летел и таял
больше не тает

и когда мы все посмотрим в глаза его,
то увидим в тех глазах солнца свет

ТЯЖЁЛАЯ ЖИЗНЬ ВЕЛИКОГО АКТЁРА

- Я, ведущий актёр, в нашей пьесе,
Играю просто ветки дуба третий день.
Режиссёр кричит: "Ты что не весел?
Ведь кто-то тут играет пень!
– Я – играю дивный голос леса
Что не выходит и на сцену
– “А что поделать? Вот такая пьеса!”
– А я же знаю себе цену!
Мой гонорар
– билет в четвёртый ряд
На эту пьесу. Один для всей семьи.
А что, четвёртый близко, ты не рад?”,
– Конечно близко, но их тут только три!
И в поклоне не на сцене я опять,
Ведь реплика моя звучит из-за кулис!
“Спасибо что пришли!”. Мне умолять,
Придётся, чтоб поклониться хоть на бис!

Это тяжёлая жизнь великого актёра
Где аплодисменты - наши гонорары!
Мы просим “Можно хоть в дублёры?
Хоть раз нам выйти под фанфары!”
Мы умираем на игровой программе
И всё равно кричим: "Мне роль поглубже!
Я так хочу сыграть в слезливой драме!
Мне надоело, играть в кулисе лужу!”

– Сегодня – царь,
– вчера – картошка фри,
– А завтра полководец и герой!
– На той неделе - автобус номер три…
Вот уж и правда “Не маленькая роль”!
– Мы так богаты и душой, и духом,
Что в кошелёк ты даже не смотри!
– Скажи мой друг, ну что за невезуха?
И как сегодня ты пролез в цари?
Признайся, что ты играешь старика,
Живущего в землянке прям у моря,
Несчастного, простого каблука,
Что шанс свой упустил. Ну прям умора!
– Я так давно мечтал о бенефисе,
Я так мечтал об этом славном дне…
Как тяжело сидеть в кулисе,
Под шум аплодисментов
– не тебе!

Это тяжёлая жизнь великого актёра
Где аплодисменты - наши гонорары!
Порой за роль случались даже ссоры,
Но мы мирились вечером у бара!
Мы умираем ещё до первой сцены,
И всё равно кричим: "Мне роль побольше!"
Ну а когда на нас случаются замены…
Текст не забудем и не слажаем! (больше…)

– Я занят в сцене! Я страдаю, мама!
– Я тоже занята! Лежу как труп.
– Мы оба гениальны.
– Просто рано.
– А может поздно.
– Главное, что тут.

Это тяжёлая жизнь великого актёра!
И наша слава останется в веках!
Даже когда не платят из-за форс-мажора
Мы будем выходить в любых ролях
Это тяжёлая жизнь великого актёра!
Смеёмся громче, чтобы не замечать долги!
И если вдруг дойдём мы до поклона,
Посмейтесь с нами – нам хватит и любви.

как было бы славно упрятаться в панцирь,
храня первозданность от пыли и бури

«<..> Красный свитер с заплатками на локтях пропускал холод сквозь облысевшую шерсть. И кололся. Под ним не было майки – это наказание Горбач придумал себе сам. За все свои проступки, настоящие и вымышленные, он наказывал себя сам. И очень редко отменял наказания. Он был суров к своей коже, к своим рукам и ногам, к своим страхам и фантазиям. Колючий свитер искупал позор страха перед ночью. Страха, который заставлял его укутываться в одеяло с головой, не оставляя ни малейшей лазейки для кого-то, кто приходит в темноте. Страха, который не давал ему пить перед сном, чтобы потом не мучиться, борясь с желанием пойти в туалет. Страха, о котором не знал никто, потому что его носитель спал на верхней койке, и снизу его не было видно.

И все равно он стыдился его. Боролся с ним каждую ночь, проигрывал и наказывал себя за проигрыш. Так он поступал всегда, сколько себя помнил. Это была игра, в которую он играл сам с собой, завоевывая каждую ступень взросления долгими истязаниями, которым подвергал свое тело. Простаивая на коленях в холодных уборных, отсчитывая себе щелчки, приседая по сто раз, отказываясь от десерта. И все его победы пахли поражением. Побеждая, он побеждал лишь часть себя, внутри оставаясь прежним.
Он боролся с застенчивостью – грубыми шутками, с нелюбовью к дракам – тем, что первым в них ввязывался, со страхом перед смертью – мыслями о ней. Но все это – забитое, загнанное внутрь – жило в нем и дышало его воздухом. Он был застенчив и груб, тих и шумен, он скрывал свои достоинства и выставлял недостатки, он прятался под одеяло и молился перед сном: «Боже, не дай мне умереть!» – и рисковал, бросаясь на заведомо сильного.
У него были стихи, зашифрованные на обоях рядом с подушкой, он соскребал их, когда надоедали. У него была флейта – подарок хорошего человека – он прятал ее в щель между матрасом и стеной. У него была ворона, он воровал для нее еду на кухне. У него были мотки шерсти, он вязал из них красивые свитера.
Он родился шестипалым и горбатым, уродливым, как обезьяний детеныш. В десять лет он был угрюмым и большеротым, с вечно расквашенными губами, с огромными лапами, которые рушили все вокруг. В семнадцать стал тоньше, тише и спокойнее. Лицо его было лицом взрослого, брови срастались над переносицей, густая грива цвета вороньих перьев росла вширь, как колючий куст. Он был равнодушен к еде и неряшлив в одежде, носил под ногтями траур и подолгу не менял носков. Он стеснялся своего горба и угрей на носу, стеснялся, что еще не бреется, и курил трубку, чтобы выглядеть старше. Втайне он читал душещипательные романы и сочинял стихи, в которых герой умирал долгой и мучительной смертью. Диккенса он прятал под подушкой.
Он любил Дом, никогда не знал другого дома и родителей, он вырос одним из многих и умел уходить в себя, когда хотел быть один. На флейте он лучше всего играл, когда его никто не слышал. Все получалось сразу – любая мелодия – словно их вдувал во флейту ветер. В лучших местах он жалел, что его никто не слышит, но знал, что, будь рядом слушатель, так хорошо бы не получилось. В Доме горбатых называли Ангелами, подразумевая сложенные крылья, и это была одна из немногих ласковых кличек, которые Дом давал своим детям.
Горбач играл, притоптывая косолапыми ступнями по мокрым листьям. Он впитывал в себя спокойствие и доброту, он заключал себя в круг чистоты, сквозь который не пролезут бледные руки тех, что путают душу <…>»

Мариам Петросян «Дом, в котором»

не забываем про солнечные ванны, котики

«чистишь зубы и без меня?»