ТИГР

"...Только один раз, когда меня привезли к ним в гости, он мне что-то рассказал. Что они ужасно долго жили на какой-то заброшенной станции, на запасных путях. Жили прямо в вагонах: зимой ставили в плацкартах железные печки, выбивали верхние окошки и просовывали туда трубы от печей. И все время, пока они там жили, их снимал какой-то режиссер. Он постоянно ходил за ними по пятам то с кинокамерой, то с диктофоном. Даже в полевой бане снимал — как они моются, перешивают подворотнички, стригут ногти на ногах, бреют друг другу головы одноразовой бритвой «Бик» и все тому подобное. Сначала они стеснялись, а потом привыкли к режиссеру и перестали обращать на него внимание. А потом режиссер уехал. Тот фильм был сделан, и его показали то ли на каком-то кинофестивале, то ли где-то еще. Но брат не посмотрел его, брата не интересовало, что да как с этим фильмом.

Зато я его посмотрел. Кино, по-моему, очень непонятное. Всё мелькает, все матерятся, ничего толком не происходит, какое-то мельтешение. В одной сцене я узнал брата. Я долго просто сидел и улыбался, когда узнал его лицо на экране. Что-то в этом было очень приятное, в том, чтобы в кинофильме узнать лицо знакомого вам человека, и не просто знаменитого актера, а своего собственного брата. Они шагают в две шеренги по туманному развороченному полю и устало кричат: «Джинсы воды набрали и прилипли. Мне кажется, мы крепко влипли». Всё вокруг в глине, просто всё — техника, их одежда и всё остальное. Брат так мне и рассказывал, что это была их строевая песня. Он шагает вместе со всеми, на ходу поправляет кепку в старом камуфляже «Флора». Возле запасных путей виднеются горелые многоэтажки, а сразу за ними — снежные вершины. Эти вершины еще выше многоэтажек, они нависают над ними. Лица у всех... как вам объяснить? Как будто они все хотят, чтобы от них просто отстали. В общем, как и написано выше, фильм достаточно непонятный. Но, с другой стороны, это почти все, что я знаю про жизнь брата в те годы..."

ПОД СНОС

Когда я писал эти рассказы, я жил в частном доме на Слободке. Этот район описан в самом длинном рассказе.

Я не снимал дом, а только оплачивал коммуналку и присматривал за двумя котиками. Дом предназначался под снос, но коммунальные счета за него приходили до последнего дня. Хозяева были друзьями друзей моих южных родственников, я высылал им в Телеграме фотографии оплаченных счетов. Вряд ли кто-то взыскивал бы с них деньги за снесенный дом. Думаю, они это понимали и хотели, чтобы счета оплачивались просто для порядка.

Во время осады в дом попал один снаряд. Хозяева сперва думали восстановить его, поэтому заделали дыру в кровле и разобрали завал на недостроенной мансарде. Но пока они делали ремонт, одна стена накренилась, и в кладке появилась щель в два пальца толщиной. Это случилось не из-за попадания снаряда, а из-за авиационных бомб, которые несколько раз прилетали в этот район. Даже если бомба падала за несколько кварталов, от нее так тряслась земля, что казалось, что дом сдвигается с места. (Сам я этого не пережил, только слышал от местных.)

Вообще дом был долгостроем, во дворе перед сараем лежали штабеля разных досок, накрытые шифером, и арматура. На стене мансарды висели двое старых механических сломанных часов, почему-то китайские соломенные шляпы, фотография умершего старика, который начинал строить дом, и его картины масляными красками. Под его фотографией была подпись курсивным шрифтом: "Не кричите, чайки, сердцу больно". К дальней от лестницы стене мансарды были прислонены листы ОСБ, которыми так и не обили стену. При сильных порывах ветра полиэтилен, которым был обтянут утеплитель, шелестел и хлопал, как парус.

Хозяева заделали кровлю, но во время сильных дождей с потолка текла вода. После первой февральской оттепели я на всякий случай не убирал с пола тазы и кастрюлю. Капало как раз рядом с кроватью, на которой я спал. Мне предлагали жить в маленькой теплой комнате на первом этаже, первой после входа, но я захотел жить на просторной мансарде. Днем я открывал окна для проветривания, даже если было прохладно. Пару раз я брызгал на потолок раствором белизны. На месте протечки висела лампочка, и я выкрутил ее из патрона, чтобы не случилось короткое замыкание.

В мою последнюю ночь в том доме как раз шел дождь. Я проснулся от громкого стука, приподнялся на кровати и увидел, что белый котик сидит в темноте перед алюминиевым тазом и смотрит, как алхимик, на разбивающиеся о воду капли.

До утра я больше не смог заснуть и стал проверять, все ли свои вещи забрал. Я нашел под кроватью провод для зарядки, погрызенный котиками, и положил его в картонную коробку. Утром я услышал, как хозяева своим ключом открывают дверь в железных воротах. Сначала я не был уверен, что это они, потому что со второго этажа было одинаково хорошо слышно, что происходит во дворе и через высокую стену у соседей, но потом услышал голоса и понял, что это они.

Я вышел во двор, и они попросили меня выгнать машину на улицу. Я переставил ее, и тогда мужчина сел в свою машину с прицепом и, постоянно перегазовывая, заехал задним ходом во двор. Его жена придерживала створку ворот и подсказывала ему, куда подруливать, чтобы не задеть столб.

Мужчина попросил меня помочь перенести холодильник. Потом они сгружали в прицеп вещи, которые еще оставались в сарае и доме: лопаты, грабли, стиральную машину, неотсыревший мешок цемента, запыленный музыкальный центр. Очень много вещей они оставили. Мне они тоже не были нужны.

Пока они грузили, я быстро почистил зубы. Дом уже две недели как отключили от газа, но водопровод и электричество пока работали.

Я вышел во двор и сел на единственную лавку. Мать мужчины - жена покойного, так сказать, основателя дома - ходила по саду и обрезала секатором виноградные лозы. Вдруг она сказала:

- Не могу я на это смотреть, - и бросила секатор на землю.

Но потом она подняла секатор, отнесла его в прицеп машины, вернулась и села на другой конец лавки.

Тюльпаны и ирисы уже распустились. Справа цвели еще какие-то желтые цветы, название которых я не знаю. Между цветами, юккой и можжевельниками поднимались сорняки. Я, конечно, ничего не полол. Виноград был еще голый, но на самых сильных лозах уже набухли почки. На углу опоры для винограда лежал корабельный якорь, от него вдоль края сада тянулась цепь. Может быть, старик, который начал строить этот дом, работал в порту, или у него там были знакомые. Солнце освещало сад, а мы сидели в тени. Оба котика легли на песке перед нами и закрыли глаза. После ночного дождя сад подсыхал под солнцем, и от цветов сладко пахло.

Я видел эту старуху второй раз в жизни. Один раз я отвозил пенсию, которую за нее каким-то образом получала подруга. Пенсию нужно было обязательно получать на Слободке, где все еще была прописана старуха, хотя дом был аварийным, а участок они продали неделю спустя.

На улице завизжала болгарка. Рабочий приставил лестницу к столбу и начал спиливать желтую газовую трубу, проходившую над воротами.

Они могли бы забрать вещи уже давно, в этом доме их ничего не держало. Я бы прожил без холодильника и без масляного обогревателя. Ведь в доме была печь, а в углу сада лежала под навесом куча антрацита. Не знаю почему, но они отложили эту поездку на последний момент.

ДЕПО

Я шел по улице вдоль трамвайных рельсов, один и пьяный. Я увидел, что на том месте, где трамваи заворачивали в депо, рельсы были разобраны. Середину проезжей части закатали асфальтом, но разметку там пока не нанесли. Само депо теперь огораживал строительный забор.

Я перешел на ту сторону улицы и посмотрел сквозь полупрозрачную сетку. Часть депо была снесена, а часть еще стояла. Несмотря на вечернее время, на стройплощадке копошились бульдозеры и ходили таджики.

Может быть, вторую часть депо и не собирались сносить, потому что рельсы перед ней остались. От пятачка, на котором разворачивались трамваи, они вели по-прежнему к проезжей части. Несколько трамваев стояло в открытых ангарах. Но может быть, это было временно, и вторую половину депо тоже скоро снесли бы. Я давно здесь не был. Последний раз, когда я проходил или проезжал здесь на велосипеде, никакой стройки не велось.

В детстве я засыпал, лежа на боку на втором ярусе двухъярусной кровати, и смотрел в окно на эту улицу. Городская застройка походила на лежащего ничком робота. Одно здание было его носом, другое высокое здание было стопами, еще одно продолговатое здание было его лбом. Разъезжающиеся трамваи звенели в темноте. Когда они заворачивали с улицы в депо, их рога искрились. Вспышки были очень яркими, и левая стена детской комнаты освещалась, секунду или несколько секунд по ней ползли длинные тени от оконной рамы и цветка на подоконнике.

Быстрым шагом я прошел всю улицу, зачем-то повернул направо, прошел мимо кладбища и после метро повернул налево, в проезд с железной дорогой.

На пригорке там был гидрант, из которого заправлялись поливальные тракторы. Я отворил незакрытую дверцу шкафа и отвернул кран. Из трубы на дорогу захлестала вода. Струя добивала через газон до середины полосы, и там быстро натекла лужа. Машины, едущие по проезду, притормаживали перед ней на случай, если под водой окажется яма. Потом они снова набирали скорость, и за ними поднималось облако водной взвеси.

По дороге задребезжал трактор с цистерной. Она, наверное, было полной, потому что трактор не остановился у гидранта. Тракторист посмотрел на меня из кабины и покрутил пальцем у виска. Когда он проехал мимо, я закрыл кран и пошел по проезду в сторону своей съемной квартиры.

ГУМАНИТАРНОЕ МОЛОКО

Папа толкал перед собой тележку из универсама, и она непрерывно звенела. За портом мы повернули налево. Мы не пошли по главной дороге, потому что соседи сказали, что лучше по ней не ходить.

Издалека казалось, что море только слегка рябит, но вблизи оно бушевало и пенилось, как в какой-нибудь сказке Пушкина. От него тянуло водорослями, как из склянки с йодом. Мы поняли, что с тележкой по берегу не пройти. Через полчаса началась настоящая пересеченная местность, но возвращаться было уже поздно. Мы взяли из тележки теплую одежду, башмаки и документы и там, где обрыв не был отвесным, вскарабкались наверх. Я ставила ноги на пучки сорняков, потому что иначе песок осыпался и я соскальзывала. Я вскарабкалась и посмотрела вниз на тележку с нашими тюками. Она осталась на берегу.

По-над морем ужасно долго тянулась стерня. Она тянулась так долго, что и непонятно было, идем мы куда-то или не идем. Песчаный обрыв был весь изрыт кротами. Я споткнулась о кротовину, упала и поднялась. Море было пыльного изумрудного цвета, а там, где оно встречалось с небом, темнела серая полоса - то ли турецкий берег, то ли просто такой оптический эффект. Всю дорогу в лицо дул теплый ветер.

Потом опять пошел дождь, и мы спрятались в лесополосе под боярышником. Тремор, совсем как у бабушкиных рук, передавался от веток к редким сухим листьям, вцепившимся в ветки. Они дрожали под дождем мелкой дрожью, а потом прокудахтала какая-то птица. Это фазан, сказал папа. Но из-под поваленного дерева вышла курица. Она, эта курица, забрела сюда, хотя до частного сектора на окраине города было три больших раскисших поля и еще лесополосы между ними. Курица сидела под стволом дерева, озиралась и не понимала, нужно ей дальше куда-то бежать или нет.

Небо у нас за спиной походило на кляксу в моем акварельном альбоме. Но то ли мы шли быстрее этой тучи, то ли она зависла над городом и не догоняла нас.

Мы набрели на песчаный пляж, на котором лежала груда бетонных волнорезов, и после пляжа начался поселок. Длинная улица шла все время в гору. Женщина посмотрела на нас и сказала идти в школу. Мы поднялись на второй этаж и сели в пустой комнате. Папа сказал, чтобы я сидела там, а сам куда-то ушел. Женщина сказала, чтобы нам выдали гуманитарного молока, и другая женщина принесла целую пятилитровую банку. А из чего его пить, разве у нас есть кружки? Я сидела на незастеленной кровати, ждала папу и смотрела на молоко.

ЛУНА-ПАРК

Еще не посмотрев их документы, солдат сказал, что очередь на фильтрацию растянулась на несколько дней вперед. Они заехали в поселок, разыскали администрацию и там услышали, что на время ожидания можно остаться в палаточном городке. Вместо этого они всей семьей заняли места в очереди, сели в машину и вернулись в Седово.

В глубине этого поселка был большой частный сектор, а вдоль побережья - ряд заброшенных санаториев. Все волнорезы истлели, стали похожи на редкие ребра ископаемого животного, они больше не защищали постройки от ударов моря.

На заборах висели объявления: "Сдаются комнаты", "Люкс и полулюкс". Предложений было много, и они легко сняли домик за половину сезонной цены. Еще в городе они сходили на рынок и обменяли все деньги на рубли, обменщик удержал за это пятую часть.

На улице возле их домика был теплый душ, а на общей кухне имелась стиральная машина. Похоже, что на участке больше никто не жил, кроме хозяев. До вечера они всей семьей отмывались и стирали одежду. Они отъехали от города всего километров на сорок, но здесь была вода, и свет, и в ларьках продавался хлеб.

Уже в сумерках они пошли посмотреть на поселок. На рынке работали пивные, в них под телевизором сидели женщины и пили коньяк или пиво. Но пьяных почти не было. По улице между луж ходили тихие компании, бегали дети и короткошерстные худые собаки с бирками в ушах. Дети просовывали в щель силомера мелочь и десятирублевки, тогда табло автомата зажигалось, и они по очереди били груше.

Днем на общественном пляже за заброшенным рыбным заводом уже купались. Внутри кабинок для переодевания в стыки гофры были воткнуты окурки и окровавленные женские тампоны. На кустах распустились похожие на клаксоны красные цветки. В траве стрекотали сверчки.

На самой окраине рабочие монтировали луна-парк, и некоторые аттракционы уже работали. Надувная горка высотой с трехэтажный дом росла и с хлопками расправлялась. Какой-никакой сезон отдыха все равно ожидался. В луна-парке еще будет тир, лебеди-моторки, батуты и колесо обозрения.

Потом они вернулись, и оказалось, что в соседнем домике живет мать с двумя подростками. На них была чистая пляжная одежда, они наверняка были отдыхающими из Донецка. Мать говорила кому-то по телефону, что виноград в этом году пропадет, потому что некому его собирать. Потом по радио передали, что снова обстрелян Куйбышевский и Петровский районы. Подростки засмеялись. Мать увидела, что рядом посторонние люди, и сказали им перестать. Они были погодками. Когда все началось, им было пять и шесть лет, и теперь они уже не помнили другой жизни. Двое похожих друг на друга худых подростков, они продолжали смеяться.

ОСТАНОВКА

Я сидел на сгоревшей остановке и пил пиво из жестяной банки. Было тепло, на насыпи спали собаки. После смены ломило плечи. Я видел, что жена готовит суп на очаге. Дочка должна была скоро вернуться от репетитора по английскому. Две зечки под навесом играли в нарды. Они недавно поселились в нашем подъезде, но я не знал в какой квартире. Та, что повыше, была здесь прописана. Говорили, что новая власть или амнистирует их, или вернет в женскую колонию, когда ее отремонтируют. Но кому охота заморачиваться с амнистией, проще посадить их обратно. Хотя они вели себя очень прилично и никому не мешали, обе носили одинаковые платки и голубые робы, на груди нашивки с именами. Обе за игрой смотрели только вниз, на доску. На нашем объекте своим платили тридцать пять в месяц чистыми, а узбекам - сорок пять, потому что то ли на нас, то ли на них отмывали деньги. Я не в курсе, на ком именно. После смены по заливке фундамента руки были как свинцовые, и мне было все равно. Я так долго сидел там, что пиво выдохлось, но я сделал последний глоток и смял банку в руке. Я увидел, как из-за угла дома вышла дочка, за спиной у нее висел большой ранец. Я сидел на сгоревшей остановке и отдыхал.

ДОНЕЦКИЙ БЛЮЗМЕН

Мы сидели на кухне в съемной квартире этого донецкого блюзмена и ели борщ. Мне скинули его телефон, и я сразу же позвонил. Вечером мы встретились на парковке перед новым вокзалом.

Он поставил рюмки, мы выпили. Он сказал, что на днях его навещали родители и мать наготовила кучу всего. Потом он сказал, что Таганрог как был дырой, так ей и остался, а Донецк до четырнадцатого года и даже до двадцать второго года был культурным городом. Он сказал, что его и его басиста мобилизовали прямо с репетиции. Они оставили инструменты в гараже и сели в фургон, а потом их распределили по разным отрядам. Я спросил, в чем он участвовал. Он сказал, что они штурмовали поселки под Волновахой. Сначала бегали в железных касках и со старыми самозарядными винтовками, как у почетных караулов, но за первый месяц все разжились нормальным снаряжением. Потом его демобилизовали, и от греха подальше он уехал сюда. Видно было, что он бы не перенес второй серии.

Он зашел в соцсеть и стал щелкать старые записи их группы. Они играли хорошо. Наверняка они миллион лет лабали эти блюзы по донецким ресторанам и концертным площадкам. В песнях были расставания, ночи страсти, езда по пустынным дорогам, ночные вокзалы. Студийный звук тоже был хорошим. На гвозде над разложенным диваном висела та самая гитара, что звучала в песнях. Под ногами у нас бегала мохнатая карликовая собачка, которую блюзмен по доброте подобрал с таганрогской улицы.

Он поставил еще одну запись и ушел на балкон покурить. Заиграла губная гармошка. Она все разрушила. Как будто птица перекрыла человеческое пение. Переливчатая простая мелодия. Никакая другая мелодия и не могла звучать вместо нее.

Я спросил, кто это играет. Он крикнул с балкона, выдыхая дым, что американские негры из Атланты поддерживают их и присылают им по интернету свои наигрыши. Да, этот негр из Атланты все разрушил. Я спросил, почему он не сочиняет песни про то, что происходит вокруг. Понимаешь, сказал он, у этой музыки есть свой канон.

Горячий пыльный ветер, какой летом дует в любом городе Ростовской области, врывался в открытые окна квартиры на третьем этаже и не охлаждал ее. Блюзмен вернулся на кухню, сел, скрестив ноги, на табуретку и налил нам еще по рюмке. Ноутбук все так же показывал его страницу в соцсети, там не было ни одной записи про войну - ни фото, ни поста, ничего. Но глядя на этого полуголого худого парня, одетого только в короткие, обрезанные из джинсов шорты, на его еще молодое лицо, покрывшееся из-за двухнедельного пьянства красными пятнами, и в его рассеянные глаза, я представлял, как он ночью, не включая фары, ведет вдоль лесополосы карбюраторный "Жигуль", хотя у него нет и никогда не было прав, как он копает траншею, держа черенок лопатки тонкими пальцами, как он сидит вместе с другими мобилизованными в какой-то нетопленной хате на окраине поселка и несколько часов подряд ждет непонятно чего, а потом по комнатам той хаты проходит сержант и, едва повышая голос, говорит: "В ружье".

Я помню, что тем вечером морской туман наползал на Слободку и смешивался с душным угольным дымом. Я только что набрал на крынице две большие бутыли воды, взял их за ручки, как чемоданы, подошел к железной лестнице и соскоблил о нижнюю ступень глину сначала с одного башмака, потом с другого. Пока я поднимался по ступеням, сверху раздались хлопки. Я остановился, положил бутыли, посмотрел вверх. В молочном небе горел осветительный снаряд. Медленно падая, он мерцал, как сварочная дуга, и за ним тянулся дымок. Тени деревьев дрожали и ползли по склону.

В ближайшее время буду выкладывать здесь много зарисовок к повестюшке. Если вам неинтересно такое читать, просто отключайте оповещения у канала.

Хлопки продолжались. Я заметил в кустах вдоль забора скукоженные красные ягоды. Это был шиповник, ягоды краснели в тумане, как огоньки. За эти две недели мимо кустов прошли сотни людей, но никто не сорвал ягоды. Их ножки крепко приросли к голым веткам и не давали им упасть и сгнить под снегом. Белки с птицами тоже пощадили их, они провисели на ветках с того года.

Я поставил бутыли на снег и стал осторожно, так чтобы не уколоться, собирать шиповник. Первую горсть я положил себе в рот, а следующие складывал в карман пальто. Мякоть походила вкусом на картон, сухая кожица приставала к нёбу, но я рассасывал ягоды, размазывал их языком, и они отдавали сладкий сок. Я выплюнул косточки и увидел, что выше по склону растет слива и на ней висит несколько сиреневых ягод, похожих на сдувшиеся воздушные шары. Я сорвал их тоже.

Когда хлопки закончились, я подождал еще минут пять и поднялся на улицу. Шагая все время вдоль бетонного канала, в котором шелестел вмерзший в него сухой тростник, я дошел до своего участка и увидел, что вокруг дома собрались люди. Они бродили по участку, в потемках осматривали с разных сторон крышу и стены, заглядывали в разбитые окна. Я узнал двух колдырей и их сожительниц, они вечно ходили этими кварталами на Рыбную улицу за самогоном, и еще университетского учителя литературы в круглых очках, он жил в конце улицы, а остальных я видел первый раз в жизни. Пьяная женщина с лицом, похожим на смятую постель, стояла спиной к дымящемуся дому и, подсвечивая себе телефоном, записывала тик-ток. Она, наверное, собиралась запостить его когда-нибудь потом. Мужчина вынес с заднего двора моток железной цепи, потом слеповато сощурился на меня, остановился, бросил моток на землю и, отряхивая руки, пошел мимо меня к калитке.

Я поставил бутыли на крыльце и потянул за ручку, но дверь заклинило. Я с силой потянул еще раз - дверь проскрипела и отворилась. Из дома повалила цементная пыль. Я натянул на лицо ворот водолазки, зашел в комнату, но пыль все-равно забивалась мне в нос и горло, и я вышел.

Соседи, увидев меня, потеряли интерес к дому и уже разошлись. Я стоял у сарая и ждал, пока пыль не осядет. Я увидел, что кровля проломилась и сухие лозы девичьего винограда, впившиеся в черепицу, разметало вокруг дыры, как всклокоченные седые волосы. Когда я вступил в наследство и вернулся в город из донецкого интерната, дом три года как пустовал. Я поднялся по ступеням на крыльцо, на моей ладони осталась шелуха облупившейся голубой эмали. Обрезком трубы я вскрыл навесной замок. В доме пахло холодом и отсыревшим постельным бельем. Первым делом я заменил подгнившие стропила и переложил часть черепицы. Мы работали на пару со Степаном, он выпустился из интерната на год раньше и сразу устроился на комбинат.

Тени остановились, и стало еще темнее. Беспокойная звезда упала где-то возле канала, над местом падения повисло остаточное свечение, но потом и оно затухло.

Через четверть часа я зашел в дом. Ручной фонарик высвечивал в пыльной темноте обломки. Посередине гостиной упал потолок, ванную завалило внутренним перекрытием и потолочными балками, на стене гостиной горела дранка. Пройдя вглубь комнаты, я споткнулся о тлеющий завал из книг и кусков мебели. В завале лежал хвостовик мины, похожий на оперение раскаленного железного воланчика.

Сорвав с окна парусиновую штору, я сбил огонь. Я принялся было откапывать ванную, наполненную технической водой, но вспомнил, что ведь только что вернулся с крыницы. Я принес бутыль и залил тлеющие вещи и дранку на стене. Потом снял с кирпичной печи кругляши и полил водой на угли. Над плитой поднялся пар, из поддувала мне под ноги полилась черная вода.

В кабинете я отыскал среди обломков свой ноутбук, он был продырявлен в двух местах. Переломив его об колено, я оторвал поддон, вынул жесткий диск и положил его в рюкзак, а остальное бросил на пол. Я еще порылся в завалах и достал все провода и зарядные устройства, какие смог найти, и тоже сложил их в рюкзак.

В спальной комнате я набрал из комода нижнего белья и отрыл среди обломков шерстяное одеяло. Сложил белье в рюкзак, а одеяло свернул валиком и повесил себе на плечо.

Выйдя из дома, я прикрыл дверь, толкнул ее, и она захлопнулась. Я закрыл ее на замок, потом зашел в сарай и снял с крюка под потолком сумку со съестными припасами.

Шагая по пустой улице с хозяйственной сумкой, одеялом на плече, рюкзаком и бутылью воды, я думал о том, что похож в эту минуту на какого-то ближневосточного беженца. Не хватало только пыльного халата, резиновых тапочек и маленького ребенка, которого я бы вел за ручку.

Колдыри, приходившие на мой участок, теперь курили на лавке перед чьим-то забором, они проводили меня взглядом. Белки их глаз и тлеющие кончики сигарет светились в темноте. Несколько частных домов на этой улице разбило, на других висели замки, их хозяева уехали или прятались у родственников в других районах. Вчера караван из пяти машин вернулся на Слободку на полуспущенных колесах. Говорили, что нескольких соседей подстрелили. Из-за высоких грунтовых вод мало у кого в этих кварталах - между морем, железной дорогой и подножием холма - были заглубленные подвалы. Мне вспомнилось, что полуподвал был в доме у Степана и Лены, и теперь я быстрым шагом