Хлопки продолжались. Я заметил в кустах вдоль забора скукоженные красные ягоды. Это был шиповник, ягоды краснели в тумане, как огоньки. За эти две недели мимо кустов прошли сотни людей, но никто не сорвал ягоды. Их ножки крепко приросли к голым веткам и не давали им упасть и сгнить под снегом. Белки с птицами тоже пощадили их, они провисели на ветках с того года.

Я поставил бутыли на снег и стал осторожно, так чтобы не уколоться, собирать шиповник. Первую горсть я положил себе в рот, а следующие складывал в карман пальто. Мякоть походила вкусом на картон, сухая кожица приставала к нёбу, но я рассасывал ягоды, размазывал их языком, и они отдавали сладкий сок. Я выплюнул косточки и увидел, что выше по склону растет слива и на ней висит несколько сиреневых ягод, похожих на сдувшиеся воздушные шары. Я сорвал их тоже.

Когда хлопки закончились, я подождал еще минут пять и поднялся на улицу. Шагая все время вдоль бетонного канала, в котором шелестел вмерзший в него сухой тростник, я дошел до своего участка и увидел, что вокруг дома собрались люди. Они бродили по участку, в потемках осматривали с разных сторон крышу и стены, заглядывали в разбитые окна. Я узнал двух колдырей и их сожительниц, они вечно ходили этими кварталами на Рыбную улицу за самогоном, и еще университетского учителя литературы в круглых очках, он жил в конце улицы, а остальных я видел первый раз в жизни. Пьяная женщина с лицом, похожим на смятую постель, стояла спиной к дымящемуся дому и, подсвечивая себе телефоном, записывала тик-ток. Она, наверное, собиралась запостить его когда-нибудь потом. Мужчина вынес с заднего двора моток железной цепи, потом слеповато сощурился на меня, остановился, бросил моток на землю и, отряхивая руки, пошел мимо меня к калитке.

Я поставил бутыли на крыльце и потянул за ручку, но дверь заклинило. Я с силой потянул еще раз - дверь проскрипела и отворилась. Из дома повалила цементная пыль. Я натянул на лицо ворот водолазки, зашел в комнату, но пыль все-равно забивалась мне в нос и горло, и я вышел.

Соседи, увидев меня, потеряли интерес к дому и уже разошлись. Я стоял у сарая и ждал, пока пыль не осядет. Я увидел, что кровля проломилась и сухие лозы девичьего винограда, впившиеся в черепицу, разметало вокруг дыры, как всклокоченные седые волосы. Когда я вступил в наследство и вернулся в город из донецкого интерната, дом три года как пустовал. Я поднялся по ступеням на крыльцо, на моей ладони осталась шелуха облупившейся голубой эмали. Обрезком трубы я вскрыл навесной замок. В доме пахло холодом и отсыревшим постельным бельем. Первым делом я заменил подгнившие стропила и переложил часть черепицы. Мы работали на пару со Степаном, он выпустился из интерната на год раньше и сразу устроился на комбинат.

Тени остановились, и стало еще темнее. Беспокойная звезда упала где-то возле канала, над местом падения повисло остаточное свечение, но потом и оно затухло.

Через четверть часа я зашел в дом. Ручной фонарик высвечивал в пыльной темноте обломки. Посередине гостиной упал потолок, ванную завалило внутренним перекрытием и потолочными балками, на стене гостиной горела дранка. Пройдя вглубь комнаты, я споткнулся о тлеющий завал из книг и кусков мебели. В завале лежал хвостовик мины, похожий на оперение раскаленного железного воланчика.

Сорвав с окна парусиновую штору, я сбил огонь. Я принялся было откапывать ванную, наполненную технической водой, но вспомнил, что ведь только что вернулся с крыницы. Я принес бутыль и залил тлеющие вещи и дранку на стене. Потом снял с кирпичной печи кругляши и полил водой на угли. Над плитой поднялся пар, из поддувала мне под ноги полилась черная вода.

В кабинете я отыскал среди обломков свой ноутбук, он был продырявлен в двух местах. Переломив его об колено, я оторвал поддон, вынул жесткий диск и положил его в рюкзак, а остальное бросил на пол. Я еще порылся в завалах и достал все провода и зарядные устройства, какие смог найти, и тоже сложил их в рюкзак.

В спальной комнате я набрал из комода нижнего белья и отрыл среди обломков шерстяное одеяло. Сложил белье в рюкзак, а одеяло свернул валиком и повесил себе на плечо.

Выйдя из дома, я прикрыл дверь, толкнул ее, и она захлопнулась. Я закрыл ее на замок, потом зашел в сарай и снял с крюка под потолком сумку со съестными припасами.

Шагая по пустой улице с хозяйственной сумкой, одеялом на плече, рюкзаком и бутылью воды, я думал о том, что похож в эту минуту на какого-то ближневосточного беженца. Не хватало только пыльного халата, резиновых тапочек и маленького ребенка, которого я бы вел за ручку.

Колдыри, приходившие на мой участок, теперь курили на лавке перед чьим-то забором, они проводили меня взглядом. Белки их глаз и тлеющие кончики сигарет светились в темноте. Несколько частных домов на этой улице разбило, на других висели замки, их хозяева уехали или прятались у родственников в других районах. Вчера караван из пяти машин вернулся на Слободку на полуспущенных колесах. Говорили, что нескольких соседей подстрелили. Из-за высоких грунтовых вод мало у кого в этих кварталах - между морем, железной дорогой и подножием холма - были заглубленные подвалы. Мне вспомнилось, что полуподвал был в доме у Степана и Лены, и теперь я быстрым шагом

Я остановился перевести дух на углу забора, сделанного из увитых плющом старых деревянных дверей, и увидел, что море встало. Оно походило в сумерках на снежное поле. Вода как будто замерзла до самого противоположного берега. Когда я в прошлый раз приходил на Гавань, льда не было, а теперь волны толкали льдины вперед, и, как человеческая толпа, они напирали все дальше по мелководью и галечному пляжу, уже подбирались к лодочным гаражам.

Я выглянул из-за забора и быстро осмотрелся. Вдалеке по правую руку темнела коса причала. Я знал, что там, под средним краном лежит мой затопленный буксир. Желтый потертый кораблик вдвое старше меня самого накренился на правый бок, лег кормой на дно. В первые дни, когда еще была связь, я увидел фотографию в портовском чате.

Отдохнув, я поднял с земли все вещи, забежал с ними в калитку и в незапертый дом.

Люк в подпол был приоткрыт, из щели мерцал свет. Мои шаги услышали, люк откинулся, хлопнув о циновку, и из полуподвала по стремянке поднялась Лена.

Я пошел ей навстречу. Мы обнялись, и я увидел через ее плечо, что в полуподвале прячутся только женщины. Они заняли все место на полу. Со стеллажей убрали закупорку, полки застелили одеялами, и на них тоже, поджав ноги, дремали женщины - совсем как в плацкартном вагоне поезда, если бы люди лежали еще и на багажных полках, и на полу. Женщины, которые не могли заснуть, вязали, играли в шахматы, сидели без дела. Несколько бледных лиц, подсвеченных свечами и диодной лентой, посмотрели на меня снизу вверх и улыбнулись. Я узнал только Ленину мать, а остальных я видел первый раз.

Я рассказал Лене, что мой дом разнесло снарядом. Запахнув ворот пальто, она сказала:

- Наши мужчины прячутся в гараже, но там тоже не протолкнуться. Последнюю неделю весь берег обстреливают. Вчера что-то прилетело нам во второй этаж. Ужас что творится, мы хотим уезжать.

Она прошла к кухонному столу и принялась что-то заворачивать.

- Пока фронт не перевалит через нас, уезжать еще опаснее, чем оставаться, - сказал я.

- Это понятно, ну а что, если весь дом завалится людям на голову, что тогда будет опаснее? - Она продолжала хлопотать у стола. - Если ничего не найдешь до комендантского часа, ты все равно возвращайся к нам. Вот, держи, это гречневые лепешки. Масленица уже прошла, а мы все продолжаем праздновать. - Лена улыбнулась и протянула мне сверток в пергаментной бумаге.

Я сказал спасибо и убрал сверток в карман пальто.

Выходя из дома, я услышал, как за моей спиной захлопнулся люк.

Разрушений на фасаде я сперва я и не заметил. Но на самом деле на углу дома была большая дыра. Сквозь нее виднелся дартс на стене детской комнаты, едва подсвеченной отсветами ледяного моря.

Я закрыл за собой калитку, свернул на поперечную улицу, прошел ее до конца. Поднялся по брусчатой лестнице на холм и вышел через сад к городским кварталам.

Прошел несколько улиц, до больших перекрестков и обратно. На одной улице я увидел двухэтажный особняк с мезонином. Перед входом лежал выброшенный ковер, а над высокими распахнутыми настежь дверьми висели отбитые буквы с названием банка. Особняк не стоял на перекрестке и не был выше других домов по этой улице.

Подойдя ближе, я разобрал, что красно-желто-черный советский ковер не был пустым. В него было замотано тело. Из свитка не высовывались ни ноги, ни голова, но подходить к нему было страшно. Мне вспомнился рисунок из школьного учебника по физике - электрическая катушка, испускающая вокруг себя схематичные витки магнитного поля. По той стороне тротуара прошли двое подростков. Я спросил у них, чье это тело.

- Мы не знаем, - улыбнулся мальчик с пластиковым пакетом в руке, и они не останавливаясь пошли дальше.

Обойдя ковер стороной, я поднялся по бетонным ступеням и вошел в банк.

- Есть кто дома? - крикнул я.

Включив ручной фонарик, я провел лучом по помещению. В передней по углам лежали сломанные стулья, стеклянные двери рассыпались на осколки, табло с курсом валют висело набекрень.

В коридоре валялись истоптанные башмаками бумаги, мелкие гривенные купюры, расхристанные скоросшиватели. В закутке для обмена валюты остался большой сейф высотой под самый потолок. Дверцу сейфа разре‌зали болгаркой. На полу лежала разбитая счетная машинка.

В банке, самое главное, был подвал. Воры почему-то не вскрыли подвальную дверь, на ней остался навесной замок. Они могли решить, что в подвале нет ничего ценного, или же они знали об этом заранее. Дверь выглядела как вход в подсобное помещение, а не в хранилище золотых слитков, но вскрыть ее болгаркой ничего не стоило.

Я прошел по лестнице на второй этаж. В пустом офисе остались только цветы. Я поднял с пола перевернутый горшок с сенсеверией, поставил его обратно на подоконник. Растение может и не выжить, его вырвало с корнем из сухой земли, края листьев уже пожелтели.

Свесившись из открытого окна, я выглянул на задний двор. Парковка была с трех сторон обсажена можжевельниками. Нигде в небе не висела желтая засветка, какая полагается каждому городу, но сквозь острые верхушки можжевельников светилось зарево далекого пожара. Я подумал, что это может гореть рынок.

На стене по левую руку висела вытяжка кондиционера. Я выложил из сумки с припасами бутылку самогона, взял сумку за ручки и повесил на кронштейн вытяжки. Подергал сумку, чтобы убедиться, что она висит надежно, и закрыл окно.

По винтовой лестнице я поднялся на мезонин. Моя макушка показалась над полом, и тут в открытую дверь балкона вылетела голубиная стая. Крылья птиц свистели, как ослабший зубчатый ремень. В углу долго топтался один испуганный голубь, но потом и он улетел.

Я спустился в обменник. Доводчик захлопнул тяжелую дверь.

Сложив шерстяное одеяло вдвое, я расстелил его между консольным столом и сейфом, а поверх одеяла разложил спальный мешок. Я уселся на эту лежанку и, подсвечивая себе ручным фонариком, открыл бутылку самогона. Бутылка была коньячной, и гладкая пластиковая пробка чпокнула, когда я ее откупорил. Я сделал хороший глоток из горла. Из-за того, что я был на нервах, есть не хотелось. Опьянение тоже не наступало, хотя в груди разлилось тепло. Я могу ничего не есть и весь завтрашний день, подумал я, и все равно не выбьюсь из сил. Если ночью упадет потолок, то большой сейф кое-как остановит обваливающиеся перекрытия. Это большой плюс. К тому же в обменнике теплее, чем в других помещениях. А воздух поступает через дыру на месте выпиленного замка.

Я стянул с ног башмаки, лег вдоль стола, ногами к двери, и сверху накрылся пальто. Я быстро заснул, но потом услышал воющий на три голоса ревун гражданской обороны. Первый голос нарастал, дребезжал на пике громкости, спадал долгой волной, и тут подключался второй голос, и за ним - третий. Многоголосица спускалась с неба, а еще выше нее раздавались очереди по три хлопка.

Разинув рот, я сидел на лежанке и смотрел в темноту. Я посмотрел на часы, но люмовые стрелки давно погасли. Ревун выл только в моем сне, в городе он не звучал уже много дней. А хлопки и правда откуда-то доносились, но я не мог определить откуда.

Кафельный пол сквозь шерстяное одеяло и спальный мешок холодил мне спину. Одеяло пахло пылью, и мне казалось, что я сплю на улице, а не в помещении. Я вылез из мешка, включил фонарик и перочинным ножом нацарапал на гипсокартонной стене вертикальную черту.

Потом, выйдя на задний двор, я наломал с деревьев лапника. Я переламывал можжевеловые ветки руками, а неподдающиеся волокна и куски коры допиливал ножом. У ручного фонарика садилась батарейка, электрический свет часто мерцал. Я отнес лапник в обменник и толстым слоем уложил его под одеяло. В закутке запахло хвоей. От кафельного пола все равно тянуло холодом, но под утро я крепко заснул.

|

Я долго лежал на боку с открытыми глазами, рассматривая узоры молотковой краски на стенках пустого сейфа, и не хотел вставать. Потом на улице коротко просвистело. По зданию прошла дрожь. Под крышей банка как будто переломилось большое дерево. Ругаясь матом, я встал с лежанки и надел башмаки.

Во дворах прозвучали еще два разрыва, снова мелким дождем посыпались обломки, и больше разрывов не было.

- Будильник! - засмеялся я. - Спасибо! Иначе я бы проспал все на свете.

Сквозь дыру в двери в обменник залетала кислая гарь. Я подождал еще четверть часа и вышел в коридор.

По дому гулял сквозняк. На первом этаже все было цело, и я поднялся на второй.

В офисе разбились окна. Пройдя по стеклу и ошметкам цветов к одному окну, я толкнул раму, набекрень застрявшую в проеме. Она упала на асфальт. Я выглянул из пустого окна и увидел, что в углу парковки лежит вытяжка кондиционера. На стене на ее месте осталась выбоина, а вокруг - высеченные в кирпиче брызги. Я глядел то на вытяжку, то на свою еду, разбросанную по парковке. На асфальте лежали макаронины, куски жестяных банок и пакета пастеризованного молока, все уже заметено снежной крупой. Отступив от оконного проема, я снова рассмеялся. В банк угодила одна-единственная мина.

Уцелевшие горшки с цветами я спустил из офиса в переднюю. Пять цветков, среди них сенсеверия, и четыре кактуса - я расставил их всех на полу под подоконниками. Дверь в офис я закрыл, а щель под дверью заткнул бухгалтерскими скоросшивателями, чтобы остановить сквозняк. Только теперь я заметил, что мои пальцы дрожат.

Сложив все свои вещи в углу обменника, я набросил на плечи пустой рюкзак, вышел через главные двери из банка и, обойдя стороной ковер, направился переулками на Слободку.

Дойдя до спуска, я увидел, что над портом поднимаются черные дымы, а очень далеко на море темнеет пунктир из четырех коротких боевых кораблей. Один корабль двигался, вокруг него едва заметно пучились льдинки; другие стояли неподвижно. Смутная закраина моря изгибалась, и видно было, что земля круглая. Солнце затерялось в сплошной облачности.

Не доходя моего дома на дороге валялись куски стропил и дырявые листы кровельного железа - рядом разбило еще один дом. Некоторые листы загнуло винтом, другие покорежило не так сильно. Осторожно, так чтобы не порезаться о железные заусенцы, я оттащил на ровный участок дороги один лист. Я потоптался по сгибам, и он распрямился. Распрямив так несколько листов, я перетащил их к себе на участок.

Я открыл сувальдным ключом сарай, достал инструмент, начал прикручивать листы к выбитым окнам. Обходя дом кругом, я заметил пришпиленную на крыльце записку:

Я приходил ночью и отогнал акул.
Степан

Когда все окна были заделаны, я взял с заднего двора тент с логотипом пива "Рогань", укрывавший штабель пиломатериалов. Поднялся по стремянке на крышу, проложил тентом дыру в черепице, а сверху придавил его досками. Чтобы доски не съехали, положил на другой стороне крыши еще по доске и скрутил каждую пару саморезами. Доски соединились на коньке буквой "Л".

Простаивающая машина покрылась глазурной наледью. Я собрал весь инструмент, хрустнул ручкой багажника и сложил все внутрь. Потом сел на переднее сиденье и включил радио. Среди бесконечных помех нашлась одна станция, железный мужской голос заговорил:

"...резервы разбиты, помощи не будет. При дальнейшем сопротивлении вы обречены на смерть. Ваш единственный шанс выжить – это сложить оружие и уйти из Мариуполя по гуманитарному коридору".

Запись кончилась, ведущая сразу же продолжила объявлять прогноз погоды:

"...временами снег, потепления не ожидается", - только и сказала она, и сразу заиграла музыка. Я выключил радио.

Не включая фары, я медленно вел универсал по замусоренным улицам. По грунтовке, в подъем, по переулкам. Вот бы машина Гугл- или, скорее, уже Яндекс-карт проехалась по городу и засняла трехмерные образы улиц. Вышел бы отличный памятник. Только я бы на их месте возил с собой побольше запасных колес.

Припарковавшись за банком, я зашел в обменник, сел на свою лежанку. Во сне я как обычно вслушивался в звуки горящего города, и мне ничего не снилось. Открыв глаза, я едва мог различить в сером свете очертания предметов. Я не мог понять, вечер сейчас, утро или вечер следующего дня. Я включил ручной фонарик, но диод помигал и совсем погас.

Выйдя на задний двор, я нашел на земле бутылку постного масла, продырявленную посередине, и свою ложку. Осторожно, так чтобы не пролить остатки масла, поднял бутылку. Я еще походил по двору, смотря себе под ноги, но больше ничего не нашел и вернулся в банк.

На полу в передней лежала пустая склянка непонятно из-под чего. Перочинным ножом я пробурил в жестяной крышке три дырки. Потом отрезал от шнуровки своих башмаков три куска и продел их в отверстия. Налил в склянку почти доверху постного масла, закрутил крышку. Фитили пропитывались маслом. Я поставил лампадку на консольный стол.

Когда фитили потемнели, я поднес к ним спичку. Один за другим они зажглись. Лампадка давала тусклый желтый свет, на стене заиграли робкие тени. Я поднял глаза на своего призрака в бронированном стекле, заглянул в пустые глазницы, и он ничего не сказал мне.

Вырезая на стене вторую вертикальную черту, я вспомнил про сверток в кармане пальто. Я сел на лежанку, развернул его, откусил от лепешки. Гречневый хлеб, испеченный Леной или кем-то еще из женщин, пока не зачерствел и был вкусным. Мне вспоминалась статья, которую я сто лет назад прочитал в Интернете. В ней говорилось, что при затяжных чрезвычайных ситуациях одинокие люди оказываются самыми незащищенными. За последние две недели моя душевная боль запеклась, намертво пригорела к грудной клетке, и я чувствовал только немоту, но теперь, дожевывая гречневую лепешку, я вдруг расплакался.

Потом я лег на бок и прислушался к звукам, доходящим в обменник из города. Ветер налетал и свистел в оконных щелях. За несколько кварталов раздавалась стрекотня, но она затихла. От трех подряд хлопков задребезжали окна. Сейчас вечер вторника, и в обычное время у всех давно закончились бы смены. Люди шагали бы по улицам и смеялись. По проезжей части неслись бы машины, из них дребезжал бы трэп или блатная песня. Когда снаряды не летят поблизости, в городе теперь тише, чем было раньше. Перед тем, как снова лечь, я вышел во двор и прополоскал рот.

||

Я открыл глаза и почувствовал, что промерз, что за последние два дня в теле накопился холод. Из-за разбитых окон в банке стало холодно почти как на улице, но лежать на боку, завернувшись в спальник, было терпимо. Я мог бы так пролежать и до полудня. Я привстал, протянул руку к бутылке самогона и отпил из горла. Съел вторую гречневую лепешку.

На улице со всех сторон, кроме моря, рокотали разрывы. По проезжей части шел мужчина в дубленке с надорванным рукавом, он выгуливал на поводке овчарку. Он подбирал с асфальта железные осколки и складывал их в пакет, чтобы собака не поранила обмотанные тряпками лапы.

- Чье это тело, вы не знаете? - спросил я, показывая рукой на ковер.

- Не знаю, - сказал мужчина. - Она уже который день лежит здесь.

- Вы видели, кто внутри?

- Да, женщина лет пятидесяти. Сначала она лежала без ковра.

- Я хочу ее похоронить, чтобы перед домом больше не складывали тела. - Я удивился, что уже говорю про банковское здание "дом".

- Я вам помогу, только догуляю с собакой, - сказал мужчина. - Я живу через дорогу.

- Ладно. Начну пока что копать.

Мужчина ушел. Я достал из машины саперную лопатку, приметил место на газоне. Сгреб в сторону мусор и снег, начертил на мерзлой земле прямоугольник. Место я выбрал между двумя можжевельниками, чтобы не пришлось разрубать корни деревьев. Согнувшись и нажимая ногой на упор лопатки, я кое-как снял верхний слой земли. Потом сел на колени и стал копать вглубь.

Мужчина в бушлате вернулся. Мы перенесли ковер во двор и развернули. Тело перекатилось и легло лицом вниз, руки вдоль туловища, ноги вытянуты в струну.

- Она уже окоченела, сложить тело в позе зародыша никак не получится, - сказал мужчина. - Не хотелось бы ломать колени.

Я отметил лопатой более длинный прямоугольник, под полный рост женщины, и мы стали копать вдвоем. У мужчины в хозяйстве была только совковая лопата, поэтому мы приноровились работать так, что я вскапываю землю, а он вычерпывает ее и высыпает вокруг могилы. Вычерпывать получалось быстрее, и он как мог совком помогал мне разрывать. Земля промерзла неглубоко, но мне все-таки приходилось перерубать мелкие узловатые корни.

Потом он отложил лопату и похлопал по карманам женщины - там лежали только обертки конфет, носовой платок, грязь. Тело уже обчистили, документов тоже не было. Я мельком взглянул в лицо женщины. Губы были сухими, открытые глаза не блестели. Низ шеи был сиреневым. Волосы, пальто, коричневые ботинки покрылись инеем.

Мы взялись за руки-за ноги, подняли ее. Легкий груз костей и кожи. Человек быстро худеет, когда болен или голодает. Но мы с мужчиной тоже ослабли и с трудом подняли тело даже без ковра. Положили в яму, засыпали. Получился маленький курган. Сверху постелили ковер и прижали его выбитыми бордюрными камнями, чтобы землю не разрыли собаки. У изголовья могилы вбили колышек.

Вспотевшие, мы стояли над могилой и уже замерзали.

- Эта женщина не с двадцать седьмого дома, - сказал он. - Она шла мимо и попала под обстрел. Если бы она жила на этой улице, я бы ее узнал.

- Плохо, что при ней не было документов, - сказал я.

Мы помолчали. Потом мужчина закурил самокрутку, мы попрощались, и он ушел.

Дошагав дворами до проспекта Ленина, я осмотрелся. Проезжую часть перегораживали в обе стороны автобусы. По колее между ними ехал мужчина на скрипучем велосипеде, к багажнику которого была примотана клетка с петухом. Через дворы и переулки на проспект наплывали облака гари. На севере над все еще горящим рынком и на западе по ту сторону кругового движения поднимались дымы.

Когда я приходил сюда в прошлый раз, люди вскрывали последние магазины, тащили из них все подряд, везли по тротуарам нагруженные барахлом кравчучки. Теперь магазины стояли открытые, тротуары засыпало мусором, с тополей свисали, как лохмотья, перебитые провода. Дома смотрели на проспект выбитыми окнами, в которых развевались белые занавески.

Я понял, что эти кварталы пока что слишком целые, здесь не найти подходящего дома. Я пошел по колее дальше и в переулке через дорогу увидел броневик. Машина не была заведена, возле нее разговаривали двое вояк в полном обмундировании. Они посмотрели на меня и на велосипедиста, который как раз обгонял меня, и никак не среагировали.

Я уже подходил к круговому движению, когда со стороны театра как будто прогремел раскат грома. Автоматически я отпрыгнул за сгоревшую автобусную остановку. Серая пыль накрывала проспект, откуда-то кричали люди. Я сидел на корточках и слушал. Мои внутренности перетряхнуло, кровь потекла в обратном направлении.

Когда хлопнуло во второй раз, я встал и побежал. Меня снова обогнал мужчина на велосипеде. В клетке на его багажнике кукарекал петух, мужчина изо всех сил крутил скрипучие педали. Хлопнуло в третий раз. Крики у меня за спиной затихли. Я увидел, что в переулке через дорогу уже нет вояк и их броневика. Прошло меньше минуты, а они успели уехать.

Я свернул направо, на первую же улицу. Во дворе люди варили еду на кострах, как будто ничего не произошло. Кто-то спрятался в подъезде, но большинство продолжало заниматься делами по хозяйству. Я ничего этого не видел и бежал. Потом я перешел на быстрый шаг и повернул на другую улицу, спустился на Слободку. Пошагал вдоль замерзшего канала.

Только когда я дошел до своей улицы, я понял, что иду не туда. Но я продолжил идти и зачем-то пошел не на свой участок, а в дом, который разбило вчера. Он был такой большой, что, хотя с него полностью улетела крыша, половина дома стояла целая.

Я зашел в открытую дверь, сел за стол в гостиной. Смотря перед собой, я барабанил по столу пальцами и ничего не видел. Но потом я посмотрел по сторонам и заметил на комоде круглую птичью клетку. Внутри темнел крупный комок. Решив, что это мертвая птица, я встал и подошел ближе. Птица мигнула мне желтыми глазами. Это была сова.

Теперь все кончилось после того, как произошло. А где дальше? А когда дальше? Что при этом может сказать я и я. Нет, но есть сейчас. Только когда оно остановится, только тогда я приду. Это называется, что в свое время нужно идти дальше вдоль канала домой. Нет, но я говорю, что я. Как раз вот там. Теперь нужно ни о чем не позаботиться, это самое основное. Называю это - идти дальше вдоль канала домой, когда не я, то нужно идти дальше. Тогда оно и происходит, что как бы не. С того все и началось в театре, что тогда я приду. По определенным причинам, но не так важно и куда, и затем, и когда. Он идет, а куда он идет вдоль канала, это ему, и он это идет. Основное, это теперь нужно сохранить ничто, хотя я не вижу, но там же, где вчера и позавчера, точно так же. Что такого, что я? Повседневные события и задачи, которые разрешатся со временем, то и происходит. Когда оно остановится, тогда и как бы не.

Он зашел в открытую дверь, сел за стол в гостиной. Смотря перед собой, он барабанил по столу пальцами и ничего вокруг не видел. Но потом он посмотрел по сторонам и заметил на комоде круглую птичью клетку. Внутри темнел крупный комок. Решив, что это мертвая птица, он подошел к комоду. Голова птицы повернулась назад, полупрозрачные пленки на желтых глазах моргнули, и тогда он рассмотрел, что это сова.

Минуту он постоял перед клеткой, потом взял ее за кольцо и пошел обратно. При ходьбе тело совы сотрясалось, а голова на короткой шее держалась неподвижно. Он поднялся на холм, дошагал переулками до банка. Поставил клетку в прихожей, а потом осмотрел замок двери, ведущей в подвал.