Интересный сайт tvtropes.org

Это энциклопедия приемов, используемых в наших человеческих рассказах и историях. Упор делается на телесериалы и кино.

Здесь собрано все на свете, от крупных тропов вроде "Байронов герой" до мелких вроде "Мне нужна сигаретка!" Одновременно довольно бесполезно и полезно. В любом случае такой незамороченный подход лучше, чем умные толстые пособия.

Сайт был основан неким программистом по прозвищу Быстрый Эдди, который заинтересовался сериальными тропами еще в 1970-е, будучи студентом. Хотя сегодня сайтом управляют другие люди, в нем чувствуется основательность и здоровый цинизм старой школы.

При этом я бы не доверял психологическим объяснениям, которые предлагаются в статьях. Медикализация душевных процессов - это такая примета нашего времени, но можно и не обращать на нее внимания.

Сегодня выражение brain rot - мозговая гниль - используют, говоря об отупении от социальных сетей, а придумал его Генри Дэвид Торо. В "Волдене" есть такие слова:

"Англия ищет средство от картофельной гнили, но почему же никто не ищет средства от мозговой гнили, гораздо более распространенной и убийственной?"

В советском переводе "мозговая гниль" смягчили до "умственная болезнь", "убийственная" - до "опасная". Может быть, из-за спешки. Может быть, чтобы предложение звучало более гладко. Вообще это частая стратегия переводчиков и их редакторов - убирать из текста страсть, чтобы он звучал более нормально и гладко, чтобы было не придраться. И речь не только о переводах на русский.

Сравним исходник и советский перевод:

"While England endeavors to cure the potato-rot, will not any endeavor to cure the brain-rot, which prevails so much more widely and fatally?"

"В Англии ищут средства против болезней картофеля, но  почему  никто не поищет средства против умственных болезней, куда более распространенных и опасных?"

По идее, если в исходнике что-то звучит резко и изобретательно, то и в переводе это должно звучать так, чтобы тянуло на афоризм.

Иногда бывает, что читаете или смотрите что-то и угадываете, что знакомый вам автор что-то взял из этого произведения. Эти интуиции промелькивают и сразу же забываются.

Например, мне кажется, что Рэймонд Карвер читал книгу Фулканелли про католические соборы перед тем, как написать свой рассказ "Собор".

А Брис Пэнкейк видел фильм "Two-lane Blacktop", и им вдохновлены несколько сцен в его рассказах.

Удача сироты - среди писателей будто бы есть такое явление. Боги лишают ребенка родителей, но целуют его в макушку, и он становится автором.

Список сирот-писателей получается огромный: Толстой, Данте, Лермонтов, Томас Бернхардт, Жан Жене, Евгений Головин, Эдгар Алан По и так далее. В спорте, науке, бизнесе сирот относительно меньше, потому что в этих областях требуется хозяйственность и упорство, а в литературе ведущее качество - отсутствие почвы под ногами. Что может обеспечить это чувство надежнее, чем сиротство.

Даже Орфей и orphan - это, как считается, однокоренные слова.

Год назад я загадал загадку о своем рассказе "Тигр". Он начинается с дружелюбной шуточной рецензии на документальный фильм одного известного русского режиссера - кого именно?

Пора сказать отгадку!

Фильм называется "Чистый четверг", автор - ростовчанин Александр Расторгуев.

ТИГР

"...Только один раз, когда меня привезли к ним в гости, он мне что-то рассказал. Что они ужасно долго жили на какой-то заброшенной станции, на запасных путях. Жили прямо в вагонах: зимой ставили в плацкартах железные печки, выбивали верхние окошки и просовывали туда трубы от печей. И все время, пока они там жили, их снимал какой-то режиссер. Он постоянно ходил за ними по пятам то с кинокамерой, то с диктофоном. Даже в полевой бане снимал — как они моются, перешивают подворотнички, стригут ногти на ногах, бреют друг другу головы одноразовой бритвой «Бик» и все тому подобное. Сначала они стеснялись, а потом привыкли к режиссеру и перестали обращать на него внимание. А потом режиссер уехал. Тот фильм был сделан, и его показали то ли на каком-то кинофестивале, то ли где-то еще. Но брат не посмотрел его, брата не интересовало, что да как с этим фильмом.

Зато я его посмотрел. Кино, по-моему, очень непонятное. Всё мелькает, все матерятся, ничего толком не происходит, какое-то мельтешение. В одной сцене я узнал брата. Я долго просто сидел и улыбался, когда узнал его лицо на экране. Что-то в этом было очень приятное, в том, чтобы в кинофильме узнать лицо знакомого вам человека, и не просто знаменитого актера, а своего собственного брата. Они шагают в две шеренги по туманному развороченному полю и устало кричат: «Джинсы воды набрали и прилипли. Мне кажется, мы крепко влипли». Всё вокруг в глине, просто всё — техника, их одежда и всё остальное. Брат так мне и рассказывал, что это была их строевая песня. Он шагает вместе со всеми, на ходу поправляет кепку в старом камуфляже «Флора». Возле запасных путей виднеются горелые многоэтажки, а сразу за ними — снежные вершины. Эти вершины еще выше многоэтажек, они нависают над ними. Лица у всех... как вам объяснить? Как будто они все хотят, чтобы от них просто отстали. В общем, как и написано выше, фильм достаточно непонятный. Но, с другой стороны, это почти все, что я знаю про жизнь брата в те годы..."

ПОД СНОС

Когда я писал эти рассказы, я жил в частном доме на Слободке. Этот район описан в самом длинном рассказе.

Я не снимал дом, а только оплачивал коммуналку и присматривал за двумя котиками. Дом предназначался под снос, но коммунальные счета за него приходили до последнего дня. Хозяева были друзьями друзей моих южных родственников, я высылал им в Телеграме фотографии оплаченных счетов. Вряд ли кто-то взыскивал бы с них деньги за снесенный дом. Думаю, они это понимали и хотели, чтобы счета оплачивались просто для порядка.

Во время осады в дом попал один снаряд. Хозяева сперва думали восстановить его, поэтому заделали дыру в кровле и разобрали завал на недостроенной мансарде. Но пока они делали ремонт, одна стена накренилась, и в кладке появилась щель в два пальца толщиной. Это случилось не из-за попадания снаряда, а из-за авиационных бомб, которые несколько раз прилетали в этот район. Даже если бомба падала за несколько кварталов, от нее так тряслась земля, что казалось, что дом сдвигается с места. (Сам я этого не пережил, только слышал от местных.)

Вообще дом был долгостроем, во дворе перед сараем лежали штабеля разных досок, накрытые шифером, и арматура. На стене мансарды висели двое старых механических сломанных часов, почему-то китайские соломенные шляпы, фотография умершего старика, который начинал строить дом, и его картины масляными красками. Под его фотографией была подпись курсивным шрифтом: "Не кричите, чайки, сердцу больно". К дальней от лестницы стене мансарды были прислонены листы ОСБ, которыми так и не обили стену. При сильных порывах ветра полиэтилен, которым был обтянут утеплитель, шелестел и хлопал, как парус.

Хозяева заделали кровлю, но во время сильных дождей с потолка текла вода. После первой февральской оттепели я на всякий случай не убирал с пола тазы и кастрюлю. Капало как раз рядом с кроватью, на которой я спал. Мне предлагали жить в маленькой теплой комнате на первом этаже, первой после входа, но я захотел жить на просторной мансарде. Днем я открывал окна для проветривания, даже если было прохладно. Пару раз я брызгал на потолок раствором белизны. На месте протечки висела лампочка, и я выкрутил ее из патрона, чтобы не случилось короткое замыкание.

В мою последнюю ночь в том доме как раз шел дождь. Я проснулся от громкого стука, приподнялся на кровати и увидел, что белый котик сидит в темноте перед алюминиевым тазом и смотрит, как алхимик, на разбивающиеся о воду капли.

До утра я больше не смог заснуть и стал проверять, все ли свои вещи забрал. Я нашел под кроватью провод для зарядки, погрызенный котиками, и положил его в картонную коробку. Утром я услышал, как хозяева своим ключом открывают дверь в железных воротах. Сначала я не был уверен, что это они, потому что со второго этажа было одинаково хорошо слышно, что происходит во дворе и через высокую стену у соседей, но потом услышал голоса и понял, что это они.

Я вышел во двор, и они попросили меня выгнать машину на улицу. Я переставил ее, и тогда мужчина сел в свою машину с прицепом и, постоянно перегазовывая, заехал задним ходом во двор. Его жена придерживала створку ворот и подсказывала ему, куда подруливать, чтобы не задеть столб.

Мужчина попросил меня помочь перенести холодильник. Потом они сгружали в прицеп вещи, которые еще оставались в сарае и доме: лопаты, грабли, стиральную машину, неотсыревший мешок цемента, запыленный музыкальный центр. Очень много вещей они оставили. Мне они тоже не были нужны.

Пока они грузили, я быстро почистил зубы. Дом уже две недели как отключили от газа, но водопровод и электричество пока работали.

Я вышел во двор и сел на единственную лавку. Мать мужчины - жена покойного, так сказать, основателя дома - ходила по саду и обрезала секатором виноградные лозы. Вдруг она сказала:

- Не могу я на это смотреть, - и бросила секатор на землю.

Но потом она подняла секатор, отнесла его в прицеп машины, вернулась и села на другой конец лавки.

Тюльпаны и ирисы уже распустились. Справа цвели еще какие-то желтые цветы, название которых я не знаю. Между цветами, юккой и можжевельниками поднимались сорняки. Я, конечно, ничего не полол. Виноград был еще голый, но на самых сильных лозах уже набухли почки. На углу опоры для винограда лежал корабельный якорь, от него вдоль края сада тянулась цепь. Может быть, старик, который начал строить этот дом, работал в порту, или у него там были знакомые. Солнце освещало сад, а мы сидели в тени. Оба котика легли на песке перед нами и закрыли глаза. После ночного дождя сад подсыхал под солнцем, и от цветов сладко пахло.

Я видел эту старуху второй раз в жизни. Один раз я отвозил пенсию, которую за нее каким-то образом получала подруга. Пенсию нужно было обязательно получать на Слободке, где все еще была прописана старуха, хотя дом был аварийным, а участок они продали неделю спустя.

На улице завизжала болгарка. Рабочий приставил лестницу к столбу и начал спиливать желтую газовую трубу, проходившую над воротами.

Они могли бы забрать вещи уже давно, в этом доме их ничего не держало. Я бы прожил без холодильника и без масляного обогревателя. Ведь в доме была печь, а в углу сада лежала под навесом куча антрацита. Не знаю почему, но они отложили эту поездку на последний момент.

ДЕПО

Я шел по улице вдоль трамвайных рельсов, один и пьяный. Я увидел, что на том месте, где трамваи заворачивали в депо, рельсы были разобраны. Середину проезжей части закатали асфальтом, но разметку там пока не нанесли. Само депо теперь огораживал строительный забор.

Я перешел на ту сторону улицы и посмотрел сквозь полупрозрачную сетку. Часть депо была снесена, а часть еще стояла. Несмотря на вечернее время, на стройплощадке копошились бульдозеры и ходили таджики.

Может быть, вторую часть депо и не собирались сносить, потому что рельсы перед ней остались. От пятачка, на котором разворачивались трамваи, они вели по-прежнему к проезжей части. Несколько трамваев стояло в открытых ангарах. Но может быть, это было временно, и вторую половину депо тоже скоро снесли бы. Я давно здесь не был. Последний раз, когда я проходил или проезжал здесь на велосипеде, никакой стройки не велось.

В детстве я засыпал, лежа на боку на втором ярусе двухъярусной кровати, и смотрел в окно на эту улицу. Городская застройка походила на лежащего ничком робота. Одно здание было его носом, другое высокое здание было стопами, еще одно продолговатое здание было его лбом. Разъезжающиеся трамваи звенели в темноте. Когда они заворачивали с улицы в депо, их рога искрились. Вспышки были очень яркими, и левая стена детской комнаты освещалась, секунду или несколько секунд по ней ползли длинные тени от оконной рамы и цветка на подоконнике.

Быстрым шагом я прошел всю улицу, зачем-то повернул направо, прошел мимо кладбища и после метро повернул налево, в проезд с железной дорогой.

На пригорке там был гидрант, из которого заправлялись поливальные тракторы. Я отворил незакрытую дверцу шкафа и отвернул кран. Из трубы на дорогу захлестала вода. Струя добивала через газон до середины полосы, и там быстро натекла лужа. Машины, едущие по проезду, притормаживали перед ней на случай, если под водой окажется яма. Потом они снова набирали скорость, и за ними поднималось облако водной взвеси.

По дороге задребезжал трактор с цистерной. Она, наверное, было полной, потому что трактор не остановился у гидранта. Тракторист посмотрел на меня из кабины и покрутил пальцем у виска. Когда он проехал мимо, я закрыл кран и пошел по проезду в сторону своей съемной квартиры.

ГУМАНИТАРНОЕ МОЛОКО

Папа толкал перед собой тележку из универсама, и она непрерывно звенела. За портом мы повернули налево. Мы не пошли по главной дороге, потому что соседи сказали, что лучше по ней не ходить.

Издалека казалось, что море только слегка рябит, но вблизи оно бушевало и пенилось, как в какой-нибудь сказке Пушкина. От него тянуло водорослями, как из склянки с йодом. Мы поняли, что с тележкой по берегу не пройти. Через полчаса началась настоящая пересеченная местность, но возвращаться было уже поздно. Мы взяли из тележки теплую одежду, башмаки и документы и там, где обрыв не был отвесным, вскарабкались наверх. Я ставила ноги на пучки сорняков, потому что иначе песок осыпался и я соскальзывала. Я вскарабкалась и посмотрела вниз на тележку с нашими тюками. Она осталась на берегу.

По-над морем ужасно долго тянулась стерня. Она тянулась так долго, что и непонятно было, идем мы куда-то или не идем. Песчаный обрыв был весь изрыт кротами. Я споткнулась о кротовину, упала и поднялась. Море было пыльного изумрудного цвета, а там, где оно встречалось с небом, темнела серая полоса - то ли турецкий берег, то ли просто такой оптический эффект. Всю дорогу в лицо дул теплый ветер.

Потом опять пошел дождь, и мы спрятались в лесополосе под боярышником. Тремор, совсем как у бабушкиных рук, передавался от веток к редким сухим листьям, вцепившимся в ветки. Они дрожали под дождем мелкой дрожью, а потом прокудахтала какая-то птица. Это фазан, сказал папа. Но из-под поваленного дерева вышла курица. Она, эта курица, забрела сюда, хотя до частного сектора на окраине города было три больших раскисших поля и еще лесополосы между ними. Курица сидела под стволом дерева, озиралась и не понимала, нужно ей дальше куда-то бежать или нет.

Небо у нас за спиной походило на кляксу в моем акварельном альбоме. Но то ли мы шли быстрее этой тучи, то ли она зависла над городом и не догоняла нас.

Мы набрели на песчаный пляж, на котором лежала груда бетонных волнорезов, и после пляжа начался поселок. Длинная улица шла все время в гору. Женщина посмотрела на нас и сказала идти в школу. Мы поднялись на второй этаж и сели в пустой комнате. Папа сказал, чтобы я сидела там, а сам куда-то ушел. Женщина сказала, чтобы нам выдали гуманитарного молока, и другая женщина принесла целую пятилитровую банку. А из чего его пить, разве у нас есть кружки? Я сидела на незастеленной кровати, ждала папу и смотрела на молоко.

ЛУНА-ПАРК

Еще не посмотрев их документы, солдат сказал, что очередь на фильтрацию растянулась на несколько дней вперед. Они заехали в поселок, разыскали администрацию и там услышали, что на время ожидания можно остаться в палаточном городке. Вместо этого они всей семьей заняли места в очереди, сели в машину и вернулись в Седово.

В глубине этого поселка был большой частный сектор, а вдоль побережья - ряд заброшенных санаториев. Все волнорезы истлели, стали похожи на редкие ребра ископаемого животного, они больше не защищали постройки от ударов моря.

На заборах висели объявления: "Сдаются комнаты", "Люкс и полулюкс". Предложений было много, и они легко сняли домик за половину сезонной цены. Еще в городе они сходили на рынок и обменяли все деньги на рубли, обменщик удержал за это пятую часть.

На улице возле их домика был теплый душ, а на общей кухне имелась стиральная машина. Похоже, что на участке больше никто не жил, кроме хозяев. До вечера они всей семьей отмывались и стирали одежду. Они отъехали от города всего километров на сорок, но здесь была вода, и свет, и в ларьках продавался хлеб.

Уже в сумерках они пошли посмотреть на поселок. На рынке работали пивные, в них под телевизором сидели женщины и пили коньяк или пиво. Но пьяных почти не было. По улице между луж ходили тихие компании, бегали дети и короткошерстные худые собаки с бирками в ушах. Дети просовывали в щель силомера мелочь и десятирублевки, тогда табло автомата зажигалось, и они по очереди били груше.

Днем на общественном пляже за заброшенным рыбным заводом уже купались. Внутри кабинок для переодевания в стыки гофры были воткнуты окурки и окровавленные женские тампоны. На кустах распустились похожие на клаксоны красные цветки. В траве стрекотали сверчки.

На самой окраине рабочие монтировали луна-парк, и некоторые аттракционы уже работали. Надувная горка высотой с трехэтажный дом росла и с хлопками расправлялась. Какой-никакой сезон отдыха все равно ожидался. В луна-парке еще будет тир, лебеди-моторки, батуты и колесо обозрения.

Потом они вернулись, и оказалось, что в соседнем домике живет мать с двумя подростками. На них была чистая пляжная одежда, они наверняка были отдыхающими из Донецка. Мать говорила кому-то по телефону, что виноград в этом году пропадет, потому что некому его собирать. Потом по радио передали, что снова обстрелян Куйбышевский и Петровский районы. Подростки засмеялись. Мать увидела, что рядом посторонние люди, и сказали им перестать. Они были погодками. Когда все началось, им было пять и шесть лет, и теперь они уже не помнили другой жизни. Двое похожих друг на друга худых подростков, они продолжали смеяться.

ОСТАНОВКА

Я сидел на сгоревшей остановке и пил пиво из жестяной банки. Было тепло, на насыпи спали собаки. После смены ломило плечи. Я видел, что жена готовит суп на очаге. Дочка должна была скоро вернуться от репетитора по английскому. Две зечки под навесом играли в нарды. Они недавно поселились в нашем подъезде, но я не знал в какой квартире. Та, что повыше, была здесь прописана. Говорили, что новая власть или амнистирует их, или вернет в женскую колонию, когда ее отремонтируют. Но кому охота заморачиваться с амнистией, проще посадить их обратно. Хотя они вели себя очень прилично и никому не мешали, обе носили одинаковые платки и голубые робы, на груди нашивки с именами. Обе за игрой смотрели только вниз, на доску. На нашем объекте своим платили тридцать пять в месяц чистыми, а узбекам - сорок пять, потому что то ли на нас, то ли на них отмывали деньги. Я не в курсе, на ком именно. После смены по заливке фундамента руки были как свинцовые, и мне было все равно. Я так долго сидел там, что пиво выдохлось, но я сделал последний глоток и смял банку в руке. Я увидел, как из-за угла дома вышла дочка, за спиной у нее висел большой ранец. Я сидел на сгоревшей остановке и отдыхал.