Это соотношение риска и награды было чем-то таким, что я просто не мог представить, что со мной произойдет. Но для меня это было… я чувствовал, что пришло время. Я чувствовал, что пришло время по‑настоящему, по‑серьезному начать тот путь — становления артистом. И я думал, что все рады за меня, потому что мы в одной лодке. Я просто думал: бро, почему бы тебе не радоваться за меня? И первый ответ, который я получил от Скотта, был: «Нет, ты не можешь. А кто еще будет делать видео и все остальное?» А я: «Ты не думаешь, что я могу с этим справиться? Если я уже был частью этого, частью того, сделал это, сделал то, сделал это — ты не думаешь, что я могу заняться еще одним направлением, при этом сохраняя все? Ты что, думаешь, я об этом никогда не задумывался?» Но помимо этого, какого, хрена ты… почему ты говоришь «нет»? И я до сих пор это помню. Он говорит: «Нет», потому что думает, что не сможет меня контролировать; он считает, что если бы это хоть в какой‑то форме сработало, в будущем мной было бы слишком трудно управлять. Иначе… ну зачем вообще ты хочешь меня контролировать? И, понятно, именно в эти моменты начали всплывать все эти красные флажки.
Поймите, еще до всего этого я видел у Скотта много разных сторон, тогда как команде Скотт показывал только две. И я видел у него и очень мягкую, эмпатичную сторону. Эту сторону я старался поддерживать, развивать. Для меня это всегда было вызовом — по‑настоящему помочь этому парню. Мне очень хотелось, чтобы он не поддавался той своей стороне — этой сильной, но вечно обиженной, неуверенной в себе, которой постоянно нужно чье‑то одобрение. Я думал: чувак, ты можешь это отпустить, потому что по сути ты нормальный парень. Зачем тебе продолжать так себя вести? Он говорил: «Потому что кто‑то должен быть плохим парнем». Логику я понимаю, но мы же не творим ничего плохого. Никто не халтурит. Все вкалывают. Если ты продолжаешь это отвергать, как с этим жить? Как себя будет чувствовать Дабин? Как себя будет чувствовать Джун? И из‑за таких моментов мы скатывались в эти сложные размышления: ладно, чет побери, давай просто попробуем понять этого чувака. Давай просто, поддержим его. Бро, давай просто выложимся. Давай выложимся ради этого парня, окей? Но, ты не хочешь, чтобы я стал артистом? И я до сих пор помню: если бы ты сказал мне, что хочешь стать кем угодно — хоть завтра, допустим, внезапно решил стать шеф‑поваром: «Знаешь, я больше не могу быть оператором‑постановщиком (DPR), хочу стать поваром», — мой первый ответ был бы: «Да заебись, чувак. Давай придумаем, как это сделать». Это был бы мой первый ответ, а не: «О боже, что?» Извините, если я слишком завожусь. Но я с этим и жил. Типа, ты делаешь все это ради этих людей. У тебя нет социальной жизни, ты то и дело вырубаешься — каждый день, каждую ночь, время от времени дома. Я не говорю, от чего ты вырубаешься. В глубине души ты думаешь, что никто не получает свою долю, и все вкладываются деньгами. Почему я думал, что никто не получает кусок пирога: потому что, как и в любом предпринимательстве, всем поначалу приходится инвестировать. Будучи теми, кто всем этим руководил, я думал: заработать можно позже, но сейчас нам надо вложить больше, чтобы потом это отбить, вернуть.

но иногда
отвлечения не срабатывают, и мне приходится признать тот факт, что я всё ещё так же болен, как и всегда.

Это на самом деле не так важно. Важно, как выглядит этот парень. А не в духе: «давай сэкономим на этом и, ну, просто этим довольствуемся». Деньги всегда можно найти где‑то и как‑то, но ты никогда, никогда не сможешь переписать определённые переживания в определённые моменты. Такие вещи вечные и безвременные. То есть… нет, они как раз вещи, которые проходят через какое‑то время. Время вообще такое: всё, что прошло, уже не вернётся. Так что для меня было важнее переинвестировать в моменты, которые, как я знал, исторически останутся навсегда, навечно, чем типа: «ладно, получим деньги потом и тогда их потратим». Для меня это просто не имело смысла. Я думал: у всех карманы пустые, никто толком ничего с этого не зарабатывает. Все только и жаловались, как мало они зарабатывают, всем тяжело. Криму в какой‑то момент пришлось продать машину. Я занимал деньги вплоть до финального альбома Даина в DPR, который назывался iiteсool.
Но имейте в виду, я сделал для него два клипа и начал работать «на бегу»: снова сам одалживал оборудование, был оператором‑постановщиком, занимался светом — всем — и за два месяца, пока я, кстати, дебютировал, находил все эти чёртовы локации. И вот это самое смешное, да? Если ты артист, да? Ты — артист, и снимаешь, режиссируешь, монтируешь свой собственный клип. Так как тебе за это платят? Это отдельная история? Если у тебя контракт, по которому все деньги, вложенные в твоё артистическое дело, — это, скажем, твоя задолженность (если только суммы не какие‑то безумные), то ты вкладываешься — и это становится твоим долгом. Пока ты, не начнёшь отбивать это стримами и прочим, ты не найдёшь способ вернуть деньги. Особенно — а как же гонорар за монтаж? За VFX? За цветокор? За режиссуру? Разве это не должно оплачиваться отдельно? В идеальном мире это было бы так охрененно. Почему этот разговор вообще никогда не поднимался? Я, не знаю.

Ну да, я стал артистом — и влез в долги, потому что деньги на мои клипы были мои же, я сам снимал, режиссировал, монтировал — и, разумеется, за это мне не платили, ведь это мои видео. Я был в долгах, и, помню, скажу честно: никогда в жизни я не чувствовал себя таким одиноким, как тогда. Никогда ещё не чувствовал себя настолько одиноким и отрезанным от нашей команды. И это про всех. Люди знают, наши фанаты знают, как мы раньше отмечали наши проекты, как мы праздновали альбом Лайва. Все собирались вместе, как будто это корабль, на который мы все дружно запрыгнули, сосредоточились, вложили страсть. Я понимаю, тогда были другие времена (время ковида), но всё равно — казалось, будто все желали мне удачи и одновременно как будто нет. Я до сих пор помню: это был один из самых депрессивных релизов. Мне было тяжело в плане психического здоровья — я пытался понять, что это за чёртов образ. Эта тема была со мной всю жизнь, и я начал ощущать, скажем так, разрыв между мной и моими ребятами вокруг.
Думаю, это то, что я толком не мог объяснить, но ощущение было, что я делаю всё один. Я помню, говорил нескольким из нас, нескольким из вас: мол, ребят, в каком офисе мы это делаем? Хотелось, чтобы вы были рядом чаще.
А они: мы не знаем, как тебе помочь.
И я такой: я понимаю, но мне же не помощь и советы были нужны — мне нужна была связь и компания. Вот чего я искал. Но, видимо, это странная штука: мы были просто компанией ребят, которые мало чем делились друг с другом. Всё как будто происходило само собой, без слов. У каждого были свои интересы. И я никогда не думал, что это большая проблема, пока сам не стал артистом. И тут я такой: чёрт, надеюсь, я не лезу на территорию Дабина. Я и подумать не мог, что у меня вообще появится такая мысль. И сама эта мысль: блин, а что, если он чувствует себя так? Я же столько всего отдавал ему — а потом перестал. Как бы я сам себя почувствовал? И я такой: чёрт… Так вот почему?

И с тех пор, из‑за всех этих чувств, я подумал: чёрт, получается, я не могу по-настоящему получить то, чего хочу, не вмешиваясь в головы к куче людей. И я начал туда уходить — накручивать себя. Это стало автоматической реакцией. Надеюсь, вы понимаете, какие у меня с Лайвом отношения: для меня всегда было так — я должен этого парня защищать, убедиться, что у него всё хорошо, что он счастлив. В первую очередь — это важнее всего. Лишь бы с ним всё было в порядке. И я такой: да что я, блин, схожу с ума? Если я это сделаю — я это сделаю, но при этом чувствую себя как‑то не так. Потому что в голове у меня был другой возможный мир, который тоже мог бы случиться. Снова: это чисто мои личные мысли. Я не говорю, что он был таким; я говорю о своих мыслях и о том, как у меня тогда формировалось мышление. А потом, естественно, после iiteCool — да, сразу — я нашёл способы снимать клипы на очень минимальные бюджеты, и, к счастью, благодаря этому у Дабина снова пошла прибыль, чему я дико рад.
Собственно, в этом и был смысл моего «брать и бежать»: снять два видео, одно — для Yellow Cab, и ещё одно мне пришлось перемонтировать — всё за собственный счёт и на свои деньги. Я сделал кучу вещей, которые в нужный момент спасали ситуацию. На нас сыпалось такое, что выбраться было невозможно — всё было настолько плохо. Мне пришлось что‑то с этим делать. Заплатили мне за это? Да ни хрена. Да и пофиг, какая разница. Я думал, что все так и живут. Короче, деталей ещё тьма, но не хочу застревать в этом.
И вот тут всё начало становиться реально странным. В какой‑то момент мы выступали на Head In The Clouds — первый концерт в Лос‑Анджелесе. Это как раз мой дебют. Впервые поехал в ЛА на Head In The Clouds. И в тот период, естественно, начались разговоры, ведь я стал артистом: мол, давайте обсудим права на DPR и доли. Сейчас как раз время поднять этот вопрос, потому что мой контракт закончился. Хотелось понять, куда и сколько денег на самом деле распределялось. Потому что в тот период у Лайва были наглядные примеры других артистов, которые зарабатывали вот столько — по сравнению с тем, сколько зарабатывали мы. И это выглядело мутно, потому что, если подумать сейчас и реально посмотреть на артистический контракт, по которому Лайв был подписан, никто ничего не знал. Никто вообще не имел представления. У нас не было никакого ориентира. Поэтому всё, что мы считали «справедливым», или что Скотт считал справедливым, — мы просто такие: ну ладно, видимо, так и есть. Откуда нам было знать? Мы были, блядь, молодые, глупые, тупые и наивные. И за это несут ответственность все. Не только Скотт. Все, верно? Я тоже виноват в том, что был недостаточно осведомлён, но этому и учит жизнь: учиться, расти, получать опыт. Иногда приходится просто проталкиваться сквозь это.
Перематываем: вот тогда начали появляться все эти вопросы.
- Бро, сколько ты реально зарабатываешь?
- Чёрт, не знаю, но мой кореш в этой компании делает вот столько, понимаешь? И у него такие стримы — так в чём подвох?
Я до сих пор помню: это был наш первый разговор со Скоттом. Что происходит со всем этим распределением долей в DPR? Что на самом деле творится? Что реально происходит? Я думал, ты говорил, что это неважно. Я думал, ты говорил, чьё имя в списке акционеров DPR и на ком товарный знак — это не имеет значения, потому что мы так это обставляли. Я раз за разом говорю вам: это не то, чтобы мы никогда об этом не говорили.

Мы обсуждали это снова и снова, но каждый раз всё сводилось к: «Бро, наша система так не работает. Деньги распределяются не так. Всё устроено иначе. У нас уникальная модель». С чем я согласен: я понимаю, что у нас уникальная модель. Но при этом как нам… бро… вот тогда Дабин начал становиться подозрительным насчёт размера долей. И я соглашался, потому что думал: бро, если всё чисто и это действительно неважно, то почему ты так упорно не хочешь показать вот это или сделать то и это? С этого всё и стало нарастать, как можно представить. Стало серьёзно нарастать, и Дабин всё больше и больше начал «врубаться». А я в это время был в разгаре работы над MITO 2. И для меня это всё было: чёрт, ощущение, будто я только начал свой артистический путь. Казалось, я только начал это путешествие: мол, блин, я могу выражать себя, наконец-то открыть свои прошлые травмы. Может, это и есть мой путь к исцелению и необходимый шаг для себя. Чёрт, может, это оно. И в итоге вышел MITO 2. Так что для меня — поймите — моя перспектива была такая: да, чёрт, я не знаю, есть ли тут какие‑то махинации, потому что я отказываюсь верить, что человек, к которому я лично неравнодушен, мог бы стоять во главе всего этого. А для меня, как «номер два», я просто не мог понять: если бы это всплыло, разве это не похерило бы всё? Зачем кому‑то так делать?
Перемотаем: помню, как Дабин пришёл, когда я делал MITO 2, и сказал: «Чувак, тебе нужно это остановить. Прямо сейчас». Типа: «Всё, что ты сделал, принадлежит этому мудаку. А что, если он полностью этим владеет? Что, если он это не вернёт?» А я такой: я об этом никогда не думал — что кто‑то другой владеет какими‑то товарными знаками и может просто свалить с этим. И я понимаю, насколько это важно для любого артиста: если ты вкладываешься и посвящаешь всю жизнь созданию чего‑то, тебе нужны права на это. Сегодня это, очевидно, мастер‑записи — у кого права на мастера. Об этом постоянно слышишь: большие артисты выкупают свои мастера у других, выкупают целые каталоги — это огромная тема. Ты хочешь быть владельцем того, что по праву твоё. И я подумал: это же не должна быть тяжёлая тема для разговора. Если мы только что до этого дошли, значит, самое время нам, как людям, которые только что это поняли, вынести это на свет. И если это просто то, о чём мы все не знали, то и злобы здесь быть не должно — вместо «эй, да пошёл ты к чёрту за это». Но, опять же… я тоже был жертвой всей этой истории, так что я подумал: ладно, знаешь что? Ты прав. Этот чувак явно очень, очень, очень расстроен, его это задевает. И если честно, видеть расстроенным Дабина меня беспокоило больше, чем сама проблема. Знаю, звучит странно, но иначе не объяснить. Не буду врать — я реально так себя чувствовал. Поэтому я тогда решил на время притормозить.

А потом позвонила мама — и с этого момента мама начала во всё это вовлекаться. У мамы очень сильная интуиция. Я ей доверяю. Во всём, что мама предчувствовала, она никогда не ошибалась. Всегда была права. Есть выражение «мама всегда права» — я не шучу, меня это даже пугает, потому что я действительно в это верю. Мамино чутьё — не шутка. Она сказала мне просто продолжать, потому что это то, что я должен сделать для себя. А я не привык к фразе «сделай для себя». Мне это не близко. И как раз потому, что я к этому не привык, даже в тот период мне было трудно делать что‑то ради себя. Я чувствовал, что если начну делать что‑то для себя, это неизбежно будет за счёт кого‑то другого — будь то чьё‑то ментальное здоровье или что‑то ещё. Это токсично, я знаю. Но я подумал: ладно, давайте продолжать, но при этом выслушаем этого парня. И я переехал в Лос‑Анджелес — в ту бурную, суматошную пору, когда у нас был запланирован первый тур Regime. Это было огромным делом, потому что этот тур был первым, где мы с Дабином и Кримом… ну, в общем, мы трое — и Артик, сорри, — должны были быть вместе как единая команда, в туре, на сцене. И ещё важнее, чем просто я и Дабин: быть вместе как юнит и в туре — это то, чего я всегда хотел, что‑то иконичное, как я это всегда представлял; и я знаю, он тоже видел бы это именно так. Но, разумеется, со временем, кажется,Дабин получил доступ к данным о том, сколько он на самом деле зарабатывал к тому моменту; всё это, по сути, проверили, свели и распечатали — можно было увидеть. Помню, он пришёл ко мне и такой: «Представляешь? Вот — бац. Это жесть».

Вот столько я зарабатывал. И, заметьте, я не лезу в чужие деньги. Я не сую нос в то, сколько зарабатываешь ты. Думаю, многие так же. Но я до сих пор помню, как увидел суммы, которые он получал за последние 8, 7 лет — точнее, не 7 лет, а с того момента, как он стал артистом, за какой-то период в 3–4 года, может, 4–5. И я увидел, сколько он сделал. Причём его тоже неправильно учитывали, его тоже обделяли. Но поймите: у меня в голове был некий ориентир, сколько все зарабатывают, и я думал, он этот порог никогда не переходил. Так вот, когда я увидел, сколько он получал — причём даже это было меньше того, что он должен был получать, он должен был получать намного больше, — меня это потрясло до основания. И я такой: бро, если ты делаешь столько, и для тебя это до сих пор была огромная проблема, то насколько же жёстко имели меня? Насколько сильно меня нагибали? Типа, охренеть, ты зарабатывал… понимаешь, я просто не мог это осознать: вау. Это заставило меня реально задуматься — сколько же на самом деле я за всё это получал. И меня накрыло: чёрт… Я никогда не видел, чтобы за один срок/период делались такие деньги. За один срок. Я не буду раскрывать, сколько мы сделали. Просто знайте: я дошёл до того, что сказал Джону — это было во время iitcool : «Может, мне стоит устроиться подрабатывать в круглосуточный магазин». Реально подумывал взять подработку в кафе или, чёрт возьми… В общем, это даёт вам представление о том, на какие копейки я, блин, пытался протянуть. И, увидев всё это, у меня в голове стали открываться двери, в которые я не думал, что когда-нибудь зайду. Моя идея о том, что DPR — моё спасение, начала понемногу давать трещины.

И вы увидите: моя идея и моя идентичность были построены на вере в команду и в людей, которых я люблю. Даже то, что я раскрыл всем нужным людям свои особенности/диагноз — для меня было огромным шагом. Мне было очень трудно об этом говорить. Скотт был одним из немногих, если не первым, кому я вообще открылся — наверное, поэтому я злюсь и расстроен сильнее, чем мог бы быть, потому что я доверил ему всё это. В общем, я подумал: блин, как мы вообще поедем в тур? И учтите, в тот момент я реально умирал. Я сходил с ума каждый грёбаный день из‑за всей этой драмы — и из‑за того, что это могло означать. Если это правда, если всё это сбудется, если случится худший сценарий из всех, что я мог представить для нас, для меня это, скорее всего, будет конец.

Типа, это, наверное, меня доконает. Я не переживу ещё одну жалобу по авторским правам. Не могу. Я просто не могу. Я отказываюсь верить, что это станет моей гибелью, моим крахом. И я, блин, тоже поехал крышей, потому что... Знаете, все остальные тоже сходили с ума, и когда всё это стало вырисовываться, мы такие: о боже, бро, я не знал, что это упускается. Смотрите, как оно было: когда мы зарабатываем какую-то сумму, около 30% уходит инвесторам, а примерно 70% — в DPR. Эти 70% поступали из разных источников — концерты, чёртовы роялти и мастер-права и всё такое — всё это приходило, но распределял это один человек. Да, вы правильно догадались. И на основании чего он распределял? Просто исходя из того, как ему самому казалось, что должно распределяться: играл в Бога — решал, сколько он, по его мнению, заслуживает, и сколько кто-то заслуживает в этот период. И тут появляется секретарь, которого я сам привёл. Парень, о котором я просил с самого моего приезда в Корею. Не буду называть его, но это мой первый друг, один из первых друзей в Корее.
Когда я только приехал в Корею, мне было 21, он был одним из моих первых корешей. Я дал ему работу, когда он вернулся из армии. Он вообще не знал, как всё это делать, но я доверял ему, потому что, казалось, я его раскусил. Но оказалось, что этот чувак, который разбирал чеки и созванивался со всеми этими людьми по финансовой части — ну, «секретарь» тут подходящее слово, — втихаря за год заработал больше, чем я за последние пять. То есть мои заработки за пять лет в DPR были меньше, чем то, что он получил за один год. Простите. Так что, естественно, я спрошу — почему. А он такой: тебе просто нужен был свой человек. И все эти случаи, когда мне приходилось занимать деньги... Помню, пока я монтировал, мне приходилось, работать на износ. Шесть дней из семи я просто не мог спать. Я знал, это надо доделать, потому что если я не закончу — я не хотел бросать фанатов. Не хотел производить у наших фанатов впечатление, будто что-то назревает. Так что я просто продолжал, зажмурившись, идти вперёд. И тут Скотт всё время названивал мне на фоне, а я такой: да, что за хрень? И вдруг он говорит: Дабин уходит. А я: какого чёрта? Мы же не об этом говорили в прошлый раз. Он: нет-нет-нет, Дабин уходит. У меня в голове: да не, не может быть, что он это сказал и реально в это верит. Потому что тогда вообще не было ясности: я не понимал, что происходит, вообще, блядь, что творится. Я знал только суть и думал: да, надо докопаться до истины. Но впереди был тур, и я, блядь, как раз занимался его подготовкой. Я уже снял видео, уже всё сделал, и такой: окей, уверен, этот чувак блефует. Наверняка Дабин блефует перед Скоттом, потому что в то время их отношения были далеко не конфетно-букетные. Он, должно быть, врёт ему, иначе сказал бы мне. Он бы сначала мне сказал, что уходит. И вот тогда, по-видимому, он сначала сказал Джеффу. Он первым сказал Джеффу. И, думаю, тогда Джефф впервые такой: какого чёрта вообще происходит?

И причина, по которой я хочу дать вам контекст про этого парня, — из‑за моментов вроде этого: если бы он был хоть как‑то причастен ко всему этому, всё уже давно всплыло бы наружу. Моя мама уже находила лучших ребят — мы через такое уже проходили — но не в этом дело. Суть в том, что miito выходил, а мне нужно было закончить монтаж. Скотт валялся на полу, пока у него были панические атаки; я пытался со всем этим справиться. И я каким‑то образом закончил — доделал монтаж miito за два‑три часа до релиза, залил и отправил его в мир. В тот момент мой настрой не имел никакого значения. Вообще ничего не имело значения. Мне было всё равно, потому что остальным, по сути, тоже было всё равно.
Да, когда видео вышло, я даже не знал, что оно вышло. Почему? Потому что в этот момент мне нужно было лететь в Шарлотту, и первая мысль была: блин, надеюсь, Дабин не всерьёз собирается уходить, потому что я хочу поговорить с ним до того, как он окончательно примет это решение. Я хочу действительно обсудить всё это, прежде чем всё покатится к чертям, потому что, по крайней мере, так, как мне кажется, мы и должны поступить. Так что мой релиз выходит — мне плевать. Мне вообще плевать. И мы просто летим в Шарлотту. И я до сих пор помню: первое, что я сделал… Потому что Шарлотта — это место, где мы месяц готовились перед тем, как отправиться в тур. И я просто думал: о боже, не может такого быть. Не может быть, что это происходит, и мы не делаем то, что для него лучше. Я не говорю, что он не думает о моём интересе — думает. Но иногда из‑за этой безусловной границы нам обоим тяжело переступить некоторые вещи; мне кажется, он хочет разобраться с этим сам.
Но почему я всё это говорю? Потому что я никогда не нахожу подходящего момента, чтобы по‑настоящему поговорить о том, что я обо всём этом чувствую. Вообще никогда. Это меня ломает, потому что если я вижу, что этот чувак страдает, я такой: блин, у меня нет времени страдать. Этот чувак уже горит. И я до сих пор помню, как спросил: чувак, что нужно, чтобы ты… И, честно говоря, я был на седьмом небе от счастья, что он наконец нашёл свою грань — уверенность делать что‑то своё. Это была его мечта — делать что‑то своё. Я не знал, что это случится именно тогда. Я думал, мы делаем это вместе. Я думал, это наше дело. Я думал, в этом и была вся суть. Если Скотт выходит из картины, у нас ключи от нашего королевства. Почему мы тогда не можем просто разобраться с этим вместе с Джеффом? Это настолько сложная проблема? Я не понимаю, что мешает, кроме Скотта. Так что моё — не уходи. Просто останься. Потому что у меня начинает раскалываться голова. И мне просто нужен кто‑то рядом. Мне просто нужны, блядь, люди. И когда я услышал, что он уже фактически настроен уйти… Поверьте, если это твоя первая травма, если ты начинаешь свой «злодейский арк», как говорят, ничто тебя не остановит. Просто ничто.

Дабин из всех людей, — ответственный чувак. Но когда ты так навязчиво лезешь ему в голову, как это делал Скотт, когда ты сломал его всей этой паранойей насчёт денег? Вот это и сработало. Ты реально взял моего парня в оборот. И, честно, это одна из тех вещей, за которые я, наверное, никогда себе не прощу: что у меня не хватило знаний и насмотренности, чтобы увидеть эту тонкость, распознать её и позволить этому залезть ему в голову и расколоть его скорлупу. Все эти страхи… И имей в виду, у него было тяжёлое детство. У этого парня правда была тяжёлая жизнь: семья, мама, у отца был рак. Он прошёл через ебаные окопы, чтобы быть там, где он есть. И, поверьте, он выкладывался по полной — и если начать с этим играться, это любого сломает. Так что, с одной стороны, я виню его за то, какой он есть, но в то же время понимал: пробиться к нему через этот гнев и через это влияние было невозможно. Я не знал… Единственное, чего я не знал, — насколько моя собственная жизнь была разбита на куски. Я просто не понимал, насколько мой мир рушился после этого. Я убеждал, пытался убедить Дабина остаться. Я говорил: слушай, чувак, ты можешь делать своё, но давай сначала держаться вместе, а потом найдём способ, как тебе делать своё. Но я знал и поверьте, я это понимаю, я это чувствую. Если ты там, и тебя этим всего переполняет, и этот человек довёл тебя до экзистенциального края света, ты будешь пытаться разорвать с этим любыми способами. Поверьте. Можете у меня спросить. Так что я знал, что хочу быть рядом с ним, но одновременно, когда я посмотрел под ноги, понял, что разваливаюсь. DPR должен был стать моим спасением.
Люди, про которых я думал, что они будут рядом, теперь словно призраки того, что я считал реальностью. Я застревал у себя в голове, и это меня выматывало, пока я пытался держаться на плаву. Имейте в виду, у нас был тур — мы выступали в 46 городах — вот в таком состоянии, с нарастающей интенсивностью. Так мы и начали тур. Мне до сих пор чертовски стыдно перед пацанами. Я такой: «Бро, что нужно, чтобы ты вернулся?»
— «Пока у тебя есть права, ключи, всё оформлено на бумаге — я вернусь».
Я: «Окей, бро, тогда давай так и сделаем. Давай придумаем, как снова собраться вместе. Но что всё это влечёт за собой?»
А в то время, по сути, никого реально не назначили заниматься этим — всем этим занимался один Скотт. Понятно, он туда влез и всё этим всё запорол. Но именно это и стало катализатором того, почему всё посыпалось — для меня лично, для Лайва и для всех в команде. И это не просто «ты с ума сошёл» — страдали не только я и Лайв.

Джунен, этот чувак буквально для всех из кожи вон лезет, при этом живя на те копейки, что зарабатывает. И я до сих пор помню момент, когда он наконец смог позволить себе просто накормить друзей — мне кажется, это был первый раз, когда я видел, как у него наворачиваются слёзы. Такие вещи разбивают мне сердце, но ещё и включают во мне сторону, которая подпитывает эту чёртову ярость — ту сторону, которую я никогда не хотел поднимать снова, но она подкрадывалась. С тех пор как C‑Clown начал закрываться, двери, ключи и цепи начали сами отщёлкиваться и ломаться. И я больше не мог поставить кого‑то у этой двери, чтобы не дать ей открыться. Никогда. Так что… И тур случился. Не знаю как. Помню, я встретил там день рождения на репетициях. Это был самый депрессивный день рождения в моей жизни. Мы все были разобщены — каждый ушёл в свои мысли. А моя первая мысль была: блин, как мне это разрулить? Как заставить всё работать? Как хоть немного остудить его пламя? Что я вообще могу сделать, чтобы помочь? Как это делать? Я никогда в такой западне не был.
Потом мы начали шоу, и условие было такое: Скотт не будет путешествовать с нами, ему нельзя. Типа, мы это сделаем, но не подпускайте его к парням. И так и было. Но даже то, как делились деньги с тура, — это тоже решал Скотт. Вам нужно понять: весь отпечаток и расклад в бизнесе — кто сколько получает, как это распределяется — всё делал Скотт. У нас не было равных долей. Подозревали ли мы, что творится какая‑то херня? Нет. С какого перепугу кому‑то такое делать? Тур состоялся, и можете представить — это был кошмар разом. Мы ввалили кучу денег в продакшн, который вообще не мы проектировали. Скотт задавал весь расклад по организации тура. Даже на стадии воплощения всё было в его бюджете. Сколько он потратил — не знаю, до хрена денег. Но всё это — продакшн, вся вот эта история. А у меня была только одна мысль: чёрт, я наконец увижу фанатов. Наконец выступлю перед нашей аудиторией. Это должно было меня радовать. Возможность увидеть фанатов, до которых я наконец дотянулся, была для меня безумно важной. Но по факту я даже это не мог осознать. И вот мы отыграли одно шоу, потом другое — начали в Штатах. И с каждым концертом, помню, что после того как я делал своё, казалось, будто я вообще не артист. Я такой: блядь, пойду наверх, проверю Дабина, помогу ему. Потому что я волнуюсь. Это была первая мысль. Как только я заканчивал выступление, я думал: чёрт, этот парень в порядке? С ним всё нормально?