Дождь не прекращался несколько дней, и говорили, что он будет идти до конца недели. У дверей супермаркета перестали стоять цыгане. Тучи, наползавшие с гор на деревню, закрывали крыши дальних домов и даже верхушку башенного крана.

Проснулся ночью от шума, глухих повторяющихся ударов. Поднялся на кровати и увидел, что занавешенную стеклянную дверь заполняет желтый свет. Открыл рот от страха. Это взрывы, ракетные удары? И уже что-то горит? Или это военные корабли, которые я видел на пристани, что-то сбили, и оно упало и загорелось? Эта страна входит в НАТО - значит, война мировая? Желтые свет мерцал сквозь занавеску. Через минуту ум пришел в себя. Шумел, скорее всего, оторвавшийся карниз у соседей сверху. А свет шел от уличных фонарей через дорогу.

На окраинах деревни вдоль трассы и железной дороги стояли сухие заросли прошлогоднего бамбука. Ночью эти серые стебли, высотой в два или три человеческих роста, казались привидениями, стенами призрачного города.

Кафе, куда ходили местные, назывались "Интернациональ", "Элит", "История" и так далее, в таком духе. Другие кафе были для туристов. Они располагались ближе к берегу, в них были стеклянные столы и большие летние террасы. А эти располагались на углах, рядом с обычными подъездами, были маленькими и походили на пивнухи.

Когда я зашел в "Элит", меня с любопытством разглядывали посетители. Официантка ела чебурек и, нависнув над барной стойкой, кого-то слушала. Я сел за единственным столиком снаружи. От дождя его закрывал балкон. Скоро официантка вышла ко мне. Когда в кафе кто-то заходил, на меня смотрели и, когда мы встречались глазами, коротко здоровались: "Чао". Это было приятно. Я жалел, что не знаю язык. Двое детей между пальмами хлопали в ладоши - так гоняли голубей. Потом они ушли.

На первом холме стояла метеостанция с высокой антенной. Внизу, в долине, было идеальное хозяйство, разделенное заборчиками на участки. Один - с маслинами, другой - овечье пастбище, третий - с амбаром, и так далее.

На следующем холме стояла недостроенная бетонная коробка в три этажа. По лестницам, как по скале, ходили козы. Они были лохматыми, одичавшими, давно отбившимися от стада. Когда я проходил мимо, козы поворачивали головы вбок, чтобы разглядеть меня. Как все травоядные, они плохо видели прямо перед собой. На третьем этаже на стене была недописанное слово "Србиje".

А за последним холмом было море. Когда открывается вид на море, всегда, каждый раз на секунду замирает дыхание, даже если видел его только вчера. Я спустился и быстро искупался голым. Вода была очень холодной. Слева плавали измельченные о камни водоросли, а справа вода была чистой. Я сел у бревна. Задница и яйца грелись на камнях, уже успевших нагреться за несколько теплых дней. Потом я лег и подложил под голову скомканную рубашку.

Спасибо А. за снимок. По-моему, он еще школьных времен.

В новом номере журнала "Юность" вышли два моих рассказа. Один - про девочку и ее пьющего папу, который построил космический зонд. Другой - про мальчика и его детство в начале 90-х в Москве.

Насколько я знаю, этот журнал можно купить в некоторых обычных супермаркетах в отделе "Печать".

Спасибо всем, кто помогал.

https://unost.org/bez-rubriki/soderzhanie-fevralskogo-nomera-zhurnala-yunost-3/

Ночью я сел на бетонной площадке на перевернутом пластмассовом ящике "Кока-колы". Справа на берегу чернел силуэт большой сосны, наклонившейся над морем. По очертаниям было видно, что это сосна. От нее левее небо и море темнели и темнели. Еще левее небо застилала косая черная завеса - это над морем шел дождь. Еще левее, над головой висела Луна в сплошной облачности - как бледное пятно. А на земле лежала опрокинутая смотровая вышка, сколоченная из бревен. Волны накатывали и накатывали.

Я думал про то, что подавленность - это когда на краю моего ума маячит осознание, что все это не закончится ничем хорошим. Ничем хорошим, по большому счету. И если я отстраняюсь от этого понимания, ум бежит от этой ситуации и не может убежать, и тогда возникает подавленность.

Купил стиральную машину. Ее доставили с опазданием в семь часов. Продавщица игнорировала мои вопросы и претензии. Потом приехали грузчики, я открыл им двери, сказал, куда ставить машину, и в конце сказал "спасибо". Потом внутри барабана я нашел наклейку, на которой было указано, что экономичность стиральной машины - класса "Д", то есть очень плохого класса. Я сфотографировал наклейку и отправил продавщице, которая сказала, что у этой стиральной машина класс "А++". Она ответила что-то невразумительное, и я пошел в магазин. По дороге мысленным взором рассматривал свою злость - как злость, гнев - как гнев. Пытался не раскручивать их, а наблюдать за ними. Продавщица в магазине объясняла, что эта наклейка отображает то ли устаревший, то ли, наоборот, новый стандарт. Как сложно, наверное, видеть свою злость, гнев, ненависть, когда есть угроза жизни. Ведь в моем случае угроза только моим деньгам и самолюбию.

С другой стороны, когда есть угроза жизни, присутствует одно несомненное преимущество: ты понимаешь, что это максимально напряженная ситуация. Ничего тяжелее быть не может.

На пустом туристическом пляже тлела большая куча сухих веток и мусора. Хозяин одного из домов приехал утром, сложил ее и поджег. На гальку накатывали волны, и пена тушила тлеющие угли. Куча дымила.

На пешеходном островке посередине дороги девочка-подросток зевнула и надула пузырь из жевачки. Пузырь лопнул и облепил ее губы. Она всосала его в рот и продолжила лениво жевать. Она стояла и ждала светофора.

В ночной забегаловке сидел седой старик в фирменном комбинезоне заправочной станции, красном со светоотражающими полосами. Он сидел положив ногу на ногу и курил сигарету. Владелец забегаловки, высокий мужчина в толстых очках, был его знакомым. Я понял это, потому что они пожали руки и поздоровались, когда тот проходил между рядами. У старика был глубокий сильный голос, совсем не стариковский. Скорее всего, на заправке в это время, за полчаса до полуночи, был пересменок. Пока я ждал свой бутерброд, старик сделал три или четыре затяжки, не больше. Он сидел почти неподвижно, потряхивал сигарету пальцами, смотрел то на кухню, то на проезжую часть. Он курил чертовски красиво, и мне самому хотелось закурить. Но я не попросил сигарету и не купил пачку, потому что бросил, почти год назад. Я был на Урале, мы сидели с друзьями, и один из них сказал, что курение надоело, что оно вредно, и предложил заключить мужское пари - кто первый закурит, тот платит остальным определенную сумму. Потом второй, кто закурит, платит последнему оставшемуся. С тех пор я не виделся с парнями, но денег так никто и не получил.

Цыгане всегда ходили особняком: дети играли в волейбол у входа в супермаркет; взрослые стояли кругом под деревом и показывали друг другу какие-то вещи, сложенные на электрическом щитке, или по двое ездили на мопедах, или просто стояли в стороне, на что-то смотрели и курили; старухи сидели на тротуаре и просили милостыню хриплым голосом. Один раз я свернул не туда у двух больших лодок на прицепах и пришел на автомобильную свалку. Это было почти поселение, огороженное штабелями из разбитых автомобилей. Хижина справа была вся сделана из разрезанных капотов, дверей и крыш. Цыгане постепенно разбирали автомобили на запчасти и продавали в Интернете. "Брат", - сказал мне по-английски цыган. Никто из цыган не говорил по-русски. Он сидел на пластиковом стуле и смотрел что-то на телефоне. - "Здесь нет сквозного прохода?" - сказал я, хотя и так видел, что сквозного прохода там нет. Но было любопытно посмотреть на этот городок хотя бы еще немного. Я представлял себе, насколько спокойно проходят дни этого цыгана. Он сидит на пластиковом стуле, иногда курит с друзьями, иногда говорит с женой и детьми, иногда разрезает машины, иногда продает запчасти. Не беспокоится об образовании и коммунальных платежах. - "Нет, тут не пройти", - сказал он. - "Вот там нет прохода, да?" - показал я рукой. - "Нет, там нет прохода. Надо вернуться и повернуть направо". - "Понятно", - сказал я, и он кивнул. - "Ну, пока, счастливо", - сказал я. - "Счастливо".

Я проезжал мимо на велосипеде. Машины стояли на светофоре перед рынком - поток красных стоп-сигналов. Воздух медленно остывал. Солнце зашло, городской горизонт алел. Светилась реклама на стреле башенного крана. На улочках, которые остались позади, поддатые компании бродили или выпивали сидя на бордюрах, а эту развязку люди только проходили и проезжали насквозь. На лужайке, там, где сливались две улицы, был разбит сад, и среди зелени белели крупные бутоны каких-то цветов. Светофор переключился, машины поползли вперед.

БЕГОМ

Толпа шла вперед. Люди кашляли, шутили и переминались с ноги на ногу. Андрей выбрал место ближе к первой линии, но не слишком близко к пэйсеру. Он перевязал шнурки двойным узлом и смочил футболку на груди, чтобы охлаждалось сердце. Когда прозвучала сирена к старту, напряжение разом спало. Все улюлюкали и бежали.

На набережной они пробегали мимо елей, розовых кустов и стелющихся можжевельников. Андрей представил, как это место выглядело очень давно, когда здесь не поселились люди. Спокойное течение реки, песчаные покатые берега изгибаются влево. Смешанный лес ровно покрывает всю местность. Никаких дорог, причалов и мостов.

Они пробежали под мостом. Грузовики над их головами грохотали, когда проезжали по дорожным стыкам. Звуки были мощными и плавными и доносились одновременно со всех сторон. По реке шла баржа с горой гравия. Из борта баржи сливалась толстой струей вода.

Потом они пробегали мимо строющихся небоскребов. Потом повернули налево, и дорога долго шла в плавный подъем. В шатре с питанием он наполнил бутылку водой и положил себе на загривок, под футболку, влажную губку.

Толпа свернула на Садовое кольцо. Вся десятиполосная дорога была свободна. Он пробежал больше трети всего пути, и сил оставалось много. Когда они пробегали по туннелю, некоторые люди закричали. Он закричал, просто чтобы услышать свое эхо в огромном темном туннеле: эхе-хей! ааа-ооо! Это было весело, и люди позади него тоже кричали.

После еще одного моста был разворот. Все огибали столбик с флажком, бежали в обратную сторону и махали руками тем, кто бежал навстречу по другой стороне. Он взял из шатра две дольки апельсина, съел мякоть, а корки отбросил.

Они забежали на мост, и там он увидел женщину с пораненной коленкой. Она плакала и просила воды. Он отдал ей свою бутылку и спросил, нужна ли помощь. Помощь не нужна, сказала женщина. Он не хотел рассиживаться с ней и обрадовался, что может бежать дальше. Всех, кто пробегал по мосту, обливали водой из пожарного шланга, а рядом с цистерной стоял фотограф и делал снимки.

Потом был долгий подъем по тенистому бульвару с трамвайными путями. Когда дорога шла ровно, он старался восстанавливать силы. Группа, с которой он бежал, растянулась. На Рождественском бульваре опять был подъем, но короткий. В конце бульвара дорога пошла все время под гору, и он дал ногам нести себя вниз. Он потряхивал руками, чтобы они тоже отдыхали. В конце спуска они свернули направо, в сторону цирка. Он постукивал руками по ляжкам, чтобы разбить напряжение, размять мышцы, но теперь это не работало.

Тверская улица долго шла вниз. Люди из его группы обгоняли его. Он старался тратить меньше сил, чтобы тело само бежало вниз по склону, но его все равно обгоняли. Ноги ощущались как будто каменными. Пэйсер уже убежал далеко вперед. Андрея обогнал последний человек из его группы, и он заплакал. Он вспомнил научно-популярный фильм, который недавно посмотрел на Ютубе. В фильме рассказывалось про космос. Когда планеты образовываются из космической пыли, говорилось в фильме, одна с другой могут столкнуться. Если они столкнутся, то могут слиться в одну большую планету или распасться на несколько. Или одна планета может вышибить другую, и тогда та другая улетает в межзвездное пространство. Она становится планетой-сиротой, говорилось в фильме. В конце Тверской, перед Кремлем, на постаментах стучали барабанщики и танцевали танцоры, крикуны подбадривали бегущих. Андрей плакал на бегу и смотрел на флажок своего пэйсера вдалеке. Он пробежал больше трех четвертей дистанции.

Когда он бежал мимо кремлевских стен, тучи уже рассеялись, наступила жара, и от реки не веяло прохладой. Он бежал по газону, чтобы стопам было мягче. Он пробежал мимо автомобиля скорой помощи. Внутри сидел мужчина: он склонил голову между коленей, а рядом с ним сидел врач.

Андрей знал, что дорога до конца будет все время идти по этой набережной. Здесь стояло много зрителей. Он чувствовал, что финиш близко и бежал из последних сил.

На Лужнецкой набережной забег повернул направо. Там стояло очень много людей: они кричали, свистели и махали флажками из-за рекламных щитов. Андрей ускорился, расправился и побежал так, как будто ему легко бежать. Он пересек финишную линию и остановил секундомер на часах. Девушка протянула ему апельсин и согревающее одеяло из фольги.

Он прошел вперед, нашел свободное место на лужайке и прилег на спину. Неподалеку он увидел своего пэйсера с флажком за спиной, но вокруг пэйсера стояли незнакомые люди, совсем не те, с которыми он бежал бОльшую часть пути. Андрей первый раз видел их. Он повернулся на бок и стал чистить апельсин.