ДЕПО

Я шел по улице вдоль трамвайных рельсов, один и пьяный. Я увидел, что на том месте, где трамваи заворачивали в депо, рельсы были разобраны. Середину проезжей части закатали асфальтом, но разметку там пока не нанесли. Само депо теперь огораживал строительный забор.

Я перешел на ту сторону улицы и посмотрел сквозь полупрозрачную сетку. Часть депо была снесена, а часть еще стояла. Несмотря на вечернее время, на стройплощадке копошились бульдозеры и ходили таджики.

Может быть, вторую часть депо и не собирались сносить, потому что рельсы перед ней остались. От пятачка, на котором разворачивались трамваи, они вели по-прежнему к проезжей части. Несколько трамваев стояло в открытых ангарах. Но может быть, это было временно, и вторую половину депо тоже скоро снесли бы. Я давно здесь не был. Последний раз, когда я проходил или проезжал здесь на велосипеде, никакой стройки не велось.

В детстве я засыпал, лежа на боку на втором ярусе двухъярусной кровати, и смотрел в окно на эту улицу. Городская застройка походила на лежащего ничком робота. Одно здание было его носом, другое высокое здание было стопами, еще одно продолговатое здание было его лбом. Разъезжающиеся трамваи звенели в темноте. Когда они заворачивали с улицы в депо, их рога искрились. Вспышки были очень яркими, и левая стена детской комнаты освещалась, секунду или несколько секунд по ней ползли длинные тени от оконной рамы и цветка на подоконнике.

Быстрым шагом я прошел всю улицу, зачем-то повернул направо, прошел мимо кладбища и после метро повернул налево, в проезд с железной дорогой.

На пригорке там был гидрант, из которого заправлялись поливальные тракторы. Я отворил незакрытую дверцу шкафа и отвернул кран. Из трубы на дорогу захлестала вода. Струя добивала через газон до середины полосы, и там быстро натекла лужа. Машины, едущие по проезду, притормаживали перед ней на случай, если под водой окажется яма. Потом они снова набирали скорость, и за ними поднималось облако водной взвеси.

По дороге задребезжал трактор с цистерной. Она, наверное, было полной, потому что трактор не остановился у гидранта. Тракторист посмотрел на меня из кабины и покрутил пальцем у виска. Когда он проехал мимо, я закрыл кран и пошел по проезду в сторону своей съемной квартиры.

ГУМАНИТАРНОЕ МОЛОКО

Папа толкал перед собой тележку из универсама, и она непрерывно звенела. За портом мы повернули налево. Мы не пошли по главной дороге, потому что соседи сказали, что лучше по ней не ходить.

Издалека казалось, что море только слегка рябит, но вблизи оно бушевало и пенилось, как в какой-нибудь сказке Пушкина. От него тянуло водорослями, как из склянки с йодом. Мы поняли, что с тележкой по берегу не пройти. Через полчаса началась настоящая пересеченная местность, но возвращаться было уже поздно. Мы взяли из тележки теплую одежду, башмаки и документы и там, где обрыв не был отвесным, вскарабкались наверх. Я ставила ноги на пучки сорняков, потому что иначе песок осыпался и я соскальзывала. Я вскарабкалась и посмотрела вниз на тележку с нашими тюками. Она осталась на берегу.

По-над морем ужасно долго тянулась стерня. Она тянулась так долго, что и непонятно было, идем мы куда-то или не идем. Песчаный обрыв был весь изрыт кротами. Я споткнулась о кротовину, упала и поднялась. Море было пыльного изумрудного цвета, а там, где оно встречалось с небом, темнела серая полоса - то ли турецкий берег, то ли просто такой оптический эффект. Всю дорогу в лицо дул теплый ветер.

Потом опять пошел дождь, и мы спрятались в лесополосе под боярышником. Тремор, совсем как у бабушкиных рук, передавался от веток к редким сухим листьям, вцепившимся в ветки. Они дрожали под дождем мелкой дрожью, а потом прокудахтала какая-то птица. Это фазан, сказал папа. Но из-под поваленного дерева вышла курица. Она, эта курица, забрела сюда, хотя до частного сектора на окраине города было три больших раскисших поля и еще лесополосы между ними. Курица сидела под стволом дерева, озиралась и не понимала, нужно ей дальше куда-то бежать или нет.

Небо у нас за спиной походило на кляксу в моем акварельном альбоме. Но то ли мы шли быстрее этой тучи, то ли она зависла над городом и не догоняла нас.

Мы набрели на песчаный пляж, на котором лежала груда бетонных волнорезов, и после пляжа начался поселок. Длинная улица шла все время в гору. Женщина посмотрела на нас и сказала идти в школу. Мы поднялись на второй этаж и сели в пустой комнате. Папа сказал, чтобы я сидела там, а сам куда-то ушел. Женщина сказала, чтобы нам выдали гуманитарного молока, и другая женщина принесла целую пятилитровую банку. А из чего его пить, разве у нас есть кружки? Я сидела на незастеленной кровати, ждала папу и смотрела на молоко.

ЛУНА-ПАРК

Еще не посмотрев их документы, солдат сказал, что очередь на фильтрацию растянулась на несколько дней вперед. Они заехали в поселок, разыскали администрацию и там услышали, что на время ожидания можно остаться в палаточном городке. Вместо этого они всей семьей заняли места в очереди, сели в машину и вернулись в Седово.

В глубине этого поселка был большой частный сектор, а вдоль побережья - ряд заброшенных санаториев. Все волнорезы истлели, стали похожи на редкие ребра ископаемого животного, они больше не защищали постройки от ударов моря.

На заборах висели объявления: "Сдаются комнаты", "Люкс и полулюкс". Предложений было много, и они легко сняли домик за половину сезонной цены. Еще в городе они сходили на рынок и обменяли все деньги на рубли, обменщик удержал за это пятую часть.

На улице возле их домика был теплый душ, а на общей кухне имелась стиральная машина. Похоже, что на участке больше никто не жил, кроме хозяев. До вечера они всей семьей отмывались и стирали одежду. Они отъехали от города всего километров на сорок, но здесь была вода, и свет, и в ларьках продавался хлеб.

Уже в сумерках они пошли посмотреть на поселок. На рынке работали пивные, в них под телевизором сидели женщины и пили коньяк или пиво. Но пьяных почти не было. По улице между луж ходили тихие компании, бегали дети и короткошерстные худые собаки с бирками в ушах. Дети просовывали в щель силомера мелочь и десятирублевки, тогда табло автомата зажигалось, и они по очереди били груше.

Днем на общественном пляже за заброшенным рыбным заводом уже купались. Внутри кабинок для переодевания в стыки гофры были воткнуты окурки и окровавленные женские тампоны. На кустах распустились похожие на клаксоны красные цветки. В траве стрекотали сверчки.

На самой окраине рабочие монтировали луна-парк, и некоторые аттракционы уже работали. Надувная горка высотой с трехэтажный дом росла и с хлопками расправлялась. Какой-никакой сезон отдыха все равно ожидался. В луна-парке еще будет тир, лебеди-моторки, батуты и колесо обозрения.

Потом они вернулись, и оказалось, что в соседнем домике живет мать с двумя подростками. На них была чистая пляжная одежда, они наверняка были отдыхающими из Донецка. Мать говорила кому-то по телефону, что виноград в этом году пропадет, потому что некому его собирать. Потом по радио передали, что снова обстрелян Куйбышевский и Петровский районы. Подростки засмеялись. Мать увидела, что рядом посторонние люди, и сказали им перестать. Они были погодками. Когда все началось, им было пять и шесть лет, и теперь они уже не помнили другой жизни. Двое похожих друг на друга худых подростков, они продолжали смеяться.

ОСТАНОВКА

Я сидел на сгоревшей остановке и пил пиво из жестяной банки. Было тепло, на насыпи спали собаки. После смены ломило плечи. Я видел, что жена готовит суп на очаге. Дочка должна была скоро вернуться от репетитора по английскому. Две зечки под навесом играли в нарды. Они недавно поселились в нашем подъезде, но я не знал в какой квартире. Та, что повыше, была здесь прописана. Говорили, что новая власть или амнистирует их, или вернет в женскую колонию, когда ее отремонтируют. Но кому охота заморачиваться с амнистией, проще посадить их обратно. Хотя они вели себя очень прилично и никому не мешали, обе носили одинаковые платки и голубые робы, на груди нашивки с именами. Обе за игрой смотрели только вниз, на доску. На нашем объекте своим платили тридцать пять в месяц чистыми, а узбекам - сорок пять, потому что то ли на нас, то ли на них отмывали деньги. Я не в курсе, на ком именно. После смены по заливке фундамента руки были как свинцовые, и мне было все равно. Я так долго сидел там, что пиво выдохлось, но я сделал последний глоток и смял банку в руке. Я увидел, как из-за угла дома вышла дочка, за спиной у нее висел большой ранец. Я сидел на сгоревшей остановке и отдыхал.

ДОНЕЦКИЙ БЛЮЗМЕН

Мы сидели на кухне в съемной квартире этого донецкого блюзмена и ели борщ. Мне скинули его телефон, и я сразу же позвонил. Вечером мы встретились на парковке перед новым вокзалом.

Он поставил рюмки, мы выпили. Он сказал, что на днях его навещали родители и мать наготовила кучу всего. Потом он сказал, что Таганрог как был дырой, так ей и остался, а Донецк до четырнадцатого года и даже до двадцать второго года был культурным городом. Он сказал, что его и его басиста мобилизовали прямо с репетиции. Они оставили инструменты в гараже и сели в фургон, а потом их распределили по разным отрядам. Я спросил, в чем он участвовал. Он сказал, что они штурмовали поселки под Волновахой. Сначала бегали в железных касках и со старыми самозарядными винтовками, как у почетных караулов, но за первый месяц все разжились нормальным снаряжением. Потом его демобилизовали, и от греха подальше он уехал сюда. Видно было, что он бы не перенес второй серии.

Он зашел в соцсеть и стал щелкать старые записи их группы. Они играли хорошо. Наверняка они миллион лет лабали эти блюзы по донецким ресторанам и концертным площадкам. В песнях были расставания, ночи страсти, езда по пустынным дорогам, ночные вокзалы. Студийный звук тоже был хорошим. На гвозде над разложенным диваном висела та самая гитара, что звучала в песнях. Под ногами у нас бегала мохнатая карликовая собачка, которую блюзмен по доброте подобрал с таганрогской улицы.

Он поставил еще одну запись и ушел на балкон покурить. Заиграла губная гармошка. Она все разрушила. Как будто птица перекрыла человеческое пение. Переливчатая простая мелодия. Никакая другая мелодия и не могла звучать вместо нее.

Я спросил, кто это играет. Он крикнул с балкона, выдыхая дым, что американские негры из Атланты поддерживают их и присылают им по интернету свои наигрыши. Да, этот негр из Атланты все разрушил. Я спросил, почему он не сочиняет песни про то, что происходит вокруг. Понимаешь, сказал он, у этой музыки есть свой канон.

Горячий пыльный ветер, какой летом дует в любом городе Ростовской области, врывался в открытые окна квартиры на третьем этаже и не охлаждал ее. Блюзмен вернулся на кухню, сел, скрестив ноги, на табуретку и налил нам еще по рюмке. Ноутбук все так же показывал его страницу в соцсети, там не было ни одной записи про войну - ни фото, ни поста, ничего. Но глядя на этого полуголого худого парня, одетого только в короткие, обрезанные из джинсов шорты, на его еще молодое лицо, покрывшееся из-за двухнедельного пьянства красными пятнами, и в его рассеянные глаза, я представлял, как он ночью, не включая фары, ведет вдоль лесополосы карбюраторный "Жигуль", хотя у него нет и никогда не было прав, как он копает траншею, держа черенок лопатки тонкими пальцами, как он сидит вместе с другими мобилизованными в какой-то нетопленной хате на окраине поселка и несколько часов подряд ждет непонятно чего, а потом по комнатам той хаты проходит сержант и, едва повышая голос, говорит: "В ружье".

Я помню, что тем вечером морской туман наползал на Слободку и смешивался с душным угольным дымом. Я только что набрал на крынице две большие бутыли воды, взял их за ручки, как чемоданы, подошел к железной лестнице и соскоблил о нижнюю ступень глину сначала с одного башмака, потом с другого. Пока я поднимался по ступеням, сверху раздались хлопки. Я остановился, положил бутыли, посмотрел вверх. В молочном небе горел осветительный снаряд. Медленно падая, он мерцал, как сварочная дуга, и за ним тянулся дымок. Тени деревьев дрожали и ползли по склону.

В ближайшее время буду выкладывать здесь много зарисовок к повестюшке. Если вам неинтересно такое читать, просто отключайте оповещения у канала.

Хлопки продолжались. Я заметил в кустах вдоль забора скукоженные красные ягоды. Это был шиповник, ягоды краснели в тумане, как огоньки. За эти две недели мимо кустов прошли сотни людей, но никто не сорвал ягоды. Их ножки крепко приросли к голым веткам и не давали им упасть и сгнить под снегом. Белки с птицами тоже пощадили их, они провисели на ветках с того года.

Я поставил бутыли на снег и стал осторожно, так чтобы не уколоться, собирать шиповник. Первую горсть я положил себе в рот, а следующие складывал в карман пальто. Мякоть походила вкусом на картон, сухая кожица приставала к нёбу, но я рассасывал ягоды, размазывал их языком, и они отдавали сладкий сок. Я выплюнул косточки и увидел, что выше по склону растет слива и на ней висит несколько сиреневых ягод, похожих на сдувшиеся воздушные шары. Я сорвал их тоже.

Когда хлопки закончились, я подождал еще минут пять и поднялся на улицу. Шагая все время вдоль бетонного канала, в котором шелестел вмерзший в него сухой тростник, я дошел до своего участка и увидел, что вокруг дома собрались люди. Они бродили по участку, в потемках осматривали с разных сторон крышу и стены, заглядывали в разбитые окна. Я узнал двух колдырей и их сожительниц, они вечно ходили этими кварталами на Рыбную улицу за самогоном, и еще университетского учителя литературы в круглых очках, он жил в конце улицы, а остальных я видел первый раз в жизни. Пьяная женщина с лицом, похожим на смятую постель, стояла спиной к дымящемуся дому и, подсвечивая себе телефоном, записывала тик-ток. Она, наверное, собиралась запостить его когда-нибудь потом. Мужчина вынес с заднего двора моток железной цепи, потом слеповато сощурился на меня, остановился, бросил моток на землю и, отряхивая руки, пошел мимо меня к калитке.

Я поставил бутыли на крыльце и потянул за ручку, но дверь заклинило. Я с силой потянул еще раз - дверь проскрипела и отворилась. Из дома повалила цементная пыль. Я натянул на лицо ворот водолазки, зашел в комнату, но пыль все-равно забивалась мне в нос и горло, и я вышел.

Соседи, увидев меня, потеряли интерес к дому и уже разошлись. Я стоял у сарая и ждал, пока пыль не осядет. Я увидел, что кровля проломилась и сухие лозы девичьего винограда, впившиеся в черепицу, разметало вокруг дыры, как всклокоченные седые волосы. Когда я вступил в наследство и вернулся в город из донецкого интерната, дом три года как пустовал. Я поднялся по ступеням на крыльцо, на моей ладони осталась шелуха облупившейся голубой эмали. Обрезком трубы я вскрыл навесной замок. В доме пахло холодом и отсыревшим постельным бельем. Первым делом я заменил подгнившие стропила и переложил часть черепицы. Мы работали на пару со Степаном, он выпустился из интерната на год раньше и сразу устроился на комбинат.

Тени остановились, и стало еще темнее. Беспокойная звезда упала где-то возле канала, над местом падения повисло остаточное свечение, но потом и оно затухло.

Через четверть часа я зашел в дом. Ручной фонарик высвечивал в пыльной темноте обломки. Посередине гостиной упал потолок, ванную завалило внутренним перекрытием и потолочными балками, на стене гостиной горела дранка. Пройдя вглубь комнаты, я споткнулся о тлеющий завал из книг и кусков мебели. В завале лежал хвостовик мины, похожий на оперение раскаленного железного воланчика.

Сорвав с окна парусиновую штору, я сбил огонь. Я принялся было откапывать ванную, наполненную технической водой, но вспомнил, что ведь только что вернулся с крыницы. Я принес бутыль и залил тлеющие вещи и дранку на стене. Потом снял с кирпичной печи кругляши и полил водой на угли. Над плитой поднялся пар, из поддувала мне под ноги полилась черная вода.

В кабинете я отыскал среди обломков свой ноутбук, он был продырявлен в двух местах. Переломив его об колено, я оторвал поддон, вынул жесткий диск и положил его в рюкзак, а остальное бросил на пол. Я еще порылся в завалах и достал все провода и зарядные устройства, какие смог найти, и тоже сложил их в рюкзак.

В спальной комнате я набрал из комода нижнего белья и отрыл среди обломков шерстяное одеяло. Сложил белье в рюкзак, а одеяло свернул валиком и повесил себе на плечо.

Выйдя из дома, я прикрыл дверь, толкнул ее, и она захлопнулась. Я закрыл ее на замок, потом зашел в сарай и снял с крюка под потолком сумку со съестными припасами.

Шагая по пустой улице с хозяйственной сумкой, одеялом на плече, рюкзаком и бутылью воды, я думал о том, что похож в эту минуту на какого-то ближневосточного беженца. Не хватало только пыльного халата, резиновых тапочек и маленького ребенка, которого я бы вел за ручку.

Колдыри, приходившие на мой участок, теперь курили на лавке перед чьим-то забором, они проводили меня взглядом. Белки их глаз и тлеющие кончики сигарет светились в темноте. Несколько частных домов на этой улице разбило, на других висели замки, их хозяева уехали или прятались у родственников в других районах. Вчера караван из пяти машин вернулся на Слободку на полуспущенных колесах. Говорили, что нескольких соседей подстрелили. Из-за высоких грунтовых вод мало у кого в этих кварталах - между морем, железной дорогой и подножием холма - были заглубленные подвалы. Мне вспомнилось, что полуподвал был в доме у Степана и Лены, и теперь я быстрым шагом

Я остановился перевести дух на углу забора, сделанного из увитых плющом старых деревянных дверей, и увидел, что море встало. Оно походило в сумерках на снежное поле. Вода как будто замерзла до самого противоположного берега. Когда я в прошлый раз приходил на Гавань, льда не было, а теперь волны толкали льдины вперед, и, как человеческая толпа, они напирали все дальше по мелководью и галечному пляжу, уже подбирались к лодочным гаражам.

Я выглянул из-за забора и быстро осмотрелся. Вдалеке по правую руку темнела коса причала. Я знал, что там, под средним краном лежит мой затопленный буксир. Желтый потертый кораблик вдвое старше меня самого накренился на правый бок, лег кормой на дно. В первые дни, когда еще была связь, я увидел фотографию в портовском чате.

Отдохнув, я поднял с земли все вещи, забежал с ними в калитку и в незапертый дом.

Люк в подпол был приоткрыт, из щели мерцал свет. Мои шаги услышали, люк откинулся, хлопнув о циновку, и из полуподвала по стремянке поднялась Лена.

Я пошел ей навстречу. Мы обнялись, и я увидел через ее плечо, что в полуподвале прячутся только женщины. Они заняли все место на полу. Со стеллажей убрали закупорку, полки застелили одеялами, и на них тоже, поджав ноги, дремали женщины - совсем как в плацкартном вагоне поезда, если бы люди лежали еще и на багажных полках, и на полу. Женщины, которые не могли заснуть, вязали, играли в шахматы, сидели без дела. Несколько бледных лиц, подсвеченных свечами и диодной лентой, посмотрели на меня снизу вверх и улыбнулись. Я узнал только Ленину мать, а остальных я видел первый раз.

Я рассказал Лене, что мой дом разнесло снарядом. Запахнув ворот пальто, она сказала:

- Наши мужчины прячутся в гараже, но там тоже не протолкнуться. Последнюю неделю весь берег обстреливают. Вчера что-то прилетело нам во второй этаж. Ужас что творится, мы хотим уезжать.

Она прошла к кухонному столу и принялась что-то заворачивать.

- Пока фронт не перевалит через нас, уезжать еще опаснее, чем оставаться, - сказал я.

- Это понятно, ну а что, если весь дом завалится людям на голову, что тогда будет опаснее? - Она продолжала хлопотать у стола. - Если ничего не найдешь до комендантского часа, ты все равно возвращайся к нам. Вот, держи, это гречневые лепешки. Масленица уже прошла, а мы все продолжаем праздновать. - Лена улыбнулась и протянула мне сверток в пергаментной бумаге.

Я сказал спасибо и убрал сверток в карман пальто.

Выходя из дома, я услышал, как за моей спиной захлопнулся люк.

Разрушений на фасаде я сперва я и не заметил. Но на самом деле на углу дома была большая дыра. Сквозь нее виднелся дартс на стене детской комнаты, едва подсвеченной отсветами ледяного моря.

Я закрыл за собой калитку, свернул на поперечную улицу, прошел ее до конца. Поднялся по брусчатой лестнице на холм и вышел через сад к городским кварталам.

Прошел несколько улиц, до больших перекрестков и обратно. На одной улице я увидел двухэтажный особняк с мезонином. Перед входом лежал выброшенный ковер, а над высокими распахнутыми настежь дверьми висели отбитые буквы с названием банка. Особняк не стоял на перекрестке и не был выше других домов по этой улице.

Подойдя ближе, я разобрал, что красно-желто-черный советский ковер не был пустым. В него было замотано тело. Из свитка не высовывались ни ноги, ни голова, но подходить к нему было страшно. Мне вспомнился рисунок из школьного учебника по физике - электрическая катушка, испускающая вокруг себя схематичные витки магнитного поля. По той стороне тротуара прошли двое подростков. Я спросил у них, чье это тело.

- Мы не знаем, - улыбнулся мальчик с пластиковым пакетом в руке, и они не останавливаясь пошли дальше.

Обойдя ковер стороной, я поднялся по бетонным ступеням и вошел в банк.

- Есть кто дома? - крикнул я.

Включив ручной фонарик, я провел лучом по помещению. В передней по углам лежали сломанные стулья, стеклянные двери рассыпались на осколки, табло с курсом валют висело набекрень.

В коридоре валялись истоптанные башмаками бумаги, мелкие гривенные купюры, расхристанные скоросшиватели. В закутке для обмена валюты остался большой сейф высотой под самый потолок. Дверцу сейфа разре‌зали болгаркой. На полу лежала разбитая счетная машинка.

В банке, самое главное, был подвал. Воры почему-то не вскрыли подвальную дверь, на ней остался навесной замок. Они могли решить, что в подвале нет ничего ценного, или же они знали об этом заранее. Дверь выглядела как вход в подсобное помещение, а не в хранилище золотых слитков, но вскрыть ее болгаркой ничего не стоило.

Я прошел по лестнице на второй этаж. В пустом офисе остались только цветы. Я поднял с пола перевернутый горшок с сенсеверией, поставил его обратно на подоконник. Растение может и не выжить, его вырвало с корнем из сухой земли, края листьев уже пожелтели.

Свесившись из открытого окна, я выглянул на задний двор. Парковка была с трех сторон обсажена можжевельниками. Нигде в небе не висела желтая засветка, какая полагается каждому городу, но сквозь острые верхушки можжевельников светилось зарево далекого пожара. Я подумал, что это может гореть рынок.

На стене по левую руку висела вытяжка кондиционера. Я выложил из сумки с припасами бутылку самогона, взял сумку за ручки и повесил на кронштейн вытяжки. Подергал сумку, чтобы убедиться, что она висит надежно, и закрыл окно.

По винтовой лестнице я поднялся на мезонин. Моя макушка показалась над полом, и тут в открытую дверь балкона вылетела голубиная стая. Крылья птиц свистели, как ослабший зубчатый ремень. В углу долго топтался один испуганный голубь, но потом и он улетел.

Я спустился в обменник. Доводчик захлопнул тяжелую дверь.

Сложив шерстяное одеяло вдвое, я расстелил его между консольным столом и сейфом, а поверх одеяла разложил спальный мешок. Я уселся на эту лежанку и, подсвечивая себе ручным фонариком, открыл бутылку самогона. Бутылка была коньячной, и гладкая пластиковая пробка чпокнула, когда я ее откупорил. Я сделал хороший глоток из горла. Из-за того, что я был на нервах, есть не хотелось. Опьянение тоже не наступало, хотя в груди разлилось тепло. Я могу ничего не есть и весь завтрашний день, подумал я, и все равно не выбьюсь из сил. Если ночью упадет потолок, то большой сейф кое-как остановит обваливающиеся перекрытия. Это большой плюс. К тому же в обменнике теплее, чем в других помещениях. А воздух поступает через дыру на месте выпиленного замка.

Я стянул с ног башмаки, лег вдоль стола, ногами к двери, и сверху накрылся пальто. Я быстро заснул, но потом услышал воющий на три голоса ревун гражданской обороны. Первый голос нарастал, дребезжал на пике громкости, спадал долгой волной, и тут подключался второй голос, и за ним - третий. Многоголосица спускалась с неба, а еще выше нее раздавались очереди по три хлопка.

Разинув рот, я сидел на лежанке и смотрел в темноту. Я посмотрел на часы, но люмовые стрелки давно погасли. Ревун выл только в моем сне, в городе он не звучал уже много дней. А хлопки и правда откуда-то доносились, но я не мог определить откуда.

Кафельный пол сквозь шерстяное одеяло и спальный мешок холодил мне спину. Одеяло пахло пылью, и мне казалось, что я сплю на улице, а не в помещении. Я вылез из мешка, включил фонарик и перочинным ножом нацарапал на гипсокартонной стене вертикальную черту.

Потом, выйдя на задний двор, я наломал с деревьев лапника. Я переламывал можжевеловые ветки руками, а неподдающиеся волокна и куски коры допиливал ножом. У ручного фонарика садилась батарейка, электрический свет часто мерцал. Я отнес лапник в обменник и толстым слоем уложил его под одеяло. В закутке запахло хвоей. От кафельного пола все равно тянуло холодом, но под утро я крепко заснул.

|

Я долго лежал на боку с открытыми глазами, рассматривая узоры молотковой краски на стенках пустого сейфа, и не хотел вставать. Потом на улице коротко просвистело. По зданию прошла дрожь. Под крышей банка как будто переломилось большое дерево. Ругаясь матом, я встал с лежанки и надел башмаки.

Во дворах прозвучали еще два разрыва, снова мелким дождем посыпались обломки, и больше разрывов не было.

- Будильник! - засмеялся я. - Спасибо! Иначе я бы проспал все на свете.

Сквозь дыру в двери в обменник залетала кислая гарь. Я подождал еще четверть часа и вышел в коридор.

По дому гулял сквозняк. На первом этаже все было цело, и я поднялся на второй.

В офисе разбились окна. Пройдя по стеклу и ошметкам цветов к одному окну, я толкнул раму, набекрень застрявшую в проеме. Она упала на асфальт. Я выглянул из пустого окна и увидел, что в углу парковки лежит вытяжка кондиционера. На стене на ее месте осталась выбоина, а вокруг - высеченные в кирпиче брызги. Я глядел то на вытяжку, то на свою еду, разбросанную по парковке. На асфальте лежали макаронины, куски жестяных банок и пакета пастеризованного молока, все уже заметено снежной крупой. Отступив от оконного проема, я снова рассмеялся. В банк угодила одна-единственная мина.

Уцелевшие горшки с цветами я спустил из офиса в переднюю. Пять цветков, среди них сенсеверия, и четыре кактуса - я расставил их всех на полу под подоконниками. Дверь в офис я закрыл, а щель под дверью заткнул бухгалтерскими скоросшивателями, чтобы остановить сквозняк. Только теперь я заметил, что мои пальцы дрожат.

Сложив все свои вещи в углу обменника, я набросил на плечи пустой рюкзак, вышел через главные двери из банка и, обойдя стороной ковер, направился переулками на Слободку.

Дойдя до спуска, я увидел, что над портом поднимаются черные дымы, а очень далеко на море темнеет пунктир из четырех коротких боевых кораблей. Один корабль двигался, вокруг него едва заметно пучились льдинки; другие стояли неподвижно. Смутная закраина моря изгибалась, и видно было, что земля круглая. Солнце затерялось в сплошной облачности.

Не доходя моего дома на дороге валялись куски стропил и дырявые листы кровельного железа - рядом разбило еще один дом. Некоторые листы загнуло винтом, другие покорежило не так сильно. Осторожно, так чтобы не порезаться о железные заусенцы, я оттащил на ровный участок дороги один лист. Я потоптался по сгибам, и он распрямился. Распрямив так несколько листов, я перетащил их к себе на участок.

Я открыл сувальдным ключом сарай, достал инструмент, начал прикручивать листы к выбитым окнам. Обходя дом кругом, я заметил пришпиленную на крыльце записку:

Я приходил ночью и отогнал акул.
Степан

Когда все окна были заделаны, я взял с заднего двора тент с логотипом пива "Рогань", укрывавший штабель пиломатериалов. Поднялся по стремянке на крышу, проложил тентом дыру в черепице, а сверху придавил его досками. Чтобы доски не съехали, положил на другой стороне крыши еще по доске и скрутил каждую пару саморезами. Доски соединились на коньке буквой "Л".

Простаивающая машина покрылась глазурной наледью. Я собрал весь инструмент, хрустнул ручкой багажника и сложил все внутрь. Потом сел на переднее сиденье и включил радио. Среди бесконечных помех нашлась одна станция, железный мужской голос заговорил:

"...резервы разбиты, помощи не будет. При дальнейшем сопротивлении вы обречены на смерть. Ваш единственный шанс выжить – это сложить оружие и уйти из Мариуполя по гуманитарному коридору".

Запись кончилась, ведущая сразу же продолжила объявлять прогноз погоды:

"...временами снег, потепления не ожидается", - только и сказала она, и сразу заиграла музыка. Я выключил радио.