнуло, кровь потекла в обратном направлении.

Когда хлопнуло во второй раз, я встал и побежал. Меня снова обогнал мужчина на велосипеде. В клетке на его багажнике кукарекал петух, мужчина изо всех сил крутил скрипучие педали. Хлопнуло в третий раз. Крики у меня за спиной затихли. Я увидел, что в переулке через дорогу уже нет вояк и их броневика. Прошло меньше минуты, а они успели уехать.

Я свернул направо, на первую же улицу. Во дворе люди варили еду на кострах, как будто ничего не произошло. Кто-то спрятался в подъезде, но большинство продолжало заниматься делами по хозяйству. Я ничего этого не видел и бежал. Потом я перешел на быстрый шаг и повернул на другую улицу, спустился на Слободку. Пошагал вдоль замерзшего канала.

Только когда я дошел до своей улицы, я понял, что иду не туда. Но я продолжил идти и зачем-то пошел не на свой участок, а в дом, который разбило вчера. Он был такой большой, что, хотя с него полностью улетела крыша, половина дома стояла целая.

Я зашел в открытую дверь, сел за стол в гостиной. Смотря перед собой, я барабанил по столу пальцами и ничего не видел. Но потом я посмотрел по сторонам и заметил на комоде круглую птичью клетку. Внутри темнел крупный комок. Решив, что это мертвая птица, я встал и подошел ближе. Птица мигнула мне желтыми глазами. Это была сова.

Теперь все кончилось после того, как произошло. А где дальше? А когда дальше? Что при этом может сказать я и я. Нет, но есть сейчас. Только когда оно остановится, только тогда я приду. Это называется, что в свое время нужно идти дальше вдоль канала домой. Нет, но я говорю, что я. Как раз вот там. Теперь нужно ни о чем не позаботиться, это самое основное. Называю это - идти дальше вдоль канала домой, когда не я, то нужно идти дальше. Тогда оно и происходит, что как бы не. С того все и началось в театре, что тогда я приду. По определенным причинам, но не так важно и куда, и затем, и когда. Он идет, а куда он идет вдоль канала, это ему, и он это идет. Основное, это теперь нужно сохранить ничто, хотя я не вижу, но там же, где вчера и позавчера, точно так же. Что такого, что я? Повседневные события и задачи, которые разрешатся со временем, то и происходит. Когда оно остановится, тогда и как бы не.

Он зашел в открытую дверь, сел за стол в гостиной. Смотря перед собой, он барабанил по столу пальцами и ничего вокруг не видел. Но потом он посмотрел по сторонам и заметил на комоде круглую птичью клетку. Внутри темнел крупный комок. Решив, что это мертвая птица, он подошел к комоду. Голова птицы повернулась назад, полупрозрачные пленки на желтых глазах моргнули, и тогда он рассмотрел, что это сова.

Минуту он постоял перед клеткой, потом взял ее за кольцо и пошел обратно. При ходьбе тело совы сотрясалось, а голова на короткой шее держалась неподвижно. Он поднялся на холм, дошагал переулками до банка. Поставил клетку в прихожей, а потом осмотрел замок двери, ведущей в подвал.

Он мог бы спилить дужку навесного замка. Это было бы удобнее, но потом пришлось бы спиливать и внешнюю петлю, потому что иначе случайный человек, зашедший в банк, вставит в петли железный прут или повесит другой замок, и тогда дверь окажется заперта снаружи. Другим вариантом было - сразу спилить внешнюю петлю. Он примерил к ней ножовку. Ручка чуть не касалась стены, полотно ложилось несподручно. Он попробовал поводить ножовкой туда-обратно. Костяшки его правой перебинтованной руки задевали о стену, но кое-как пилить получалось.

Он начал спиливать внешнюю петлю. Бинт мешался и растрепывался, но он резал дальше. Когда он допилил до середины, полотно обломилось. Он отдышался, снял полотно с крепления, зажал более длинную часть забинтованной рукой и продолжил. Сова из клетки наблюдала за ним. Бинт теперь помогал ему, потому что зубцы не впивались в ладонь, но сжатый кулак приходилось держать вплотную к замку, и костяшки пальцев больнее терлись о стену.

Наконец петля, звякнув, повисла на дужке замка. Он принес из обменника лампадку, зажег ее и спустился по известняковым ступеням в подвал.

Стена со стороны улицы была влажной и местами поросла плесенью. Под потолком на ней виднелось замурованное окно, от него вниз шел широкий скат. Из стен торчали железные крючья, клинья, керамические изоляторы. У стены напротив лестницы стоял отопительный котел. На сводчатом потолке кое-где тоже росла плесень, но бетонный пол был чистым. В потолок была вмонтирована вытяжная труба.

Потом он достал из багажника машины садовые грабли и совок и подмел на обоих этажах. Закрыв дверь подвала, приложил спиленную петлю так, чтобы издалека казалось, что она целая.

Ему вспомнились ягоды, которые он позавчера набрал у крыницы. Странно было теперь найти их в кармане пальто. Как будто ужасно много времени прошло с тех пор, как он их набрал. Он разделил ягоды в горстях пополам, открыл створку совиной клетки и высыпал половину внутрь.

- По-братски, - сказал он.

Сова спрыгнула с жердочки на дно клетки и набросилась на шиповник, но съела не всё.

Он принес с заднего двора два выбитых кирпича, положил их на стол в обменнике, между ними поставил лампадку. Потом налил в железную кружку воды и бросил туда свою долю ягод.

Пока кружка закипала на трех слабых огоньках, он достал из машины веревку, поднялся на мансарду, привязал один конец к ручке балконной двери, открыл дверь и спустился обратно.

Поджав ноги и обмотавшись спальным мешком, он сидел на лежанке и ждал. Клетка теперь стояла на столе, и сова не отрываясь смотрела на огонек, вжимая голову при редких хлопках. Через четверть часа вода забурлила, разварившийся шиповник выпустил в нее желтый сок. Он снял кружку, дождался, когда отвар остынет, и стал пить и глотать ягоды.

Он достал из свертка вторую лепешку. Откусывая от нее, поднял глаза на сову. Та, повернув голову набок, продолжала наблюдать за тремя огоньками. Он рассмотрел в профиль ее морду. Скошенный лоб, плоские пушистые щеки, похожий на коготь нос посередине лица, глядящие строго прямо рыжие глаза, недоуменное щелканье нижней челюсти - совиная голова во всем походила на человеческую. Он подумал, что эта гномиха была его дальней родственницей в десятом колене, вот и теперь они бок о бок выживают в банке. На двоих у них осталась одна гречневая лепешка и бутыль воды.

Перед тем, как лечь, он вырезал на стене третью черту. Проваливаясь в дрему, он не переставал вслушиваться в дальние хлопни и думал о том, что завтра еще раз попробует раздобыть еду, для себя и совы.

|||

Два чудесных котика, белый и черный, ищут дом и хозяев.

Они братья, только исполнился год. Здоровы и привиты, имеют ветеринарные паспорта. Размер средний. Всегда жили при людях. Приучены к лотку. Большую часть их жизни за ними присматривал я. Очень хочу взять их насовсем, но изначально понимал, что не получится.

У котиков есть такие пожелания:

1) Все свое счастливое детство они прожили вместе и не представляют жизнь друг без друга. Они не хотели бы разлучаться.

2) Они привыкли жить в частном доме с участком земли, а не в квартире.

3) Они не кастрированы и хотели бы избежать этой процедуры.

Котики замечательные, не шкодливые, добрые. Будут радовать и поддерживать вас.

Снежок более открытый. В этой парочке он отвечает за общение с людьми и другими животными.

Уголек (он же Меховичок) скрытный и задумчивый. При этом более ручной, особенно в холодное время года.

Они умные. Оба знают команду "сидеть", причем выучили ее со второго раза. Если показать им горсть корма и сказать "сидеть", то они сядут и один будет смотреть на вас лукавыми раскосыми голубыми глазками, а другой - светлыми счастливыми желтыми глазками. Снежок с громким урчанием набросится на корм, а Уголек сначала проверит, не просыпали ли вы кусочки и не осталось ли чего-то у вас в руках, и только потом начнет есть. Ночью у Снежка глаза светятся красным, а у Уголька - зеленым.

(Бывает, что белые голубоглазые кошки глухи. У Снежка со слухом все в порядке. Их мама тоже белая голубоглазая и слышит нормально.)

Хотелось бы найти очень хороших, очень ответственных хозяев, которые а) не бросят их, б) будут их любить, кормить и вовремя прививать. Эти чудесные братики заслуживают хорошей жизни.

Котики живут на юге. Готов довезти их куда будет нужно, даже далеко.

Если у вас есть вопросы, просто пишите: @igorcaveman

Было еще темно, когда он проснулся от воплей совы. Ее кваканье отражалось от стен обменника, давило на уши. Она сидела, почему-то уставившись в угол, и со спины, с двумя кисточками над своей головой, походила на большеголовую рысь.

Он надел башмаки, закрыл лицо руками и минут пять так просидел на лежанке. Сова перестала вопить, только когда он взял клетку за кольцо и вынес на задний двор.

- Давай, сова, лети себе, - устало сказал он, открывая створку. - Улетай из города в лес. Там тебе будет лучше, а что будет здесь, одному богу известно.

Сова грузно прыгнула с жердочки на край клетки, осмотрела серые можжевельники, вернулась на место.

Он снова взял клетку, поднялся на второй этаж, поставил ее под винтовой лестницей. Сова покрутила головой, прислушалась к шорохам и воркованию, доносившимся сверху. Выпрыгнула из открытой клетки, расправила тихие крылья и, проскочив между перил и железных ступеней, взлетела на мансарду. Оттуда засвистели крылья. Птицы кружились в четырех темных стенах вместо того, чтобы вылететь в дверь. Сова растерянно летала вместе с ними, расталкивала более мелких голубей своим весом и не могла сообразить, что ей делать дальше. Потом среди кутерьмы она заметила больного вялого голубя, налетела на него и повалила на пол. Пока она клевала его в спину, голубь слабо бил одним крылом, но потом он затих. Остальные голуби все-таки выбрались на улицу.

Он поднялся по лестнице, чтобы посмотреть на совиное застолье. Она перестала ощипывать добычу, расставила над своей головой крылья, как оперение на шлеме центуриона, и захрипела на человека. Потом опустила крылья и накрыла ими еще живого голубя, чтобы человек не отнял у нее пищу. Она защелкала на него клювом, но он уже спускался обратно. Тогда сова вскрыла добыче грудь и, запрокинув голову, в три укуса проглотила большой кусок мяса.

Через час он услышал, как по улице прошуршал нагруженный автомобиль. Он выглянул в окно и увидел, как палевого цвета инкассаторский фургон медленно объезжает глубокие воронки.

Фургон встал посреди дороги, задние двери открылись.

Он отпрянул от окна, побежал на второй этаж за клеткой, в которой уже дремала сытая сова, спустился в подвал. Сова свалилась с жердочки на выбеленное пометом дно клетки.

Через вытяжку, выходящую на крышу, он слышал, как в тишине между залпами рокочет незаглушенная машина и переговариваются мужчины. После третьего залпа двери снова хлопнули. Фургон, громко перегазовывая, развернулся и умчался к перекрестку.

В открытую дверь подвала вбежал мужчина в коричневой куртке. Он отдышался и спросил, можно ли переждать здесь обстрел.

- Конечно.

- Черт знает что, шел домой, а тут вояки, - сказал мужчина. - Ума не приложу, где прятаться на этих улицах.

- Повезло, что успели.

- Не то слово, сейчас начнется.

Они томились пустотой ожидания, оба смотрели через проем двери на гипсокартонную стену. А сова, вцепившись когтями в жердочку, уставилась в темный угол подвала. Когда на улице зазвучали хлопки, люди почувствовали облегчение. Вытяжка, как слуховая трубка, улавливал звуки на много кварталов вокруг. Выходы звучали как пинки по футбольному мячу. После них они слышали короткие свистки, тишину и хлопки. Звуки отражались от тонких стенок воздуховода и доходили вниз сломанными глухими ритмами.

От голода и страха его мутило. Снаряд упал где-то близко, и здание тряхнуло. Они с мужчиной в коричневой куртке переглянулись, на волосы им посыпалась цементная крошка. В банке зазвенели стекла, по крыше забарабанила осыпь из асфальта и мусора.

- На Володарского началась эвакуация, - сказал мужчина. - Можно уехать на автобусе, можно своим ходом. Автобусы уходят от "Метро".

- Вы поедете?

- Не знаю. Говорят, что ополченцы угоняют здоровых людей в рабство и заставляют рыть окопы.

- Вы верите этому?

- Верю, - сказал мужчина. - От Володарского открыта дорога на Мангуш и Запорожье.

- У вас есть еда? Я могу выменять на что-то из инструментов.

- А что с вашей?

- Позавчера разбило мои припасы.

- Что значит "разбило"? - сказал мужчина.

- Мина попала в сумку с едой, - сказал он.

- Бывает же. - Мужчина поискал по карманам и протянул ему хрустящий пакетик.

- Вот, у меня только соленые орешки.

- И на том спасибо, - сказал он и подумал, что никакую сумку мужчина не нес, а в его куртке вряд ли было что-то еще.

Стрельба затихла, и мужчина ушел.

Он вышел на задний двор и умыл остатками воды лицо. Теперь вся вода вышла, на дне бутыли перекатывались кусочки льда. Он увидел, что один можжевельник повалился на землю. На левом борту машины появились новые дырки, но колеса не спустило.