Имейте в виду: одна из больших причин, почему мы толком не обсуждали, скажем так, владение DPR, заключалась в том, что все знали — у меня должна быть большая доля собственности в DPR. Но в тот период я хотел быть осторожным, потому что я всё ещё был под другим контрактом, который мог бы заставить меня, возможно, всё здесь испортить. Так что я хотел дождаться, пока мои восемь лет того рабского контракта закончатся, чтобы только тогда начать разговоры о том, чтобы стать совладельцем DPR. Меня это устраивало. Честно говоря, мне на это даже, всё равно. Но, чёрт возьми, ладно, так вот… в тот период — почему я это говорю — как только моя компания увидела… не DPR, а моя бывшая айдол‑компания — как только они решили, что я зарабатываю деньги, ну, с их точки зрения DPR шёл вверх, они заключили со мной сделку. Они заключили сделку: мол, "дай мне долю и процент от того, сколько ты зарабатываешь с DPR. В обмен я, вероятно, найду способ сократить срок твоего контракта." Он торговался со мной — какая наглость. Простите, это мой ежедневный, ад. И именно поэтому: я знал, что они следят за мной. Поэтому я не хотел давать ни малейшей лазейки для возможности, которая могла бы всё запороть и стать риском для нашего будущего состояния. Вот почему изначально нам было ок иметь Скотта как номинальное лицо. Мы не вкладывали в это никакого другого смысла. И мы все были согласны. Мы все так это понимали. Не знаю, был ли это его грёбаный способ нас надурить, но, чёрт возьми, мы все в это верили. Это было просто имя на бумаге. Вы должны понять: почему я говорю, что контекст так важен — потому что наша структура, структура DPR, не похожа ни на что, что я когда-либо видел. Для этого даже нельзя составить какой-то чертёж или план. Потому что, если честно, тот, кого тут реально по полной… имеют — это я. Эта система, для таких, как я, я знаю, она уже подстроена против меня. Я уже знаю, что она против таких, как я. Для кого-то я — золотая жила: я могу делать вот это, это, это и это, но за вот это, это, это и это мне не платят.

Короче, мне просто нужно было это прояснить, потому что, опять же, к чему я веду: если Дабин в какой-то момент прекращает — просто прекращает, я больше не могу делать музыку — денежный поток останавливается. И речь не только о деньгах с работ: нас тогда было около 15 человек в студии, как и сейчас. Вот тогда я решил делать Instagram TV (IGTV/Рилсы). Уверен, мои олдовые фанаты знают, о чём я. Мне пришлось найти другой способ делать видео, чтобы, когда наши артисты попадали в творческий блок или «ямку», как говорят, мы могли искать способы поддерживать хоть какой-то денежный поток. Этот стресс постоянно сидел у меня в голове. Потому что, опять же, я могу делать видео только как разовые заказы, верно? Я мог лишь предполагать, что никто не зарабатывает, потому что, блядь, если мне платят столько, я представляю, сколько получают остальные. Просто ни черта. В тот период Скотт жил с мамой и папой. Остальные, как я понимаю, снимали жильё. Так что, чтобы мы могли платить аренду, при этом стараться, держать нужное нам качество и вкладывать в это свои, деньги — это была наша ежедневная рутина. Я делал это в C-Clown. Насколько сильнее это может меня сейчас задеть?
Если уж на то пошло, это исцеляло меня день за днём, потому что я наконец мог делать то, что хотел, с людьми, которых я люблю и в которых верю. Это было для меня всем. Поэтому я закрывал глаза. И, имейте в виду, я не тот, кто сильно вникает в финансы и в деньги. Я просто ненавижу делать из этого тему. Я понимаю их важность, потому что это важно для других людей, и они так это ценят. А раз они так это ценят и они часть вашей команды, ты тоже должен уделять этому внимание. Я это понимаю. Понимаю. Однако для меня деньги — это просто то, что нужно, чтобы тут же вложить обратно и делать вещи покрупнее. Я так это вижу. И даже по сей день: когда я начал делать эти Instagram TV, так мы получили много реклам. Так мы их и брали. Многие спортивные бренды связывались с нами и говорили: «Хотим работать с вами над такими видео. Нам нужно такое видео». И так мы начинали снимать рекламу. А это тоже был источник денег и брендинга, который мы могли получить в виде инвестиций. Чёрт возьми. Это была не сплошная радость и бабочки. В тот период я переживал свой самый маниакальный период.

Мне приходилось справляться с моим биполярным расстройством, депрессией и этими переключениями после того, что со мной сделал C Clown, и я всё ещё не мог это переработать в те периоды. Поэтому я посвятил себя и всё, что у меня было, работе, потому что для меня это был способ выжить. Если бы я хоть немного заглянул под ковёр, под который я всё это дерьмо подмёл, я знал, что это меня разъест. И я дал обещание: я никогда не вернусь. Я никогда не стану тем человеком, каким был, когда это со мной произошло. Я торжественно пообещал себе, братьям и семье: просто, продолжай, просто продолжай, у тебя всё получится. Так что были периоды, когда мы терпели финансовые потери; например, Is Anybody Out There для альбома Дабина — это то, на чём мы словили огромный финансовый удар. Я думал: чувак, если мы продолжим делать продакшн вот так, продолжать такие штуки, то это ещё можно переварить. Но когда мы получили удар после долгого периода, это было очень тяжело для Дабина, очень тяжело для Скотта, очень тяжело для меня, и очень тяжело для Джеффа. Я там был. Я всё это видел. Это был первый раз, когда я по‑настоящему увидел Джеффа — и, честно, первый раз, когда я начал немного лучше его узнавать. Потому что я думал: что там происходит с деньгами за кулисами? Этот чувак… Я был очень настроен и чувствителен к тому, чтобы не разочаровать людей, которые в нас верили. Но в тот момент я знал: этот парень теряет так много денег из‑за того, сколько мы тратили. Поэтому ему пришлось идти и убеждать больших шишек снова инвестировать в нас, даже когда у нас была такая большая финансовая дыра. И часть этого я всегда сваливал на себя — из‑за тех сумм, которые я видел и которые, как мне кажется, потратил на некоторые видео. Так что я просто… я никогда больше не хотел ставить Дабина в такую ситуацию. Я тогда пообещал себе: я никогда, никогда не хочу снова загонять Дабина — или вообще кого‑либо — в такую ситуацию.

Так вот: в финансовом плане я ничего с этого не заработал. Но что есть, то есть. Альбом офигенный, но всё равно он ударил по нам. И теперь я просто переживаю: как поднять этому парню настроение? Как вернуть ему боевой дух? И ещё — как создать ещё один канал, чтобы если что-то не выстрелит, мы могли заняться вот этим?
Имейте в виду: параллельно всему этому я узнал, что мой контракт закончился давным-давно, а СЕО той компании просто скрывали это от меня. Я услышал это от одного участника и такой: почему ты мне не сказал? Ну, очевидно, его пригрозили, чтобы он мне не говорил. Их контракт был расторгнут с тех пор, как мой СЕО перешёл в другую компанию, оставив старую, но они держали такую идеальную «картинку», и та угроза продолжала висеть. Когда ты получаешь такое каждый день, постоянно, 24/7, ты не представляешь, в какое состояние попадаешь — травматическая реакция, ПТСР; ты просто идёшь на автопилоте, у тебя нет пространства для критического мышления или чего бы то ни было. Для тебя просто нет места. Только выживание, выживание. И когда я это услышал, я подумал, что всё начинает становиться на свои места.
И первой мыслью было не: «О да, давайте обсудим пересмотр долей и всего прочего в DPR». Нет. Мы с Дабином всегда говорили: эй, разве наша работа как создателей — не создавать? Да. Мы должны проявлять интерес к деньгам? Верно. Но если у нас есть братья, и мы доверяем им всё, что делаем, разве не их работа — как менеджеров, бизнес- и финансовых ребят — первыми успокаивать нас и объяснять: «деньги тратятся вот так, вот так, вот так, вот так»? Понимаете, о чём я? Особенно зная нас и зная его по характеру — разве не ожидал бы ты этого тоже? Но теперь я всегда говорю: ожидать того, что ожидать не стоит. И всё.

И вот почему: мой следующий вывод был — ладно, может, пора начинать мою артистическую карьеру. Мы с Дабином постоянно это обсуждали: мол, чёрт, разве не было бы офигенно, если бы мы сделали это вместе? Разве не было бы так чёртовски круто, если бы наши вселенные потом пересеклись, и весь этот сюжет — что мы артисты вместе — был нам продан? Мне правда это «продали». Я столько раз говорил в интервью: я колебался насчёт того, чтобы стать артистом. Потому что для меня стать артистом — значит как будто ещё сильнее наделить властью мои уже имеющиеся психические расстройства.

Это соотношение риска и награды было чем-то таким, что я просто не мог представить, что со мной произойдет. Но для меня это было… я чувствовал, что пришло время. Я чувствовал, что пришло время по‑настоящему, по‑серьезному начать тот путь — становления артистом. И я думал, что все рады за меня, потому что мы в одной лодке. Я просто думал: бро, почему бы тебе не радоваться за меня? И первый ответ, который я получил от Скотта, был: «Нет, ты не можешь. А кто еще будет делать видео и все остальное?» А я: «Ты не думаешь, что я могу с этим справиться? Если я уже был частью этого, частью того, сделал это, сделал то, сделал это — ты не думаешь, что я могу заняться еще одним направлением, при этом сохраняя все? Ты что, думаешь, я об этом никогда не задумывался?» Но помимо этого, какого, хрена ты… почему ты говоришь «нет»? И я до сих пор это помню. Он говорит: «Нет», потому что думает, что не сможет меня контролировать; он считает, что если бы это хоть в какой‑то форме сработало, в будущем мной было бы слишком трудно управлять. Иначе… ну зачем вообще ты хочешь меня контролировать? И, понятно, именно в эти моменты начали всплывать все эти красные флажки.
Поймите, еще до всего этого я видел у Скотта много разных сторон, тогда как команде Скотт показывал только две. И я видел у него и очень мягкую, эмпатичную сторону. Эту сторону я старался поддерживать, развивать. Для меня это всегда было вызовом — по‑настоящему помочь этому парню. Мне очень хотелось, чтобы он не поддавался той своей стороне — этой сильной, но вечно обиженной, неуверенной в себе, которой постоянно нужно чье‑то одобрение. Я думал: чувак, ты можешь это отпустить, потому что по сути ты нормальный парень. Зачем тебе продолжать так себя вести? Он говорил: «Потому что кто‑то должен быть плохим парнем». Логику я понимаю, но мы же не творим ничего плохого. Никто не халтурит. Все вкалывают. Если ты продолжаешь это отвергать, как с этим жить? Как себя будет чувствовать Дабин? Как себя будет чувствовать Джун? И из‑за таких моментов мы скатывались в эти сложные размышления: ладно, чет побери, давай просто попробуем понять этого чувака. Давай просто, поддержим его. Бро, давай просто выложимся. Давай выложимся ради этого парня, окей? Но, ты не хочешь, чтобы я стал артистом? И я до сих пор помню: если бы ты сказал мне, что хочешь стать кем угодно — хоть завтра, допустим, внезапно решил стать шеф‑поваром: «Знаешь, я больше не могу быть оператором‑постановщиком (DPR), хочу стать поваром», — мой первый ответ был бы: «Да заебись, чувак. Давай придумаем, как это сделать». Это был бы мой первый ответ, а не: «О боже, что?» Извините, если я слишком завожусь. Но я с этим и жил. Типа, ты делаешь все это ради этих людей. У тебя нет социальной жизни, ты то и дело вырубаешься — каждый день, каждую ночь, время от времени дома. Я не говорю, от чего ты вырубаешься. В глубине души ты думаешь, что никто не получает свою долю, и все вкладываются деньгами. Почему я думал, что никто не получает кусок пирога: потому что, как и в любом предпринимательстве, всем поначалу приходится инвестировать. Будучи теми, кто всем этим руководил, я думал: заработать можно позже, но сейчас нам надо вложить больше, чтобы потом это отбить, вернуть.

но иногда
отвлечения не срабатывают, и мне приходится признать тот факт, что я всё ещё так же болен, как и всегда.

Это на самом деле не так важно. Важно, как выглядит этот парень. А не в духе: «давай сэкономим на этом и, ну, просто этим довольствуемся». Деньги всегда можно найти где‑то и как‑то, но ты никогда, никогда не сможешь переписать определённые переживания в определённые моменты. Такие вещи вечные и безвременные. То есть… нет, они как раз вещи, которые проходят через какое‑то время. Время вообще такое: всё, что прошло, уже не вернётся. Так что для меня было важнее переинвестировать в моменты, которые, как я знал, исторически останутся навсегда, навечно, чем типа: «ладно, получим деньги потом и тогда их потратим». Для меня это просто не имело смысла. Я думал: у всех карманы пустые, никто толком ничего с этого не зарабатывает. Все только и жаловались, как мало они зарабатывают, всем тяжело. Криму в какой‑то момент пришлось продать машину. Я занимал деньги вплоть до финального альбома Даина в DPR, который назывался iiteсool.
Но имейте в виду, я сделал для него два клипа и начал работать «на бегу»: снова сам одалживал оборудование, был оператором‑постановщиком, занимался светом — всем — и за два месяца, пока я, кстати, дебютировал, находил все эти чёртовы локации. И вот это самое смешное, да? Если ты артист, да? Ты — артист, и снимаешь, режиссируешь, монтируешь свой собственный клип. Так как тебе за это платят? Это отдельная история? Если у тебя контракт, по которому все деньги, вложенные в твоё артистическое дело, — это, скажем, твоя задолженность (если только суммы не какие‑то безумные), то ты вкладываешься — и это становится твоим долгом. Пока ты, не начнёшь отбивать это стримами и прочим, ты не найдёшь способ вернуть деньги. Особенно — а как же гонорар за монтаж? За VFX? За цветокор? За режиссуру? Разве это не должно оплачиваться отдельно? В идеальном мире это было бы так охрененно. Почему этот разговор вообще никогда не поднимался? Я, не знаю.

Ну да, я стал артистом — и влез в долги, потому что деньги на мои клипы были мои же, я сам снимал, режиссировал, монтировал — и, разумеется, за это мне не платили, ведь это мои видео. Я был в долгах, и, помню, скажу честно: никогда в жизни я не чувствовал себя таким одиноким, как тогда. Никогда ещё не чувствовал себя настолько одиноким и отрезанным от нашей команды. И это про всех. Люди знают, наши фанаты знают, как мы раньше отмечали наши проекты, как мы праздновали альбом Лайва. Все собирались вместе, как будто это корабль, на который мы все дружно запрыгнули, сосредоточились, вложили страсть. Я понимаю, тогда были другие времена (время ковида), но всё равно — казалось, будто все желали мне удачи и одновременно как будто нет. Я до сих пор помню: это был один из самых депрессивных релизов. Мне было тяжело в плане психического здоровья — я пытался понять, что это за чёртов образ. Эта тема была со мной всю жизнь, и я начал ощущать, скажем так, разрыв между мной и моими ребятами вокруг.
Думаю, это то, что я толком не мог объяснить, но ощущение было, что я делаю всё один. Я помню, говорил нескольким из нас, нескольким из вас: мол, ребят, в каком офисе мы это делаем? Хотелось, чтобы вы были рядом чаще.
А они: мы не знаем, как тебе помочь.
И я такой: я понимаю, но мне же не помощь и советы были нужны — мне нужна была связь и компания. Вот чего я искал. Но, видимо, это странная штука: мы были просто компанией ребят, которые мало чем делились друг с другом. Всё как будто происходило само собой, без слов. У каждого были свои интересы. И я никогда не думал, что это большая проблема, пока сам не стал артистом. И тут я такой: чёрт, надеюсь, я не лезу на территорию Дабина. Я и подумать не мог, что у меня вообще появится такая мысль. И сама эта мысль: блин, а что, если он чувствует себя так? Я же столько всего отдавал ему — а потом перестал. Как бы я сам себя почувствовал? И я такой: чёрт… Так вот почему?

И с тех пор, из‑за всех этих чувств, я подумал: чёрт, получается, я не могу по-настоящему получить то, чего хочу, не вмешиваясь в головы к куче людей. И я начал туда уходить — накручивать себя. Это стало автоматической реакцией. Надеюсь, вы понимаете, какие у меня с Лайвом отношения: для меня всегда было так — я должен этого парня защищать, убедиться, что у него всё хорошо, что он счастлив. В первую очередь — это важнее всего. Лишь бы с ним всё было в порядке. И я такой: да что я, блин, схожу с ума? Если я это сделаю — я это сделаю, но при этом чувствую себя как‑то не так. Потому что в голове у меня был другой возможный мир, который тоже мог бы случиться. Снова: это чисто мои личные мысли. Я не говорю, что он был таким; я говорю о своих мыслях и о том, как у меня тогда формировалось мышление. А потом, естественно, после iiteCool — да, сразу — я нашёл способы снимать клипы на очень минимальные бюджеты, и, к счастью, благодаря этому у Дабина снова пошла прибыль, чему я дико рад.
Собственно, в этом и был смысл моего «брать и бежать»: снять два видео, одно — для Yellow Cab, и ещё одно мне пришлось перемонтировать — всё за собственный счёт и на свои деньги. Я сделал кучу вещей, которые в нужный момент спасали ситуацию. На нас сыпалось такое, что выбраться было невозможно — всё было настолько плохо. Мне пришлось что‑то с этим делать. Заплатили мне за это? Да ни хрена. Да и пофиг, какая разница. Я думал, что все так и живут. Короче, деталей ещё тьма, но не хочу застревать в этом.
И вот тут всё начало становиться реально странным. В какой‑то момент мы выступали на Head In The Clouds — первый концерт в Лос‑Анджелесе. Это как раз мой дебют. Впервые поехал в ЛА на Head In The Clouds. И в тот период, естественно, начались разговоры, ведь я стал артистом: мол, давайте обсудим права на DPR и доли. Сейчас как раз время поднять этот вопрос, потому что мой контракт закончился. Хотелось понять, куда и сколько денег на самом деле распределялось. Потому что в тот период у Лайва были наглядные примеры других артистов, которые зарабатывали вот столько — по сравнению с тем, сколько зарабатывали мы. И это выглядело мутно, потому что, если подумать сейчас и реально посмотреть на артистический контракт, по которому Лайв был подписан, никто ничего не знал. Никто вообще не имел представления. У нас не было никакого ориентира. Поэтому всё, что мы считали «справедливым», или что Скотт считал справедливым, — мы просто такие: ну ладно, видимо, так и есть. Откуда нам было знать? Мы были, блядь, молодые, глупые, тупые и наивные. И за это несут ответственность все. Не только Скотт. Все, верно? Я тоже виноват в том, что был недостаточно осведомлён, но этому и учит жизнь: учиться, расти, получать опыт. Иногда приходится просто проталкиваться сквозь это.
Перематываем: вот тогда начали появляться все эти вопросы.
- Бро, сколько ты реально зарабатываешь?
- Чёрт, не знаю, но мой кореш в этой компании делает вот столько, понимаешь? И у него такие стримы — так в чём подвох?
Я до сих пор помню: это был наш первый разговор со Скоттом. Что происходит со всем этим распределением долей в DPR? Что на самом деле творится? Что реально происходит? Я думал, ты говорил, что это неважно. Я думал, ты говорил, чьё имя в списке акционеров DPR и на ком товарный знак — это не имеет значения, потому что мы так это обставляли. Я раз за разом говорю вам: это не то, чтобы мы никогда об этом не говорили.

Мы обсуждали это снова и снова, но каждый раз всё сводилось к: «Бро, наша система так не работает. Деньги распределяются не так. Всё устроено иначе. У нас уникальная модель». С чем я согласен: я понимаю, что у нас уникальная модель. Но при этом как нам… бро… вот тогда Дабин начал становиться подозрительным насчёт размера долей. И я соглашался, потому что думал: бро, если всё чисто и это действительно неважно, то почему ты так упорно не хочешь показать вот это или сделать то и это? С этого всё и стало нарастать, как можно представить. Стало серьёзно нарастать, и Дабин всё больше и больше начал «врубаться». А я в это время был в разгаре работы над MITO 2. И для меня это всё было: чёрт, ощущение, будто я только начал свой артистический путь. Казалось, я только начал это путешествие: мол, блин, я могу выражать себя, наконец-то открыть свои прошлые травмы. Может, это и есть мой путь к исцелению и необходимый шаг для себя. Чёрт, может, это оно. И в итоге вышел MITO 2. Так что для меня — поймите — моя перспектива была такая: да, чёрт, я не знаю, есть ли тут какие‑то махинации, потому что я отказываюсь верить, что человек, к которому я лично неравнодушен, мог бы стоять во главе всего этого. А для меня, как «номер два», я просто не мог понять: если бы это всплыло, разве это не похерило бы всё? Зачем кому‑то так делать?
Перемотаем: помню, как Дабин пришёл, когда я делал MITO 2, и сказал: «Чувак, тебе нужно это остановить. Прямо сейчас». Типа: «Всё, что ты сделал, принадлежит этому мудаку. А что, если он полностью этим владеет? Что, если он это не вернёт?» А я такой: я об этом никогда не думал — что кто‑то другой владеет какими‑то товарными знаками и может просто свалить с этим. И я понимаю, насколько это важно для любого артиста: если ты вкладываешься и посвящаешь всю жизнь созданию чего‑то, тебе нужны права на это. Сегодня это, очевидно, мастер‑записи — у кого права на мастера. Об этом постоянно слышишь: большие артисты выкупают свои мастера у других, выкупают целые каталоги — это огромная тема. Ты хочешь быть владельцем того, что по праву твоё. И я подумал: это же не должна быть тяжёлая тема для разговора. Если мы только что до этого дошли, значит, самое время нам, как людям, которые только что это поняли, вынести это на свет. И если это просто то, о чём мы все не знали, то и злобы здесь быть не должно — вместо «эй, да пошёл ты к чёрту за это». Но, опять же… я тоже был жертвой всей этой истории, так что я подумал: ладно, знаешь что? Ты прав. Этот чувак явно очень, очень, очень расстроен, его это задевает. И если честно, видеть расстроенным Дабина меня беспокоило больше, чем сама проблема. Знаю, звучит странно, но иначе не объяснить. Не буду врать — я реально так себя чувствовал. Поэтому я тогда решил на время притормозить.

А потом позвонила мама — и с этого момента мама начала во всё это вовлекаться. У мамы очень сильная интуиция. Я ей доверяю. Во всём, что мама предчувствовала, она никогда не ошибалась. Всегда была права. Есть выражение «мама всегда права» — я не шучу, меня это даже пугает, потому что я действительно в это верю. Мамино чутьё — не шутка. Она сказала мне просто продолжать, потому что это то, что я должен сделать для себя. А я не привык к фразе «сделай для себя». Мне это не близко. И как раз потому, что я к этому не привык, даже в тот период мне было трудно делать что‑то ради себя. Я чувствовал, что если начну делать что‑то для себя, это неизбежно будет за счёт кого‑то другого — будь то чьё‑то ментальное здоровье или что‑то ещё. Это токсично, я знаю. Но я подумал: ладно, давайте продолжать, но при этом выслушаем этого парня. И я переехал в Лос‑Анджелес — в ту бурную, суматошную пору, когда у нас был запланирован первый тур Regime. Это было огромным делом, потому что этот тур был первым, где мы с Дабином и Кримом… ну, в общем, мы трое — и Артик, сорри, — должны были быть вместе как единая команда, в туре, на сцене. И ещё важнее, чем просто я и Дабин: быть вместе как юнит и в туре — это то, чего я всегда хотел, что‑то иконичное, как я это всегда представлял; и я знаю, он тоже видел бы это именно так. Но, разумеется, со временем, кажется,Дабин получил доступ к данным о том, сколько он на самом деле зарабатывал к тому моменту; всё это, по сути, проверили, свели и распечатали — можно было увидеть. Помню, он пришёл ко мне и такой: «Представляешь? Вот — бац. Это жесть».

Вот столько я зарабатывал. И, заметьте, я не лезу в чужие деньги. Я не сую нос в то, сколько зарабатываешь ты. Думаю, многие так же. Но я до сих пор помню, как увидел суммы, которые он получал за последние 8, 7 лет — точнее, не 7 лет, а с того момента, как он стал артистом, за какой-то период в 3–4 года, может, 4–5. И я увидел, сколько он сделал. Причём его тоже неправильно учитывали, его тоже обделяли. Но поймите: у меня в голове был некий ориентир, сколько все зарабатывают, и я думал, он этот порог никогда не переходил. Так вот, когда я увидел, сколько он получал — причём даже это было меньше того, что он должен был получать, он должен был получать намного больше, — меня это потрясло до основания. И я такой: бро, если ты делаешь столько, и для тебя это до сих пор была огромная проблема, то насколько же жёстко имели меня? Насколько сильно меня нагибали? Типа, охренеть, ты зарабатывал… понимаешь, я просто не мог это осознать: вау. Это заставило меня реально задуматься — сколько же на самом деле я за всё это получал. И меня накрыло: чёрт… Я никогда не видел, чтобы за один срок/период делались такие деньги. За один срок. Я не буду раскрывать, сколько мы сделали. Просто знайте: я дошёл до того, что сказал Джону — это было во время iitcool : «Может, мне стоит устроиться подрабатывать в круглосуточный магазин». Реально подумывал взять подработку в кафе или, чёрт возьми… В общем, это даёт вам представление о том, на какие копейки я, блин, пытался протянуть. И, увидев всё это, у меня в голове стали открываться двери, в которые я не думал, что когда-нибудь зайду. Моя идея о том, что DPR — моё спасение, начала понемногу давать трещины.

И вы увидите: моя идея и моя идентичность были построены на вере в команду и в людей, которых я люблю. Даже то, что я раскрыл всем нужным людям свои особенности/диагноз — для меня было огромным шагом. Мне было очень трудно об этом говорить. Скотт был одним из немногих, если не первым, кому я вообще открылся — наверное, поэтому я злюсь и расстроен сильнее, чем мог бы быть, потому что я доверил ему всё это. В общем, я подумал: блин, как мы вообще поедем в тур? И учтите, в тот момент я реально умирал. Я сходил с ума каждый грёбаный день из‑за всей этой драмы — и из‑за того, что это могло означать. Если это правда, если всё это сбудется, если случится худший сценарий из всех, что я мог представить для нас, для меня это, скорее всего, будет конец.