Антон спал на пассажирском сиденье, и когда вишневая восьмерка проезжала по битумным заплаткам на асфальте, его голова подпрыгивала. Потом он проснулся и сказал, что впереди, похоже, что-то горит. Над лесистым холмом клубился дым, солнце растекалось в дыму желтоватой кляксой. Коле с Антоном стало весело. Через приоткрытые окна в салон влетал шумный ветер, будто пахнущий гарью. Ветер трепал им волосы. Но машина поднялась на холм, и они увидели, что это трактор перепахивает сухую стерню и в воздух летят пыль и шелуха.
Восьмерка проезжала долгий поворот перед мостом. На внешней обочине, в траве, двое солдат лазили внутри легкового автомобиля. Из-за бронежилетов им было неудобно, и они двигались неуклюже. Водительское окно было выбито, багажник раскрыт. Коля продолжал смотреть на автомобиль в боковое зеркало, до тех пор, пока восьмерка не поехала по мосту.
Восьмерка проезжала долгий поворот перед мостом. На внешней обочине, в траве, двое солдат лазили внутри легкового автомобиля. Из-за бронежилетов им было неудобно, и они двигались неуклюже. Водительское окно было выбито, багажник раскрыт. Коля продолжал смотреть на автомобиль в боковое зеркало, до тех пор, пока восьмерка не поехала по мосту.
❤3
Антон попросил салфетку. Коля сказал посмотреть в бардачке. Антон покопался в бардачке и нашел в углу пачку салфеток. На дне бардачка лежал хромированный, немного ржавый сувальдный ключ и цветная фотография.
— Чего там? — сказал Коля.
— Фотка, — сказал Антон, утирая нос.
— Я вижу, а что на ней? Можешь описать?
— Не вопрос, коллега. На данной фотке изображен дачный отдых, — сказал Антон. С тех пор, как они узнали, что оба поступили в институт, стали называть друг друга «коллегами». — Дедушка стоит на дачном участке, перед этой самой восьмеркой, смотрит в камеру и улыбается. За спиной у него, кроме восьмерки, — кусты смородины и забор. Штакетины подгнившие, местами позеленели и покосились.
— А чего там написано?
— Данная фотография заключена в желтоватую белую рамку. На рамке написано синей ручкой: «27/5/1997. На добрую память». Посередине фотки сгиб. Кто-то ее согнул, понимаете, коллега?
— И все? «На добрую память»?
— Чего там? — сказал Коля.
— Фотка, — сказал Антон, утирая нос.
— Я вижу, а что на ней? Можешь описать?
— Не вопрос, коллега. На данной фотке изображен дачный отдых, — сказал Антон. С тех пор, как они узнали, что оба поступили в институт, стали называть друг друга «коллегами». — Дедушка стоит на дачном участке, перед этой самой восьмеркой, смотрит в камеру и улыбается. За спиной у него, кроме восьмерки, — кусты смородины и забор. Штакетины подгнившие, местами позеленели и покосились.
— А чего там написано?
— Данная фотография заключена в желтоватую белую рамку. На рамке написано синей ручкой: «27/5/1997. На добрую память». Посередине фотки сгиб. Кто-то ее согнул, понимаете, коллега?
— И все? «На добрую память»?
❤2
— Ну да, — сказал Антон. — Вам этого мало?
— Нет, нормально.
— Фотка как будто выцвела сразу после того, как ее напечатали, — сказал Антон. — Выглядит миленько. Кусты не зеленые, а изумрудные, типа как старые памятники. А лицо у дедушки такое, как будто он уже успел загореть.
— Он, наверное, напечатал снимок кому-то в подарок, но забыл подарить, и он так и остался лежать в бардачке.
— Получается, что он нам его подарил, — сказал Антон.
— Получается, что так.
— Передал привет.
— Как бы да.
— Ты вообще видел этого деда? — спросил Антон.
— Неа, — сказал Коля. — С ним папа встречался, мне кажется. Они же ничего мне не говорили.
— На краю фотки виднеется кирпичный гараж. Там он, наверное, и хранил ее.
— Да уж, тачка из-под деда, — сказал Коля. — Повезло так повезло.
— Штамповки блестят, как будто новые, — сказал Антон, чихнул и снова утер нос.
Дорогу кое-где выщербило мелкими разрывами. Движения почти не было. Они разминулись с гражданским джипом, он шел на всей скорости. Потом обогнали два военных грузовика с секциями понтонного моста в кузовах. Потом их обогнал караван из разных машин с черными номерами.
— Да он только на дачу на ней и ездил, - сказал Коля. - И сразу прятал в свой кирпичный гараж.
— Но он еще живой, этот дед? — спросил Антон.
— Без понятия, — сказал Коля. — Может, и живой. Но тогда почему он не забрал все вещи из бардачка, особенно ключ. Забыл, что ли?
— Может он живой, просто ничего не помнит.
— Тогда он как бы не совсем живой.
— Откуда ты знаешь, — сказал Антон. — Может, у него богатый внутренний мир и он все понимает.
— Я не очень разбираюсь в таком, я же не какой-нибудь психолог, — сказал Коля.
— В любом случае, машину он подогнал знатную.
— Не буду спорить, коллега.
— Нет, нормально.
— Фотка как будто выцвела сразу после того, как ее напечатали, — сказал Антон. — Выглядит миленько. Кусты не зеленые, а изумрудные, типа как старые памятники. А лицо у дедушки такое, как будто он уже успел загореть.
— Он, наверное, напечатал снимок кому-то в подарок, но забыл подарить, и он так и остался лежать в бардачке.
— Получается, что он нам его подарил, — сказал Антон.
— Получается, что так.
— Передал привет.
— Как бы да.
— Ты вообще видел этого деда? — спросил Антон.
— Неа, — сказал Коля. — С ним папа встречался, мне кажется. Они же ничего мне не говорили.
— На краю фотки виднеется кирпичный гараж. Там он, наверное, и хранил ее.
— Да уж, тачка из-под деда, — сказал Коля. — Повезло так повезло.
— Штамповки блестят, как будто новые, — сказал Антон, чихнул и снова утер нос.
Дорогу кое-где выщербило мелкими разрывами. Движения почти не было. Они разминулись с гражданским джипом, он шел на всей скорости. Потом обогнали два военных грузовика с секциями понтонного моста в кузовах. Потом их обогнал караван из разных машин с черными номерами.
— Да он только на дачу на ней и ездил, - сказал Коля. - И сразу прятал в свой кирпичный гараж.
— Но он еще живой, этот дед? — спросил Антон.
— Без понятия, — сказал Коля. — Может, и живой. Но тогда почему он не забрал все вещи из бардачка, особенно ключ. Забыл, что ли?
— Может он живой, просто ничего не помнит.
— Тогда он как бы не совсем живой.
— Откуда ты знаешь, — сказал Антон. — Может, у него богатый внутренний мир и он все понимает.
— Я не очень разбираюсь в таком, я же не какой-нибудь психолог, — сказал Коля.
— В любом случае, машину он подогнал знатную.
— Не буду спорить, коллега.
❤5
«Не советую спешить. Впереди камера на шестьдесят», — сказал вдруг навигатор. Коля автоматически притормозил, испугавшись штрафа, но потом снова дал газу.
Они проезжали очередную деревню, она была покинута. В деревне не было запустения, потому что ее покинули совсем недавно. Строения стояли целые, только водонапорная башня упала на бок, железным огромным набалдашником в чей-то огород. На дальнем лугу паслись без привязи коровы и козы.
Людей, бредущих вдоль дороги, стало больше. Те люди, что нашли транспорт, уже давно уехали из этих мест.
— В самое пекло они заедут на инкассаторской машине, — сказал Антон, смотря на вереницу беженцев. — Заберут людей со всеми манатками, довезут их до поселка. А там их подберем мы.
— Проще не придумаешь, — сказал Коля.
В окне одного дома приоткрылась кружевная белая занавеска, из-за нее выглянуло лицо. Простоволосая сухая женщина проводила восьмерку взглядом и задернула занавеску.
Коля с Антоном молча смотрели на дорогу. Дальше было круговое движение, и на одном из съездов с круга стояли бетонные блоки. Вишневая восьмерка включила поворотник и съехала как раз к блокам. На другой стороне дороги, на выезде, дежурили вооруженные люди. Коля потянулся было к бумаге от благотворительного общества, но машину никто не остановил.
Коля сам остановился, посмотрел на навигатор. Поселок был дальше по этой дороге, все время на юго-запад. Коля поправил очки, включил скорость, и машина быстрой змейкой объехала блоки.
Антон положил обратно в бардачок снимок, который все это время держал в руках.
— Хорошо ехать вот так, без музыки, — сказал он, защелкивая бардачок.
— Это точно, коллега, — сказал Коля. — Никогда не понимал людей, которые слушают музыку за рулем.
(конец)
Они проезжали очередную деревню, она была покинута. В деревне не было запустения, потому что ее покинули совсем недавно. Строения стояли целые, только водонапорная башня упала на бок, железным огромным набалдашником в чей-то огород. На дальнем лугу паслись без привязи коровы и козы.
Людей, бредущих вдоль дороги, стало больше. Те люди, что нашли транспорт, уже давно уехали из этих мест.
— В самое пекло они заедут на инкассаторской машине, — сказал Антон, смотря на вереницу беженцев. — Заберут людей со всеми манатками, довезут их до поселка. А там их подберем мы.
— Проще не придумаешь, — сказал Коля.
В окне одного дома приоткрылась кружевная белая занавеска, из-за нее выглянуло лицо. Простоволосая сухая женщина проводила восьмерку взглядом и задернула занавеску.
Коля с Антоном молча смотрели на дорогу. Дальше было круговое движение, и на одном из съездов с круга стояли бетонные блоки. Вишневая восьмерка включила поворотник и съехала как раз к блокам. На другой стороне дороги, на выезде, дежурили вооруженные люди. Коля потянулся было к бумаге от благотворительного общества, но машину никто не остановил.
Коля сам остановился, посмотрел на навигатор. Поселок был дальше по этой дороге, все время на юго-запад. Коля поправил очки, включил скорость, и машина быстрой змейкой объехала блоки.
Антон положил обратно в бардачок снимок, который все это время держал в руках.
— Хорошо ехать вот так, без музыки, — сказал он, защелкивая бардачок.
— Это точно, коллега, — сказал Коля. — Никогда не понимал людей, которые слушают музыку за рулем.
(конец)
❤5
Пишу еще один рассказ в прямом эфире:
ПЕРЕСЕЛЕНЕЦ
Девушка шла по приморскому парку. Всю первую половину дня она раздавала продуктовые наборы и регистрировала людей из очереди. И теперь, идя быстрым шагом в общую палатку, на обед, она чувствовала, что не может успокоиться.
Парк находился на возвышении, над морем, но земля и здесь была усыпана толчеными ракушками — они хрустели под кроссовками девушки.
Девушка увидела старика, сидящего на лавке. На нем был чистый пиджак, и он не выпивал. Она поздоровалась с ним.
— В двух кварталах отсюда раздают гуманитарку, — сказала она. — Подходите, если вам что-то нужно. Раздача еще идет.
— Я не с этого района, — сказал старик. Он поднял голову и слегка ощерился, в углу рта блеснули золотые зубы.
Старик сидел на краю скамейки, как если бы кого-то ждал. Девушка уже хотела пойти своей дорогой, но он сказал:
— Раньше я жил неподалеку.
Девушка только сейчас обратила внимание на то, что старик сидит лицом не к морю, а к многоэтажной застройке. Что он там рассматривает, подумала она. Между многоэтажек виднелся только разровненный пустырь.
Море было отделено от парковой дорожки соснами и ивами, в которых гудел едва теплый ветер, но все-таки море было бы прекрасно видно старику с этого места.
(продолжение следует)
ПЕРЕСЕЛЕНЕЦ
Девушка шла по приморскому парку. Всю первую половину дня она раздавала продуктовые наборы и регистрировала людей из очереди. И теперь, идя быстрым шагом в общую палатку, на обед, она чувствовала, что не может успокоиться.
Парк находился на возвышении, над морем, но земля и здесь была усыпана толчеными ракушками — они хрустели под кроссовками девушки.
Девушка увидела старика, сидящего на лавке. На нем был чистый пиджак, и он не выпивал. Она поздоровалась с ним.
— В двух кварталах отсюда раздают гуманитарку, — сказала она. — Подходите, если вам что-то нужно. Раздача еще идет.
— Я не с этого района, — сказал старик. Он поднял голову и слегка ощерился, в углу рта блеснули золотые зубы.
Старик сидел на краю скамейки, как если бы кого-то ждал. Девушка уже хотела пойти своей дорогой, но он сказал:
— Раньше я жил неподалеку.
Девушка только сейчас обратила внимание на то, что старик сидит лицом не к морю, а к многоэтажной застройке. Что он там рассматривает, подумала она. Между многоэтажек виднелся только разровненный пустырь.
Море было отделено от парковой дорожки соснами и ивами, в которых гудел едва теплый ветер, но все-таки море было бы прекрасно видно старику с этого места.
(продолжение следует)
❤2
— В этих многоэтажках? — спросила девушка.
— Нет, в частном секторе за многоэтажками, — сказал старик.
— Ваш дом разбило? — Девушка присела на скамейку рядом со стариком.
— Да, — сказал он. — Мне дали квартиру в новостройке, на другом конце города. Теперь иногда прихожу сюда по старой памяти.
— Все живы?
— Все живы, — сказал старик. — Девушка выслушала десятки подобных историй, но почему-то ей хотелось поговорить со стариком. — Это было в самом начале войны. Меня ранило в шею, вот сюда, и маленький осколок дошел до легкого. Жена заметила, а сам я ничего не почуял. Когда дом разбило, мы сразу пошли к военным, и врачи извлекли осколок.
Девушка и старик помолчали. Ветер гудел в деревьях и трепал рваные зеленые сети на стенах многоэтажек. Между домами иногда начинал гудеть башенный кран. А море пенилось, но отсюда его почти не было слышно.
— Сильный ветер, — сказал старик. — Давно не было такого ветра.
— Наверное, — сказала девушка. Она работала в Мариуполе всего пару недель.
— Это из-за перепада давления, — сказал старик. — У меня с вечера ломило колени.
— Каким был ваш дом?
— Каким? — сказал старик и потер ладонью выбритую щеку. — Обычный частный дом в один этаж. Печь я разобрал. Когда подвели газ, жена сказала — зачем нам печь, если всегда будет газ. Я не стал спорить и разобрал ее. На месте печи стояло дочерино пианино.
— Из ваших окон не было видно море? — спросила девушка.
— Нет, море было не видать, — сказал старик.
Девушка повернула голову и посмотрела сквозь деревья на море. На нем рябили большие коричневые волны, но в целом море было матово-синим.
За заводскими развалинами суша вклинивалась в море огромной насыпью.
— Красивый террикон, — сказала девушка. Она от кого-то услышала это слово.
— То шлакогора, — сказалт старик. — Терриконы на шахтах.
— А я-то думала, что это и есть террикон.
— Нет, — сказал старик.
— Эта шлакогора долго накапливалась?
— Да, долгие годы, — сказал старик.
(продолжение следует)
— Нет, в частном секторе за многоэтажками, — сказал старик.
— Ваш дом разбило? — Девушка присела на скамейку рядом со стариком.
— Да, — сказал он. — Мне дали квартиру в новостройке, на другом конце города. Теперь иногда прихожу сюда по старой памяти.
— Все живы?
— Все живы, — сказал старик. — Девушка выслушала десятки подобных историй, но почему-то ей хотелось поговорить со стариком. — Это было в самом начале войны. Меня ранило в шею, вот сюда, и маленький осколок дошел до легкого. Жена заметила, а сам я ничего не почуял. Когда дом разбило, мы сразу пошли к военным, и врачи извлекли осколок.
Девушка и старик помолчали. Ветер гудел в деревьях и трепал рваные зеленые сети на стенах многоэтажек. Между домами иногда начинал гудеть башенный кран. А море пенилось, но отсюда его почти не было слышно.
— Сильный ветер, — сказал старик. — Давно не было такого ветра.
— Наверное, — сказала девушка. Она работала в Мариуполе всего пару недель.
— Это из-за перепада давления, — сказал старик. — У меня с вечера ломило колени.
— Каким был ваш дом?
— Каким? — сказал старик и потер ладонью выбритую щеку. — Обычный частный дом в один этаж. Печь я разобрал. Когда подвели газ, жена сказала — зачем нам печь, если всегда будет газ. Я не стал спорить и разобрал ее. На месте печи стояло дочерино пианино.
— Из ваших окон не было видно море? — спросила девушка.
— Нет, море было не видать, — сказал старик.
Девушка повернула голову и посмотрела сквозь деревья на море. На нем рябили большие коричневые волны, но в целом море было матово-синим.
За заводскими развалинами суша вклинивалась в море огромной насыпью.
— Красивый террикон, — сказала девушка. Она от кого-то услышала это слово.
— То шлакогора, — сказалт старик. — Терриконы на шахтах.
— А я-то думала, что это и есть террикон.
— Нет, — сказал старик.
— Эта шлакогора долго накапливалась?
— Да, долгие годы, — сказал старик.
(продолжение следует)
❤1
— Ясно, — сказала девушка. — Ваша супруга, наверное, тоже иногда приходит сюда.
— Нет, она не понимает меня, — сказал старик, улыбаясь и снова показывая золотые зубы. — Говорит, то твоя блажь. Ей нравится жить в квартире.
— А вам нравился этот район, да?
— Не особо, — сказал старик. — Здесь, по-над морем, было более-менее, а у нас воздух вечно был грязноватым. Зато теперь везде чистый воздух.
— Тогда зачем вы сюда приходите? — спросила девушка.
— Сам не знаю. Просто так.
— Новый район хороший?
— Хороший, — сказал старик. — Дома белые, аккуратные, как игрушечки. И невысокие. Все-таки выше пяти этажей — это слишком высоко для человека. Мне повезло, что так быстро получил квартиру.
— Кажется, район и правда хороший, — сказала девушка.
— Вполне хороший. Только вот пока не посадили деревья. Пустовато, ветер гуляет.
— Озеленение — это важно.
— Да, важно, — согласился старик.
Башенный кран загудел и потянул в воздух секцию лифтовой шахты. Кран собирал наполовину разбитые панельные дома, словно фигурки в тетрисе.
Большие сколы и дыры на устоявших стенах заделали раствором, но еще не покрасили. Из-за этого казалось, что стены — там, где их не закрывала зеленая сеть, — покрылись сыпью.
— Что с вашим старым участком? — спросила девушка.
— Его уже разровняли, — сказал старик, — ничего не осталося.
— Давайте я все-таки принесу вам чего-нибудь. У нас есть крупы, и печенье, и растительное масло, и рыбные консервы.
— Спасибо, у меня все есть.
— А теплая одежда? — спросила девушка.
— Всего в достатке.
Девушка еще немного посидела на скамейке, а потом попрощалась со стариком.
Она пошла в общую палатку, где уже начался обед. После обеда и короткого отдыха ей предстояло много работы.
(конец)
— Нет, она не понимает меня, — сказал старик, улыбаясь и снова показывая золотые зубы. — Говорит, то твоя блажь. Ей нравится жить в квартире.
— А вам нравился этот район, да?
— Не особо, — сказал старик. — Здесь, по-над морем, было более-менее, а у нас воздух вечно был грязноватым. Зато теперь везде чистый воздух.
— Тогда зачем вы сюда приходите? — спросила девушка.
— Сам не знаю. Просто так.
— Новый район хороший?
— Хороший, — сказал старик. — Дома белые, аккуратные, как игрушечки. И невысокие. Все-таки выше пяти этажей — это слишком высоко для человека. Мне повезло, что так быстро получил квартиру.
— Кажется, район и правда хороший, — сказала девушка.
— Вполне хороший. Только вот пока не посадили деревья. Пустовато, ветер гуляет.
— Озеленение — это важно.
— Да, важно, — согласился старик.
Башенный кран загудел и потянул в воздух секцию лифтовой шахты. Кран собирал наполовину разбитые панельные дома, словно фигурки в тетрисе.
Большие сколы и дыры на устоявших стенах заделали раствором, но еще не покрасили. Из-за этого казалось, что стены — там, где их не закрывала зеленая сеть, — покрылись сыпью.
— Что с вашим старым участком? — спросила девушка.
— Его уже разровняли, — сказал старик, — ничего не осталося.
— Давайте я все-таки принесу вам чего-нибудь. У нас есть крупы, и печенье, и растительное масло, и рыбные консервы.
— Спасибо, у меня все есть.
— А теплая одежда? — спросила девушка.
— Всего в достатке.
Девушка еще немного посидела на скамейке, а потом попрощалась со стариком.
Она пошла в общую палатку, где уже начался обед. После обеда и короткого отдыха ей предстояло много работы.
(конец)
❤3
Отрывок из нового рассказа:
«ВОСТОЧНАЯ МЕЧТА»
[...]
Проезжая по однополосному узкому мосту, Витя увидел в тумане паучьи черты. Он вздрогнул и втянул голову в плечи. Дрон жужжал в стороне от моста, над водой, не очень высоко. Он расслышал жужжание даже сквозь гул дороги.
Потом он заметил у парапета подростка в длинной толстовке. Тот держал в руках пульт и, задрав голову к небу, управлял дроном.
На Сичан-гиль Витя четверть часа объезжал длинную пробку, лавируя осторожно, так чтобы не задеть дорогие машины. Стоп-огни и фары примелькались ему, и в задумчивости он вспоминал, как после физиотерапии вернулся в опустевший поселок. Три недели переделывал крышу в родительском доме и решал — то ли устраиваться на северную вахту, то ли не стоит этого делать. На Севере платили хорошие деньги, почти такие же хорошие, как боевые. Двое его поселковых знакомых, которых не мобилизовали, летали, как и раньше, на Таймыр. Оба работали на автокранах, а вахты у них длились, кажется, по два месяца, но Витя уже не помнил точно. В итоге он решил не ехать, потому что теперь даже на несильном холоде у него начинало ломить правую стопу и голень, какой уж тут Таймыр.
Заморосил дождь, но туман не ушел.
Справа мигали витрины шиктанов, парикмахерских и караоке-баров, а по левую руку тянулась коричневая рисовая стерня, высушенная и снова раскисшая.
За белой церковью с большим окном в форме креста Витя свернул в переулок.
По краям дороги продавцы сворачивали свои развалы с б/ушной одеждой. На развилке Витя поехал направо, в гору, потом свернул под открытый шлагбаум.
Электровелосипед заехал во двор П-образного дома. Диодная фара скользнула по темной витрине телевизионной мастерской, по голубям, дремлющим на косах электрических проводов, по веревкам с бельем, по шиктану, под навесом которого сидели двое стариков в строительных касках, и погасла. Витя поставил электровелосипед на подножку. Старики отвлеклись от картофельной водки, замолчали и проследили, как белый мужчина, прихрамывая и наклоняясь под бельевыми веревками, идет к подъезду.
Витя нажал кнопку домофона.
— Домофон не работает, — по-русски прохрипел из динамика женский голос. — Набирай один-два.
[...]
«ВОСТОЧНАЯ МЕЧТА»
[...]
Проезжая по однополосному узкому мосту, Витя увидел в тумане паучьи черты. Он вздрогнул и втянул голову в плечи. Дрон жужжал в стороне от моста, над водой, не очень высоко. Он расслышал жужжание даже сквозь гул дороги.
Потом он заметил у парапета подростка в длинной толстовке. Тот держал в руках пульт и, задрав голову к небу, управлял дроном.
На Сичан-гиль Витя четверть часа объезжал длинную пробку, лавируя осторожно, так чтобы не задеть дорогие машины. Стоп-огни и фары примелькались ему, и в задумчивости он вспоминал, как после физиотерапии вернулся в опустевший поселок. Три недели переделывал крышу в родительском доме и решал — то ли устраиваться на северную вахту, то ли не стоит этого делать. На Севере платили хорошие деньги, почти такие же хорошие, как боевые. Двое его поселковых знакомых, которых не мобилизовали, летали, как и раньше, на Таймыр. Оба работали на автокранах, а вахты у них длились, кажется, по два месяца, но Витя уже не помнил точно. В итоге он решил не ехать, потому что теперь даже на несильном холоде у него начинало ломить правую стопу и голень, какой уж тут Таймыр.
Заморосил дождь, но туман не ушел.
Справа мигали витрины шиктанов, парикмахерских и караоке-баров, а по левую руку тянулась коричневая рисовая стерня, высушенная и снова раскисшая.
За белой церковью с большим окном в форме креста Витя свернул в переулок.
По краям дороги продавцы сворачивали свои развалы с б/ушной одеждой. На развилке Витя поехал направо, в гору, потом свернул под открытый шлагбаум.
Электровелосипед заехал во двор П-образного дома. Диодная фара скользнула по темной витрине телевизионной мастерской, по голубям, дремлющим на косах электрических проводов, по веревкам с бельем, по шиктану, под навесом которого сидели двое стариков в строительных касках, и погасла. Витя поставил электровелосипед на подножку. Старики отвлеклись от картофельной водки, замолчали и проследили, как белый мужчина, прихрамывая и наклоняясь под бельевыми веревками, идет к подъезду.
Витя нажал кнопку домофона.
— Домофон не работает, — по-русски прохрипел из динамика женский голос. — Набирай один-два.
[...]
❤5
"Современная цивилизация разрушила изолированность духовных миров, заставила одновременно полюбить Баха, Рублева, Басе и мы ни от кого не хотим отказаться. Мы можем понять преимущества русского иконописца XIV в., который знал свой канон и не думал ни о чем другом. Но вернуться к этому состоянию также невозможно, как к проселочным дорогам XIV в. Мы успели вырасти в складывающуюся мировую культуру и не можем из нее вырваться, не покалечившись...
Мне кажется, надо признать, что канонические формы прошлого, наложившись друг на друга, стали материалом, которым художник может свободно распоряжаться, вырабатывая свой собственный индивидуальный стиль. Единственный канон, сохраняющий свой безусловный, глубинный, сакральный характер, это внутренний канон, канон творческого состояния: не писать ни о чем, не пережив глубинного ритма жизни, не услышав "божественный глагол". Все прочее литература. Даже если эта литература подчиняется внешним правилам самого древнего и святого канона. "
Выложил с образовательной целью хорошую статью Григория Померанца: "Канон и непосредственность в буддизме дзэн".
* о различиях между штампом и каноном
* о соотношении канона и творчества
* о мнимой запутанности нашей культуры
* и, главное, о предлагаемом "принципе внутреннего канона" в искусстве
1974-й год.
Мне кажется, надо признать, что канонические формы прошлого, наложившись друг на друга, стали материалом, которым художник может свободно распоряжаться, вырабатывая свой собственный индивидуальный стиль. Единственный канон, сохраняющий свой безусловный, глубинный, сакральный характер, это внутренний канон, канон творческого состояния: не писать ни о чем, не пережив глубинного ритма жизни, не услышав "божественный глагол". Все прочее литература. Даже если эта литература подчиняется внешним правилам самого древнего и святого канона. "
Выложил с образовательной целью хорошую статью Григория Померанца: "Канон и непосредственность в буддизме дзэн".
* о различиях между штампом и каноном
* о соотношении канона и творчества
* о мнимой запутанности нашей культуры
* и, главное, о предлагаемом "принципе внутреннего канона" в искусстве
1974-й год.
❤7
Варлам Шаламов об Эрнесте Хемингвэе:
"Из общего темного фона «нашего времени» выхвачен эпизод. Здесь почти только изображение. Пейзаж в начале нужен не как конкретный фон, но как исключительно эмоциональное сопровождение, мотив к «вечной» теме — разрыву."
"Литературоведение не имеет до сих пор разработанной теории рассказа. Мы знаем, как зародился рассказ — из фабльо, из анекдота, то есть для рассказа был необходим случай. Мы знаем, как из нанизывания случаев складывался роман — испанские плутовские романы. Как позднее, у Чехова, например, рассказ принимал порой ярко лирический субъективный оттенок, мог быть сюжетно незакончен."
"Мастерство Хемингуэя как новеллиста" - это сочинение, которое Шаламов написал для знакомой молодой девушки, которая срочно-срочно поступала в Литинститут.
Не знал, что Шаламов вообще читал Хемингвэя. Оказывается, он знал его уже в 20-е годы.
https://shalamov.ru/library/21/64.html
"Из общего темного фона «нашего времени» выхвачен эпизод. Здесь почти только изображение. Пейзаж в начале нужен не как конкретный фон, но как исключительно эмоциональное сопровождение, мотив к «вечной» теме — разрыву."
"Литературоведение не имеет до сих пор разработанной теории рассказа. Мы знаем, как зародился рассказ — из фабльо, из анекдота, то есть для рассказа был необходим случай. Мы знаем, как из нанизывания случаев складывался роман — испанские плутовские романы. Как позднее, у Чехова, например, рассказ принимал порой ярко лирический субъективный оттенок, мог быть сюжетно незакончен."
"Мастерство Хемингуэя как новеллиста" - это сочинение, которое Шаламов написал для знакомой молодой девушки, которая срочно-срочно поступала в Литинститут.
Не знал, что Шаламов вообще читал Хемингвэя. Оказывается, он знал его уже в 20-е годы.
https://shalamov.ru/library/21/64.html
❤2
Варлам Шаламов пишет в записной книжке о Юкио Мисиме:
«Мисима+»
«Мисиму можно уважать. Это — аргумент, характер. Но Бжезинский и прочие хитрожопые подстрекают. Им надо обязательно крови...»
Мое мнение, что порядочность и достоинство человека не зависят от его политических взглядов, и социалист Шаламов, видимо, считал так же. О Мисиме он узнал из статьи в "Литературной газете", которую выписывал.
https://shalamov.ru/research/263/
«Мисима+»
«Мисиму можно уважать. Это — аргумент, характер. Но Бжезинский и прочие хитрожопые подстрекают. Им надо обязательно крови...»
Мое мнение, что порядочность и достоинство человека не зависят от его политических взглядов, и социалист Шаламов, видимо, считал так же. О Мисиме он узнал из статьи в "Литературной газете", которую выписывал.
https://shalamov.ru/research/263/
❤1
Отпустить газ на первой скорости и дать машине ехать самой по разбитой дороге - это все равно, что отпустить удила лошади :)
❤7
У "Кавказского пленника" Льва Толстого примерно такой же сюжет, как у "Слова о полку Игореве".
Герой отправляется в поход, в который ему не стоило отправляться. Ставит неразумную, ненужную цель и преследует ее.
В результате героя пленяют, но он сбегает из плена.
Сто лет назад я перевел "Кавказского пленника" с английского обратно на русский. У меня это одно из любимых произведений - горестная мандала Толстого о неудовлетворительности жизни, - но мне не близок псевдонародный язык, которым оно написано. Как-нибудь выложу этот перевод.
Насколько я понимаю, из таких языковых экспериментов Толстого развился язык писателей-деревенщиков. А может быть, и нет.
Герой отправляется в поход, в который ему не стоило отправляться. Ставит неразумную, ненужную цель и преследует ее.
В результате героя пленяют, но он сбегает из плена.
Сто лет назад я перевел "Кавказского пленника" с английского обратно на русский. У меня это одно из любимых произведений - горестная мандала Толстого о неудовлетворительности жизни, - но мне не близок псевдонародный язык, которым оно написано. Как-нибудь выложу этот перевод.
Насколько я понимаю, из таких языковых экспериментов Толстого развился язык писателей-деревенщиков. А может быть, и нет.
❤5