Мы привыкли работать с текстом, как с длинным полотном, тянущимся сверху-вниз.

Но рабочая текстовая область может быть совсем другой. Есть древний (11 лет назад созданный) плагин для редактора Вим, который представляет текст как поле. Это поле можно приближать и удалять, перетягивать по плоскости во все стороны.

Что-то наподобие листов бумаги, разложенных как нам удобно по столу.

https://youtu.be/aHDVPsyW1ZA?feature=shared&t=39

Интересный сайт tvtropes.org

Это энциклопедия приемов, используемых в наших человеческих рассказах и историях. Упор делается на телесериалы и кино.

Здесь собрано все на свете, от крупных тропов вроде "Байронов герой" до мелких вроде "Мне нужна сигаретка!" Одновременно довольно бесполезно и полезно. В любом случае такой незамороченный подход лучше, чем умные толстые пособия.

Сайт был основан неким программистом по прозвищу Быстрый Эдди, который заинтересовался сериальными тропами еще в 1970-е, будучи студентом. Хотя сегодня сайтом управляют другие люди, в нем чувствуется основательность и здоровый цинизм старой школы.

При этом я бы не доверял психологическим объяснениям, которые предлагаются в статьях. Медикализация душевных процессов - это такая примета нашего времени, но можно и не обращать на нее внимания.

Сегодня выражение brain rot - мозговая гниль - используют, говоря об отупении от социальных сетей, а придумал его Генри Дэвид Торо. В "Волдене" есть такие слова:

"Англия ищет средство от картофельной гнили, но почему же никто не ищет средства от мозговой гнили, гораздо более распространенной и убийственной?"

В советском переводе "мозговая гниль" смягчили до "умственная болезнь", "убийственная" - до "опасная". Может быть, из-за спешки. Может быть, чтобы предложение звучало более гладко. Вообще это частая стратегия переводчиков и их редакторов - убирать из текста страсть, чтобы он звучал более нормально и гладко, чтобы было не придраться. И речь не только о переводах на русский.

Сравним исходник и советский перевод:

"While England endeavors to cure the potato-rot, will not any endeavor to cure the brain-rot, which prevails so much more widely and fatally?"

"В Англии ищут средства против болезней картофеля, но  почему  никто не поищет средства против умственных болезней, куда более распространенных и опасных?"

По идее, если в исходнике что-то звучит резко и изобретательно, то и в переводе это должно звучать так, чтобы тянуло на афоризм.

Иногда бывает, что читаете или смотрите что-то и угадываете, что знакомый вам автор что-то взял из этого произведения. Эти интуиции промелькивают и сразу же забываются.

Например, мне кажется, что Рэймонд Карвер читал книгу Фулканелли про католические соборы перед тем, как написать свой рассказ "Собор".

А Брис Пэнкейк видел фильм "Two-lane Blacktop", и им вдохновлены несколько сцен в его рассказах.

Удача сироты - среди писателей будто бы есть такое явление. Боги лишают ребенка родителей, но целуют его в макушку, и он становится автором.

Список сирот-писателей получается огромный: Толстой, Данте, Лермонтов, Томас Бернхардт, Жан Жене, Евгений Головин, Эдгар Алан По и так далее. В спорте, науке, бизнесе сирот относительно меньше, потому что в этих областях требуется хозяйственность и упорство, а в литературе ведущее качество - отсутствие почвы под ногами. Что может обеспечить это чувство надежнее, чем сиротство.

Даже Орфей и orphan - это, как считается, однокоренные слова.

Год назад я загадал загадку о своем рассказе "Тигр". Он начинается с дружелюбной шуточной рецензии на документальный фильм одного известного русского режиссера - кого именно?

Пора сказать отгадку!

Фильм называется "Чистый четверг", автор - ростовчанин Александр Расторгуев.

ТИГР

"...Только один раз, когда меня привезли к ним в гости, он мне что-то рассказал. Что они ужасно долго жили на какой-то заброшенной станции, на запасных путях. Жили прямо в вагонах: зимой ставили в плацкартах железные печки, выбивали верхние окошки и просовывали туда трубы от печей. И все время, пока они там жили, их снимал какой-то режиссер. Он постоянно ходил за ними по пятам то с кинокамерой, то с диктофоном. Даже в полевой бане снимал — как они моются, перешивают подворотнички, стригут ногти на ногах, бреют друг другу головы одноразовой бритвой «Бик» и все тому подобное. Сначала они стеснялись, а потом привыкли к режиссеру и перестали обращать на него внимание. А потом режиссер уехал. Тот фильм был сделан, и его показали то ли на каком-то кинофестивале, то ли где-то еще. Но брат не посмотрел его, брата не интересовало, что да как с этим фильмом.

Зато я его посмотрел. Кино, по-моему, очень непонятное. Всё мелькает, все матерятся, ничего толком не происходит, какое-то мельтешение. В одной сцене я узнал брата. Я долго просто сидел и улыбался, когда узнал его лицо на экране. Что-то в этом было очень приятное, в том, чтобы в кинофильме узнать лицо знакомого вам человека, и не просто знаменитого актера, а своего собственного брата. Они шагают в две шеренги по туманному развороченному полю и устало кричат: «Джинсы воды набрали и прилипли. Мне кажется, мы крепко влипли». Всё вокруг в глине, просто всё — техника, их одежда и всё остальное. Брат так мне и рассказывал, что это была их строевая песня. Он шагает вместе со всеми, на ходу поправляет кепку в старом камуфляже «Флора». Возле запасных путей виднеются горелые многоэтажки, а сразу за ними — снежные вершины. Эти вершины еще выше многоэтажек, они нависают над ними. Лица у всех... как вам объяснить? Как будто они все хотят, чтобы от них просто отстали. В общем, как и написано выше, фильм достаточно непонятный. Но, с другой стороны, это почти все, что я знаю про жизнь брата в те годы..."

ПОД СНОС

Когда я писал эти рассказы, я жил в частном доме на Слободке. Этот район описан в самом длинном рассказе.

Я не снимал дом, а только оплачивал коммуналку и присматривал за двумя котиками. Дом предназначался под снос, но коммунальные счета за него приходили до последнего дня. Хозяева были друзьями друзей моих южных родственников, я высылал им в Телеграме фотографии оплаченных счетов. Вряд ли кто-то взыскивал бы с них деньги за снесенный дом. Думаю, они это понимали и хотели, чтобы счета оплачивались просто для порядка.

Во время осады в дом попал один снаряд. Хозяева сперва думали восстановить его, поэтому заделали дыру в кровле и разобрали завал на недостроенной мансарде. Но пока они делали ремонт, одна стена накренилась, и в кладке появилась щель в два пальца толщиной. Это случилось не из-за попадания снаряда, а из-за авиационных бомб, которые несколько раз прилетали в этот район. Даже если бомба падала за несколько кварталов, от нее так тряслась земля, что казалось, что дом сдвигается с места. (Сам я этого не пережил, только слышал от местных.)

Вообще дом был долгостроем, во дворе перед сараем лежали штабеля разных досок, накрытые шифером, и арматура. На стене мансарды висели двое старых механических сломанных часов, почему-то китайские соломенные шляпы, фотография умершего старика, который начинал строить дом, и его картины масляными красками. Под его фотографией была подпись курсивным шрифтом: "Не кричите, чайки, сердцу больно". К дальней от лестницы стене мансарды были прислонены листы ОСБ, которыми так и не обили стену. При сильных порывах ветра полиэтилен, которым был обтянут утеплитель, шелестел и хлопал, как парус.

Хозяева заделали кровлю, но во время сильных дождей с потолка текла вода. После первой февральской оттепели я на всякий случай не убирал с пола тазы и кастрюлю. Капало как раз рядом с кроватью, на которой я спал. Мне предлагали жить в маленькой теплой комнате на первом этаже, первой после входа, но я захотел жить на просторной мансарде. Днем я открывал окна для проветривания, даже если было прохладно. Пару раз я брызгал на потолок раствором белизны. На месте протечки висела лампочка, и я выкрутил ее из патрона, чтобы не случилось короткое замыкание.

В мою последнюю ночь в том доме как раз шел дождь. Я проснулся от громкого стука, приподнялся на кровати и увидел, что белый котик сидит в темноте перед алюминиевым тазом и смотрит, как алхимик, на разбивающиеся о воду капли.

До утра я больше не смог заснуть и стал проверять, все ли свои вещи забрал. Я нашел под кроватью провод для зарядки, погрызенный котиками, и положил его в картонную коробку. Утром я услышал, как хозяева своим ключом открывают дверь в железных воротах. Сначала я не был уверен, что это они, потому что со второго этажа было одинаково хорошо слышно, что происходит во дворе и через высокую стену у соседей, но потом услышал голоса и понял, что это они.

Я вышел во двор, и они попросили меня выгнать машину на улицу. Я переставил ее, и тогда мужчина сел в свою машину с прицепом и, постоянно перегазовывая, заехал задним ходом во двор. Его жена придерживала створку ворот и подсказывала ему, куда подруливать, чтобы не задеть столб.

Мужчина попросил меня помочь перенести холодильник. Потом они сгружали в прицеп вещи, которые еще оставались в сарае и доме: лопаты, грабли, стиральную машину, неотсыревший мешок цемента, запыленный музыкальный центр. Очень много вещей они оставили. Мне они тоже не были нужны.

Пока они грузили, я быстро почистил зубы. Дом уже две недели как отключили от газа, но водопровод и электричество пока работали.

Я вышел во двор и сел на единственную лавку. Мать мужчины - жена покойного, так сказать, основателя дома - ходила по саду и обрезала секатором виноградные лозы. Вдруг она сказала:

- Не могу я на это смотреть, - и бросила секатор на землю.

Но потом она подняла секатор, отнесла его в прицеп машины, вернулась и села на другой конец лавки.

Тюльпаны и ирисы уже распустились. Справа цвели еще какие-то желтые цветы, название которых я не знаю. Между цветами, юккой и можжевельниками поднимались сорняки. Я, конечно, ничего не полол. Виноград был еще голый, но на самых сильных лозах уже набухли почки. На углу опоры для винограда лежал корабельный якорь, от него вдоль края сада тянулась цепь. Может быть, старик, который начал строить этот дом, работал в порту, или у него там были знакомые. Солнце освещало сад, а мы сидели в тени. Оба котика легли на песке перед нами и закрыли глаза. После ночного дождя сад подсыхал под солнцем, и от цветов сладко пахло.

Я видел эту старуху второй раз в жизни. Один раз я отвозил пенсию, которую за нее каким-то образом получала подруга. Пенсию нужно было обязательно получать на Слободке, где все еще была прописана старуха, хотя дом был аварийным, а участок они продали неделю спустя.

На улице завизжала болгарка. Рабочий приставил лестницу к столбу и начал спиливать желтую газовую трубу, проходившую над воротами.

Они могли бы забрать вещи уже давно, в этом доме их ничего не держало. Я бы прожил без холодильника и без масляного обогревателя. Ведь в доме была печь, а в углу сада лежала под навесом куча антрацита. Не знаю почему, но они отложили эту поездку на последний момент.