Было приятно просто шататься по городу и смотреть вокруг - на графити на белых домах, пальмы, высоких людей. "Тиндер" не показывал ни одной девушки в радиусе двадцати километров. В местных группах на "Фейсбуке" изредка мелькали объявление о работе: убрать дачный участок после закончившейся стройки, почистить от накипи бойлер. Но такую работу сразу разбирали, а для остальных были нужны вид на жительство и лицензия. Из своего московского института я ушел, когда руководство написало письмо в поддержку войны. То есть удаленной работы тоже не было. Я предпочитал не делать ничего.

Сегодня Дарья-говнопролубница (19 марта по старому стилю). Если го́вна на дорогах вытают и видно их — к доброму году.

Прим. Поскольку основным видом транспорта в нашей деревне была лошадь, оставлявшая за собой следы жизнедеятельности на дорогах, заметаемых зимой снегом, то речь идёт именно об их вытаивании.

Фото: Ва́ймуша VK

#этнография #русскийсевер #чудь

Дождь не прекращался несколько дней, и говорили, что он будет идти до конца недели. У дверей супермаркета перестали стоять цыгане. Тучи, наползавшие с гор на деревню, закрывали крыши дальних домов и даже верхушку башенного крана.

Проснулся ночью от шума, глухих повторяющихся ударов. Поднялся на кровати и увидел, что занавешенную стеклянную дверь заполняет желтый свет. Открыл рот от страха. Это взрывы, ракетные удары? И уже что-то горит? Или это военные корабли, которые я видел на пристани, что-то сбили, и оно упало и загорелось? Эта страна входит в НАТО - значит, война мировая? Желтые свет мерцал сквозь занавеску. Через минуту ум пришел в себя. Шумел, скорее всего, оторвавшийся карниз у соседей сверху. А свет шел от уличных фонарей через дорогу.

На окраинах деревни вдоль трассы и железной дороги стояли сухие заросли прошлогоднего бамбука. Ночью эти серые стебли, высотой в два или три человеческих роста, казались привидениями, стенами призрачного города.

Кафе, куда ходили местные, назывались "Интернациональ", "Элит", "История" и так далее, в таком духе. Другие кафе были для туристов. Они располагались ближе к берегу, в них были стеклянные столы и большие летние террасы. А эти располагались на углах, рядом с обычными подъездами, были маленькими и походили на пивнухи.

Когда я зашел в "Элит", меня с любопытством разглядывали посетители. Официантка ела чебурек и, нависнув над барной стойкой, кого-то слушала. Я сел за единственным столиком снаружи. От дождя его закрывал балкон. Скоро официантка вышла ко мне. Когда в кафе кто-то заходил, на меня смотрели и, когда мы встречались глазами, коротко здоровались: "Чао". Это было приятно. Я жалел, что не знаю язык. Двое детей между пальмами хлопали в ладоши - так гоняли голубей. Потом они ушли.

На первом холме стояла метеостанция с высокой антенной. Внизу, в долине, было идеальное хозяйство, разделенное заборчиками на участки. Один - с маслинами, другой - овечье пастбище, третий - с амбаром, и так далее.

На следующем холме стояла недостроенная бетонная коробка в три этажа. По лестницам, как по скале, ходили козы. Они были лохматыми, одичавшими, давно отбившимися от стада. Когда я проходил мимо, козы поворачивали головы вбок, чтобы разглядеть меня. Как все травоядные, они плохо видели прямо перед собой. На третьем этаже на стене была недописанное слово "Србиje".

А за последним холмом было море. Когда открывается вид на море, всегда, каждый раз на секунду замирает дыхание, даже если видел его только вчера. Я спустился и быстро искупался голым. Вода была очень холодной. Слева плавали измельченные о камни водоросли, а справа вода была чистой. Я сел у бревна. Задница и яйца грелись на камнях, уже успевших нагреться за несколько теплых дней. Потом я лег и подложил под голову скомканную рубашку.

Спасибо А. за снимок. По-моему, он еще школьных времен.

В новом номере журнала "Юность" вышли два моих рассказа. Один - про девочку и ее пьющего папу, который построил космический зонд. Другой - про мальчика и его детство в начале 90-х в Москве.

Насколько я знаю, этот журнал можно купить в некоторых обычных супермаркетах в отделе "Печать".

Спасибо всем, кто помогал.

https://unost.org/bez-rubriki/soderzhanie-fevralskogo-nomera-zhurnala-yunost-3/

Ночью я сел на бетонной площадке на перевернутом пластмассовом ящике "Кока-колы". Справа на берегу чернел силуэт большой сосны, наклонившейся над морем. По очертаниям было видно, что это сосна. От нее левее небо и море темнели и темнели. Еще левее небо застилала косая черная завеса - это над морем шел дождь. Еще левее, над головой висела Луна в сплошной облачности - как бледное пятно. А на земле лежала опрокинутая смотровая вышка, сколоченная из бревен. Волны накатывали и накатывали.

Я думал про то, что подавленность - это когда на краю моего ума маячит осознание, что все это не закончится ничем хорошим. Ничем хорошим, по большому счету. И если я отстраняюсь от этого понимания, ум бежит от этой ситуации и не может убежать, и тогда возникает подавленность.

Купил стиральную машину. Ее доставили с опазданием в семь часов. Продавщица игнорировала мои вопросы и претензии. Потом приехали грузчики, я открыл им двери, сказал, куда ставить машину, и в конце сказал "спасибо". Потом внутри барабана я нашел наклейку, на которой было указано, что экономичность стиральной машины - класса "Д", то есть очень плохого класса. Я сфотографировал наклейку и отправил продавщице, которая сказала, что у этой стиральной машина класс "А++". Она ответила что-то невразумительное, и я пошел в магазин. По дороге мысленным взором рассматривал свою злость - как злость, гнев - как гнев. Пытался не раскручивать их, а наблюдать за ними. Продавщица в магазине объясняла, что эта наклейка отображает то ли устаревший, то ли, наоборот, новый стандарт. Как сложно, наверное, видеть свою злость, гнев, ненависть, когда есть угроза жизни. Ведь в моем случае угроза только моим деньгам и самолюбию.

С другой стороны, когда есть угроза жизни, присутствует одно несомненное преимущество: ты понимаешь, что это максимально напряженная ситуация. Ничего тяжелее быть не может.

На пустом туристическом пляже тлела большая куча сухих веток и мусора. Хозяин одного из домов приехал утром, сложил ее и поджег. На гальку накатывали волны, и пена тушила тлеющие угли. Куча дымила.

На пешеходном островке посередине дороги девочка-подросток зевнула и надула пузырь из жевачки. Пузырь лопнул и облепил ее губы. Она всосала его в рот и продолжила лениво жевать. Она стояла и ждала светофора.

В ночной забегаловке сидел седой старик в фирменном комбинезоне заправочной станции, красном со светоотражающими полосами. Он сидел положив ногу на ногу и курил сигарету. Владелец забегаловки, высокий мужчина в толстых очках, был его знакомым. Я понял это, потому что они пожали руки и поздоровались, когда тот проходил между рядами. У старика был глубокий сильный голос, совсем не стариковский. Скорее всего, на заправке в это время, за полчаса до полуночи, был пересменок. Пока я ждал свой бутерброд, старик сделал три или четыре затяжки, не больше. Он сидел почти неподвижно, потряхивал сигарету пальцами, смотрел то на кухню, то на проезжую часть. Он курил чертовски красиво, и мне самому хотелось закурить. Но я не попросил сигарету и не купил пачку, потому что бросил, почти год назад. Я был на Урале, мы сидели с друзьями, и один из них сказал, что курение надоело, что оно вредно, и предложил заключить мужское пари - кто первый закурит, тот платит остальным определенную сумму. Потом второй, кто закурит, платит последнему оставшемуся. С тех пор я не виделся с парнями, но денег так никто и не получил.

Цыгане всегда ходили особняком: дети играли в волейбол у входа в супермаркет; взрослые стояли кругом под деревом и показывали друг другу какие-то вещи, сложенные на электрическом щитке, или по двое ездили на мопедах, или просто стояли в стороне, на что-то смотрели и курили; старухи сидели на тротуаре и просили милостыню хриплым голосом. Один раз я свернул не туда у двух больших лодок на прицепах и пришел на автомобильную свалку. Это было почти поселение, огороженное штабелями из разбитых автомобилей. Хижина справа была вся сделана из разрезанных капотов, дверей и крыш. Цыгане постепенно разбирали автомобили на запчасти и продавали в Интернете. "Брат", - сказал мне по-английски цыган. Никто из цыган не говорил по-русски. Он сидел на пластиковом стуле и смотрел что-то на телефоне. - "Здесь нет сквозного прохода?" - сказал я, хотя и так видел, что сквозного прохода там нет. Но было любопытно посмотреть на этот городок хотя бы еще немного. Я представлял себе, насколько спокойно проходят дни этого цыгана. Он сидит на пластиковом стуле, иногда курит с друзьями, иногда говорит с женой и детьми, иногда разрезает машины, иногда продает запчасти. Не беспокоится об образовании и коммунальных платежах. - "Нет, тут не пройти", - сказал он. - "Вот там нет прохода, да?" - показал я рукой. - "Нет, там нет прохода. Надо вернуться и повернуть направо". - "Понятно", - сказал я, и он кивнул. - "Ну, пока, счастливо", - сказал я. - "Счастливо".

Я проезжал мимо на велосипеде. Машины стояли на светофоре перед рынком - поток красных стоп-сигналов. Воздух медленно остывал. Солнце зашло, городской горизонт алел. Светилась реклама на стреле башенного крана. На улочках, которые остались позади, поддатые компании бродили или выпивали сидя на бордюрах, а эту развязку люди только проходили и проезжали насквозь. На лужайке, там, где сливались две улицы, был разбит сад, и среди зелени белели крупные бутоны каких-то цветов. Светофор переключился, машины поползли вперед.