Пишу еще один рассказ в прямом эфире:
ПЕРЕСЕЛЕНЕЦ
Девушка шла по приморскому парку. Всю первую половину дня она раздавала продуктовые наборы и регистрировала людей из очереди. И теперь, идя быстрым шагом в общую палатку, на обед, она чувствовала, что не может успокоиться.
Парк находился на возвышении, над морем, но земля и здесь была усыпана толчеными ракушками — они хрустели под кроссовками девушки.
Девушка увидела старика, сидящего на лавке. На нем был чистый пиджак, и он не выпивал. Она поздоровалась с ним.
— В двух кварталах отсюда раздают гуманитарку, — сказала она. — Подходите, если вам что-то нужно. Раздача еще идет.
— Я не с этого района, — сказал старик. Он поднял голову и слегка ощерился, в углу рта блеснули золотые зубы.
Старик сидел на краю скамейки, как если бы кого-то ждал. Девушка уже хотела пойти своей дорогой, но он сказал:
— Раньше я жил неподалеку.
Девушка только сейчас обратила внимание на то, что старик сидит лицом не к морю, а к многоэтажной застройке. Что он там рассматривает, подумала она. Между многоэтажек виднелся только разровненный пустырь.
Море было отделено от парковой дорожки соснами и ивами, в которых гудел едва теплый ветер, но все-таки море было бы прекрасно видно старику с этого места.
(продолжение следует)
ПЕРЕСЕЛЕНЕЦ
Девушка шла по приморскому парку. Всю первую половину дня она раздавала продуктовые наборы и регистрировала людей из очереди. И теперь, идя быстрым шагом в общую палатку, на обед, она чувствовала, что не может успокоиться.
Парк находился на возвышении, над морем, но земля и здесь была усыпана толчеными ракушками — они хрустели под кроссовками девушки.
Девушка увидела старика, сидящего на лавке. На нем был чистый пиджак, и он не выпивал. Она поздоровалась с ним.
— В двух кварталах отсюда раздают гуманитарку, — сказала она. — Подходите, если вам что-то нужно. Раздача еще идет.
— Я не с этого района, — сказал старик. Он поднял голову и слегка ощерился, в углу рта блеснули золотые зубы.
Старик сидел на краю скамейки, как если бы кого-то ждал. Девушка уже хотела пойти своей дорогой, но он сказал:
— Раньше я жил неподалеку.
Девушка только сейчас обратила внимание на то, что старик сидит лицом не к морю, а к многоэтажной застройке. Что он там рассматривает, подумала она. Между многоэтажек виднелся только разровненный пустырь.
Море было отделено от парковой дорожки соснами и ивами, в которых гудел едва теплый ветер, но все-таки море было бы прекрасно видно старику с этого места.
(продолжение следует)
❤2
— В этих многоэтажках? — спросила девушка.
— Нет, в частном секторе за многоэтажками, — сказал старик.
— Ваш дом разбило? — Девушка присела на скамейку рядом со стариком.
— Да, — сказал он. — Мне дали квартиру в новостройке, на другом конце города. Теперь иногда прихожу сюда по старой памяти.
— Все живы?
— Все живы, — сказал старик. — Девушка выслушала десятки подобных историй, но почему-то ей хотелось поговорить со стариком. — Это было в самом начале войны. Меня ранило в шею, вот сюда, и маленький осколок дошел до легкого. Жена заметила, а сам я ничего не почуял. Когда дом разбило, мы сразу пошли к военным, и врачи извлекли осколок.
Девушка и старик помолчали. Ветер гудел в деревьях и трепал рваные зеленые сети на стенах многоэтажек. Между домами иногда начинал гудеть башенный кран. А море пенилось, но отсюда его почти не было слышно.
— Сильный ветер, — сказал старик. — Давно не было такого ветра.
— Наверное, — сказала девушка. Она работала в Мариуполе всего пару недель.
— Это из-за перепада давления, — сказал старик. — У меня с вечера ломило колени.
— Каким был ваш дом?
— Каким? — сказал старик и потер ладонью выбритую щеку. — Обычный частный дом в один этаж. Печь я разобрал. Когда подвели газ, жена сказала — зачем нам печь, если всегда будет газ. Я не стал спорить и разобрал ее. На месте печи стояло дочерино пианино.
— Из ваших окон не было видно море? — спросила девушка.
— Нет, море было не видать, — сказал старик.
Девушка повернула голову и посмотрела сквозь деревья на море. На нем рябили большие коричневые волны, но в целом море было матово-синим.
За заводскими развалинами суша вклинивалась в море огромной насыпью.
— Красивый террикон, — сказала девушка. Она от кого-то услышала это слово.
— То шлакогора, — сказалт старик. — Терриконы на шахтах.
— А я-то думала, что это и есть террикон.
— Нет, — сказал старик.
— Эта шлакогора долго накапливалась?
— Да, долгие годы, — сказал старик.
(продолжение следует)
— Нет, в частном секторе за многоэтажками, — сказал старик.
— Ваш дом разбило? — Девушка присела на скамейку рядом со стариком.
— Да, — сказал он. — Мне дали квартиру в новостройке, на другом конце города. Теперь иногда прихожу сюда по старой памяти.
— Все живы?
— Все живы, — сказал старик. — Девушка выслушала десятки подобных историй, но почему-то ей хотелось поговорить со стариком. — Это было в самом начале войны. Меня ранило в шею, вот сюда, и маленький осколок дошел до легкого. Жена заметила, а сам я ничего не почуял. Когда дом разбило, мы сразу пошли к военным, и врачи извлекли осколок.
Девушка и старик помолчали. Ветер гудел в деревьях и трепал рваные зеленые сети на стенах многоэтажек. Между домами иногда начинал гудеть башенный кран. А море пенилось, но отсюда его почти не было слышно.
— Сильный ветер, — сказал старик. — Давно не было такого ветра.
— Наверное, — сказала девушка. Она работала в Мариуполе всего пару недель.
— Это из-за перепада давления, — сказал старик. — У меня с вечера ломило колени.
— Каким был ваш дом?
— Каким? — сказал старик и потер ладонью выбритую щеку. — Обычный частный дом в один этаж. Печь я разобрал. Когда подвели газ, жена сказала — зачем нам печь, если всегда будет газ. Я не стал спорить и разобрал ее. На месте печи стояло дочерино пианино.
— Из ваших окон не было видно море? — спросила девушка.
— Нет, море было не видать, — сказал старик.
Девушка повернула голову и посмотрела сквозь деревья на море. На нем рябили большие коричневые волны, но в целом море было матово-синим.
За заводскими развалинами суша вклинивалась в море огромной насыпью.
— Красивый террикон, — сказала девушка. Она от кого-то услышала это слово.
— То шлакогора, — сказалт старик. — Терриконы на шахтах.
— А я-то думала, что это и есть террикон.
— Нет, — сказал старик.
— Эта шлакогора долго накапливалась?
— Да, долгие годы, — сказал старик.
(продолжение следует)
❤1
— Ясно, — сказала девушка. — Ваша супруга, наверное, тоже иногда приходит сюда.
— Нет, она не понимает меня, — сказал старик, улыбаясь и снова показывая золотые зубы. — Говорит, то твоя блажь. Ей нравится жить в квартире.
— А вам нравился этот район, да?
— Не особо, — сказал старик. — Здесь, по-над морем, было более-менее, а у нас воздух вечно был грязноватым. Зато теперь везде чистый воздух.
— Тогда зачем вы сюда приходите? — спросила девушка.
— Сам не знаю. Просто так.
— Новый район хороший?
— Хороший, — сказал старик. — Дома белые, аккуратные, как игрушечки. И невысокие. Все-таки выше пяти этажей — это слишком высоко для человека. Мне повезло, что так быстро получил квартиру.
— Кажется, район и правда хороший, — сказала девушка.
— Вполне хороший. Только вот пока не посадили деревья. Пустовато, ветер гуляет.
— Озеленение — это важно.
— Да, важно, — согласился старик.
Башенный кран загудел и потянул в воздух секцию лифтовой шахты. Кран собирал наполовину разбитые панельные дома, словно фигурки в тетрисе.
Большие сколы и дыры на устоявших стенах заделали раствором, но еще не покрасили. Из-за этого казалось, что стены — там, где их не закрывала зеленая сеть, — покрылись сыпью.
— Что с вашим старым участком? — спросила девушка.
— Его уже разровняли, — сказал старик, — ничего не осталося.
— Давайте я все-таки принесу вам чего-нибудь. У нас есть крупы, и печенье, и растительное масло, и рыбные консервы.
— Спасибо, у меня все есть.
— А теплая одежда? — спросила девушка.
— Всего в достатке.
Девушка еще немного посидела на скамейке, а потом попрощалась со стариком.
Она пошла в общую палатку, где уже начался обед. После обеда и короткого отдыха ей предстояло много работы.
(конец)
— Нет, она не понимает меня, — сказал старик, улыбаясь и снова показывая золотые зубы. — Говорит, то твоя блажь. Ей нравится жить в квартире.
— А вам нравился этот район, да?
— Не особо, — сказал старик. — Здесь, по-над морем, было более-менее, а у нас воздух вечно был грязноватым. Зато теперь везде чистый воздух.
— Тогда зачем вы сюда приходите? — спросила девушка.
— Сам не знаю. Просто так.
— Новый район хороший?
— Хороший, — сказал старик. — Дома белые, аккуратные, как игрушечки. И невысокие. Все-таки выше пяти этажей — это слишком высоко для человека. Мне повезло, что так быстро получил квартиру.
— Кажется, район и правда хороший, — сказала девушка.
— Вполне хороший. Только вот пока не посадили деревья. Пустовато, ветер гуляет.
— Озеленение — это важно.
— Да, важно, — согласился старик.
Башенный кран загудел и потянул в воздух секцию лифтовой шахты. Кран собирал наполовину разбитые панельные дома, словно фигурки в тетрисе.
Большие сколы и дыры на устоявших стенах заделали раствором, но еще не покрасили. Из-за этого казалось, что стены — там, где их не закрывала зеленая сеть, — покрылись сыпью.
— Что с вашим старым участком? — спросила девушка.
— Его уже разровняли, — сказал старик, — ничего не осталося.
— Давайте я все-таки принесу вам чего-нибудь. У нас есть крупы, и печенье, и растительное масло, и рыбные консервы.
— Спасибо, у меня все есть.
— А теплая одежда? — спросила девушка.
— Всего в достатке.
Девушка еще немного посидела на скамейке, а потом попрощалась со стариком.
Она пошла в общую палатку, где уже начался обед. После обеда и короткого отдыха ей предстояло много работы.
(конец)
❤3
Отрывок из нового рассказа:
«ВОСТОЧНАЯ МЕЧТА»
[...]
Проезжая по однополосному узкому мосту, Витя увидел в тумане паучьи черты. Он вздрогнул и втянул голову в плечи. Дрон жужжал в стороне от моста, над водой, не очень высоко. Он расслышал жужжание даже сквозь гул дороги.
Потом он заметил у парапета подростка в длинной толстовке. Тот держал в руках пульт и, задрав голову к небу, управлял дроном.
На Сичан-гиль Витя четверть часа объезжал длинную пробку, лавируя осторожно, так чтобы не задеть дорогие машины. Стоп-огни и фары примелькались ему, и в задумчивости он вспоминал, как после физиотерапии вернулся в опустевший поселок. Три недели переделывал крышу в родительском доме и решал — то ли устраиваться на северную вахту, то ли не стоит этого делать. На Севере платили хорошие деньги, почти такие же хорошие, как боевые. Двое его поселковых знакомых, которых не мобилизовали, летали, как и раньше, на Таймыр. Оба работали на автокранах, а вахты у них длились, кажется, по два месяца, но Витя уже не помнил точно. В итоге он решил не ехать, потому что теперь даже на несильном холоде у него начинало ломить правую стопу и голень, какой уж тут Таймыр.
Заморосил дождь, но туман не ушел.
Справа мигали витрины шиктанов, парикмахерских и караоке-баров, а по левую руку тянулась коричневая рисовая стерня, высушенная и снова раскисшая.
За белой церковью с большим окном в форме креста Витя свернул в переулок.
По краям дороги продавцы сворачивали свои развалы с б/ушной одеждой. На развилке Витя поехал направо, в гору, потом свернул под открытый шлагбаум.
Электровелосипед заехал во двор П-образного дома. Диодная фара скользнула по темной витрине телевизионной мастерской, по голубям, дремлющим на косах электрических проводов, по веревкам с бельем, по шиктану, под навесом которого сидели двое стариков в строительных касках, и погасла. Витя поставил электровелосипед на подножку. Старики отвлеклись от картофельной водки, замолчали и проследили, как белый мужчина, прихрамывая и наклоняясь под бельевыми веревками, идет к подъезду.
Витя нажал кнопку домофона.
— Домофон не работает, — по-русски прохрипел из динамика женский голос. — Набирай один-два.
[...]
«ВОСТОЧНАЯ МЕЧТА»
[...]
Проезжая по однополосному узкому мосту, Витя увидел в тумане паучьи черты. Он вздрогнул и втянул голову в плечи. Дрон жужжал в стороне от моста, над водой, не очень высоко. Он расслышал жужжание даже сквозь гул дороги.
Потом он заметил у парапета подростка в длинной толстовке. Тот держал в руках пульт и, задрав голову к небу, управлял дроном.
На Сичан-гиль Витя четверть часа объезжал длинную пробку, лавируя осторожно, так чтобы не задеть дорогие машины. Стоп-огни и фары примелькались ему, и в задумчивости он вспоминал, как после физиотерапии вернулся в опустевший поселок. Три недели переделывал крышу в родительском доме и решал — то ли устраиваться на северную вахту, то ли не стоит этого делать. На Севере платили хорошие деньги, почти такие же хорошие, как боевые. Двое его поселковых знакомых, которых не мобилизовали, летали, как и раньше, на Таймыр. Оба работали на автокранах, а вахты у них длились, кажется, по два месяца, но Витя уже не помнил точно. В итоге он решил не ехать, потому что теперь даже на несильном холоде у него начинало ломить правую стопу и голень, какой уж тут Таймыр.
Заморосил дождь, но туман не ушел.
Справа мигали витрины шиктанов, парикмахерских и караоке-баров, а по левую руку тянулась коричневая рисовая стерня, высушенная и снова раскисшая.
За белой церковью с большим окном в форме креста Витя свернул в переулок.
По краям дороги продавцы сворачивали свои развалы с б/ушной одеждой. На развилке Витя поехал направо, в гору, потом свернул под открытый шлагбаум.
Электровелосипед заехал во двор П-образного дома. Диодная фара скользнула по темной витрине телевизионной мастерской, по голубям, дремлющим на косах электрических проводов, по веревкам с бельем, по шиктану, под навесом которого сидели двое стариков в строительных касках, и погасла. Витя поставил электровелосипед на подножку. Старики отвлеклись от картофельной водки, замолчали и проследили, как белый мужчина, прихрамывая и наклоняясь под бельевыми веревками, идет к подъезду.
Витя нажал кнопку домофона.
— Домофон не работает, — по-русски прохрипел из динамика женский голос. — Набирай один-два.
[...]
❤5
"Современная цивилизация разрушила изолированность духовных миров, заставила одновременно полюбить Баха, Рублева, Басе и мы ни от кого не хотим отказаться. Мы можем понять преимущества русского иконописца XIV в., который знал свой канон и не думал ни о чем другом. Но вернуться к этому состоянию также невозможно, как к проселочным дорогам XIV в. Мы успели вырасти в складывающуюся мировую культуру и не можем из нее вырваться, не покалечившись...
Мне кажется, надо признать, что канонические формы прошлого, наложившись друг на друга, стали материалом, которым художник может свободно распоряжаться, вырабатывая свой собственный индивидуальный стиль. Единственный канон, сохраняющий свой безусловный, глубинный, сакральный характер, это внутренний канон, канон творческого состояния: не писать ни о чем, не пережив глубинного ритма жизни, не услышав "божественный глагол". Все прочее литература. Даже если эта литература подчиняется внешним правилам самого древнего и святого канона. "
Выложил с образовательной целью хорошую статью Григория Померанца: "Канон и непосредственность в буддизме дзэн".
* о различиях между штампом и каноном
* о соотношении канона и творчества
* о мнимой запутанности нашей культуры
* и, главное, о предлагаемом "принципе внутреннего канона" в искусстве
1974-й год.
Мне кажется, надо признать, что канонические формы прошлого, наложившись друг на друга, стали материалом, которым художник может свободно распоряжаться, вырабатывая свой собственный индивидуальный стиль. Единственный канон, сохраняющий свой безусловный, глубинный, сакральный характер, это внутренний канон, канон творческого состояния: не писать ни о чем, не пережив глубинного ритма жизни, не услышав "божественный глагол". Все прочее литература. Даже если эта литература подчиняется внешним правилам самого древнего и святого канона. "
Выложил с образовательной целью хорошую статью Григория Померанца: "Канон и непосредственность в буддизме дзэн".
* о различиях между штампом и каноном
* о соотношении канона и творчества
* о мнимой запутанности нашей культуры
* и, главное, о предлагаемом "принципе внутреннего канона" в искусстве
1974-й год.
❤7
Варлам Шаламов об Эрнесте Хемингвэе:
"Из общего темного фона «нашего времени» выхвачен эпизод. Здесь почти только изображение. Пейзаж в начале нужен не как конкретный фон, но как исключительно эмоциональное сопровождение, мотив к «вечной» теме — разрыву."
"Литературоведение не имеет до сих пор разработанной теории рассказа. Мы знаем, как зародился рассказ — из фабльо, из анекдота, то есть для рассказа был необходим случай. Мы знаем, как из нанизывания случаев складывался роман — испанские плутовские романы. Как позднее, у Чехова, например, рассказ принимал порой ярко лирический субъективный оттенок, мог быть сюжетно незакончен."
"Мастерство Хемингуэя как новеллиста" - это сочинение, которое Шаламов написал для знакомой молодой девушки, которая срочно-срочно поступала в Литинститут.
Не знал, что Шаламов вообще читал Хемингвэя. Оказывается, он знал его уже в 20-е годы.
https://shalamov.ru/library/21/64.html
"Из общего темного фона «нашего времени» выхвачен эпизод. Здесь почти только изображение. Пейзаж в начале нужен не как конкретный фон, но как исключительно эмоциональное сопровождение, мотив к «вечной» теме — разрыву."
"Литературоведение не имеет до сих пор разработанной теории рассказа. Мы знаем, как зародился рассказ — из фабльо, из анекдота, то есть для рассказа был необходим случай. Мы знаем, как из нанизывания случаев складывался роман — испанские плутовские романы. Как позднее, у Чехова, например, рассказ принимал порой ярко лирический субъективный оттенок, мог быть сюжетно незакончен."
"Мастерство Хемингуэя как новеллиста" - это сочинение, которое Шаламов написал для знакомой молодой девушки, которая срочно-срочно поступала в Литинститут.
Не знал, что Шаламов вообще читал Хемингвэя. Оказывается, он знал его уже в 20-е годы.
https://shalamov.ru/library/21/64.html
❤2
Варлам Шаламов пишет в записной книжке о Юкио Мисиме:
«Мисима+»
«Мисиму можно уважать. Это — аргумент, характер. Но Бжезинский и прочие хитрожопые подстрекают. Им надо обязательно крови...»
Мое мнение, что порядочность и достоинство человека не зависят от его политических взглядов, и социалист Шаламов, видимо, считал так же. О Мисиме он узнал из статьи в "Литературной газете", которую выписывал.
https://shalamov.ru/research/263/
«Мисима+»
«Мисиму можно уважать. Это — аргумент, характер. Но Бжезинский и прочие хитрожопые подстрекают. Им надо обязательно крови...»
Мое мнение, что порядочность и достоинство человека не зависят от его политических взглядов, и социалист Шаламов, видимо, считал так же. О Мисиме он узнал из статьи в "Литературной газете", которую выписывал.
https://shalamov.ru/research/263/
❤1
Отпустить газ на первой скорости и дать машине ехать самой по разбитой дороге - это все равно, что отпустить удила лошади :)
❤7
У "Кавказского пленника" Льва Толстого примерно такой же сюжет, как у "Слова о полку Игореве".
Герой отправляется в поход, в который ему не стоило отправляться. Ставит неразумную, ненужную цель и преследует ее.
В результате героя пленяют, но он сбегает из плена.
Сто лет назад я перевел "Кавказского пленника" с английского обратно на русский. У меня это одно из любимых произведений - горестная мандала Толстого о неудовлетворительности жизни, - но мне не близок псевдонародный язык, которым оно написано. Как-нибудь выложу этот перевод.
Насколько я понимаю, из таких языковых экспериментов Толстого развился язык писателей-деревенщиков. А может быть, и нет.
Герой отправляется в поход, в который ему не стоило отправляться. Ставит неразумную, ненужную цель и преследует ее.
В результате героя пленяют, но он сбегает из плена.
Сто лет назад я перевел "Кавказского пленника" с английского обратно на русский. У меня это одно из любимых произведений - горестная мандала Толстого о неудовлетворительности жизни, - но мне не близок псевдонародный язык, которым оно написано. Как-нибудь выложу этот перевод.
Насколько я понимаю, из таких языковых экспериментов Толстого развился язык писателей-деревенщиков. А может быть, и нет.
❤5
Дела котенка за день:
- подремать
- поесть
- поиграть картошкой в футбол
- залезть на крышу и осмотреться
- подремать на другом месте
- поиграть с человеком
- выбежать из дома, когда откроется дверь
- посидеть в засаде на мышь
- попить
- полежать
- вылизать свою шерсть
- спрятаться от незнакомого взрослого кота
- забежать в дом, когда откроется дверь
- поскрести когтями дерево
- спрятаться от дождя
- поймать мышь, поиграться с ней, умертвить, съесть
- попробовать поиграть со знакомым взрослым котом, но ему это будет не по статусу
- помурчать, когда тебя гладят или чешут
- походить по дому в темноте
- поиграть с другим котенком
- побороться с другим котенком
- поиграть с завязками на толстовке человека
- крепко поспать
- подремать
- поесть
- поиграть картошкой в футбол
- залезть на крышу и осмотреться
- подремать на другом месте
- поиграть с человеком
- выбежать из дома, когда откроется дверь
- посидеть в засаде на мышь
- попить
- полежать
- вылизать свою шерсть
- спрятаться от незнакомого взрослого кота
- забежать в дом, когда откроется дверь
- поскрести когтями дерево
- спрятаться от дождя
- поймать мышь, поиграться с ней, умертвить, съесть
- попробовать поиграть со знакомым взрослым котом, но ему это будет не по статусу
- помурчать, когда тебя гладят или чешут
- походить по дому в темноте
- поиграть с другим котенком
- побороться с другим котенком
- поиграть с завязками на толстовке человека
- крепко поспать
❤8
Недавно узнал, что "Юность" стала первым русским журналом, использующим автоматизированный прием рукописей. Остальные собирают рукописи старым дедовским способом, на имейл.
Не знаю, каким софтом пользуется "Юность", но это важное событие. Авторы впервые могут следить за рассмотрением своей рукописи и узнавать, принята она или отвергнута. Это минимальный, но важный отклик. Не так уж значимо, что в случае отказа это всего лишь стандартная отписка, потому что это ясный сигнал, в то время как обычно от редакций нет отклика вовсе. Непонятен и статус, и сроки рассмотрения.
Кроме того, новая система должна наводить порядок в самой процедуре рассмотрения. Могу себе представить, что творится в редакционнах ящиках, на которые поступают рукописи, особенно если к ним имеют доступ несколько человек. Электронная почта просто не создана для таких задач. Даже бумажная почта в чем-то удобнее, конверты можно мгновенно разложить по полкам и надписать.
Между тем давно существует бесплатная программа с открытым кодом под названием "Стол заявок" https://www.submissionmanager.net Внешний вид довольно архаичен, но она простая в использовании и рабочая.
Есть и платные варианты: https://cmscritic.com/3-submission-management-systems-for-literary-journals-an-overview
Не знаю, каким софтом пользуется "Юность", но это важное событие. Авторы впервые могут следить за рассмотрением своей рукописи и узнавать, принята она или отвергнута. Это минимальный, но важный отклик. Не так уж значимо, что в случае отказа это всего лишь стандартная отписка, потому что это ясный сигнал, в то время как обычно от редакций нет отклика вовсе. Непонятен и статус, и сроки рассмотрения.
Кроме того, новая система должна наводить порядок в самой процедуре рассмотрения. Могу себе представить, что творится в редакционнах ящиках, на которые поступают рукописи, особенно если к ним имеют доступ несколько человек. Электронная почта просто не создана для таких задач. Даже бумажная почта в чем-то удобнее, конверты можно мгновенно разложить по полкам и надписать.
Между тем давно существует бесплатная программа с открытым кодом под названием "Стол заявок" https://www.submissionmanager.net Внешний вид довольно архаичен, но она простая в использовании и рабочая.
Есть и платные варианты: https://cmscritic.com/3-submission-management-systems-for-literary-journals-an-overview
❤3
Эрнст Юнгер во времена Веймарской республики был идеологом германского национализма. В какой именно форме - сложно сказать, потому что он уничтожил свои дневники тех лет. Во время Второй Мировой его сына Эрнста-младшего арестовали как предателя, судили и отправили в штрафной батальон. Он погиб на Итальянском фронте, в семнадцать лет. Возможно, его застрелили свои же.
Андрей Платонов в 1937 году со страниц газеты выступал за расправы над врагами народа. На следующий год его пятнадцатилетнего сына арестовали из-за розыгрыша: в подвыпившей подростковой компании Платон написал письмо жившему пососедству немецкому журналисту, предлагая тому "ценные сведения". Ребенок поиграл в шпиона. Его отправили строить Норильск. Через два года Платона удалось вернуть, но он уже болел туберкулезом и вскоре умер.
Редьярд Киплинг прославлял Британскую империю и писал о бремени белого человека среди отсталых народов. Во время Первой Мировой знакомства помогли ему отправить на фронт своего единственного сына, негодного по зрению. Джон Киплинг погиб в восемнадцать лет в Битве при Лоосе, в которой Британия впервые применила отравляющие газы.
Здесь есть какой-то ужасный античный драматизм. Можно бы порассуждать о том, как порой писатели, связывающиеся с жестокими общественными силами, расплачиваются за это жизнью своих сыновей, именно сыновей.
Но я не знаю, как работает судьба, и поэтому промолчу.
Андрей Платонов в 1937 году со страниц газеты выступал за расправы над врагами народа. На следующий год его пятнадцатилетнего сына арестовали из-за розыгрыша: в подвыпившей подростковой компании Платон написал письмо жившему пососедству немецкому журналисту, предлагая тому "ценные сведения". Ребенок поиграл в шпиона. Его отправили строить Норильск. Через два года Платона удалось вернуть, но он уже болел туберкулезом и вскоре умер.
Редьярд Киплинг прославлял Британскую империю и писал о бремени белого человека среди отсталых народов. Во время Первой Мировой знакомства помогли ему отправить на фронт своего единственного сына, негодного по зрению. Джон Киплинг погиб в восемнадцать лет в Битве при Лоосе, в которой Британия впервые применила отравляющие газы.
Здесь есть какой-то ужасный античный драматизм. Можно бы порассуждать о том, как порой писатели, связывающиеся с жестокими общественными силами, расплачиваются за это жизнью своих сыновей, именно сыновей.
Но я не знаю, как работает судьба, и поэтому промолчу.
❤7