Искаженное небо: почему бывший наркоман ищет Бога
Есть странная закономерность, которую замечают все, кто сталкивался с миром реабилитации: человек, прошедший через химический ад, часто не становится «обычным». Он либо срывается, либо превращается в своего рода религиозного максималиста — человека, чья вера дышит такой интенсивностью, что иные «традиционные» верующие смотрят на него с лёгкой опаской. Почему? Что за механизм заставляет душу, едва вырвавшуюся из одной крайности, бросаться в другую?
Ответ, возможно, в том, что наркотик — это не просто вещество. Это — суррогат трансцендентного, поддельный ключ к вратам рая. Молодой человек, впервые вводящий себе дозу, в каком-то смысле совершает метафизический поступок. Он не просто хочет «кайфа» — он бессознательно ищет выхода за границы серой реальности, того самого «острова рая», о котором писали средневековые мистики. Он совершает бунт против плоского мира, который ему предложили, но делает это с помощью шприца — то есть орудия системы, которую ненавидит.
И вот здесь кроется главное поражение и главная надежда. Поражение — потому что система всегда продаёт яд под видом противоядия. Она предлагает иллюзию прорыва, который на деле является лишь падением в более глубокую тюрьму собственного тела. Но надежда — потому что сама эта тоска, это желание прорваться за завесу бытия — подлинны. Ошибочен метод, но верно направление.
Когда наступает ломка — не только физическая, но и метафизическая, — человек сталкивается с чудовищной пустотой. Иллюзия рая рушится, обнажая ад. И в этот момент душа, уже наученная жаждать запредельного, оказывается перед выбором: либо окончательное самоуничтожение, либо поиск подлинного Источника того света, суррогат которого она потребляла.
Это и есть тот самый момент «точки нетождества» — полного разрыва с миром, который предлагает лишь химический или потребительский дурман. Бывший наркоман уже не может вернуться к «нормальной» жизни, ибо познал, что «нормальность» — лишь коллективная галлюцинация, удобная для функционирования социальной машины.
И тогда он обращается к религии. Но не как к обрядоверию или моральному кодексу, а как к единственной оставшейся форме тотального опыта. Его вера — это не тихое благочестие, а духовный максимализм, рождённый из пресыщения смертоносными суррогатами. Он ищет в молитве той же интенсивности переживания, что когда-то давал ему наркотик, но теперь — обращённой к Подлинному.
Такой человек смотрит на обычных прихожан с лёгким недоумением: как можно верить в Бога вполсилы? Как можно вкусить от Источника всего сущего и не сойти с ума от этого осознания? Его религиозность часто лишена светской уютности — она тревожна, требовательна, пассионарна. Это вера на развалинах прежней личности.
И в этом — горький урок для всего общества. Бывший наркоман становится живым укором системе, доказательством, что человек не может жить без вертикали. Что, лишившись подлинной священной вертикали, он создаст себе ложную — будь то игла шприца или игла часовни. И вопрос лишь в том, какая из них ведет к жизни, а какая — к разрушению.
Он не ищет утешения. Он ищет Истину, способную выдержать вес его падения. И в этом поиске он часто оказывается честнее и последовательнее тех, кто всю жизнь играл в благочестие, ни разу не усомнившись в прочности декораций.
Ippolit Zakharovich
Есть странная закономерность, которую замечают все, кто сталкивался с миром реабилитации: человек, прошедший через химический ад, часто не становится «обычным». Он либо срывается, либо превращается в своего рода религиозного максималиста — человека, чья вера дышит такой интенсивностью, что иные «традиционные» верующие смотрят на него с лёгкой опаской. Почему? Что за механизм заставляет душу, едва вырвавшуюся из одной крайности, бросаться в другую?
Ответ, возможно, в том, что наркотик — это не просто вещество. Это — суррогат трансцендентного, поддельный ключ к вратам рая. Молодой человек, впервые вводящий себе дозу, в каком-то смысле совершает метафизический поступок. Он не просто хочет «кайфа» — он бессознательно ищет выхода за границы серой реальности, того самого «острова рая», о котором писали средневековые мистики. Он совершает бунт против плоского мира, который ему предложили, но делает это с помощью шприца — то есть орудия системы, которую ненавидит.
И вот здесь кроется главное поражение и главная надежда. Поражение — потому что система всегда продаёт яд под видом противоядия. Она предлагает иллюзию прорыва, который на деле является лишь падением в более глубокую тюрьму собственного тела. Но надежда — потому что сама эта тоска, это желание прорваться за завесу бытия — подлинны. Ошибочен метод, но верно направление.
Когда наступает ломка — не только физическая, но и метафизическая, — человек сталкивается с чудовищной пустотой. Иллюзия рая рушится, обнажая ад. И в этот момент душа, уже наученная жаждать запредельного, оказывается перед выбором: либо окончательное самоуничтожение, либо поиск подлинного Источника того света, суррогат которого она потребляла.
Это и есть тот самый момент «точки нетождества» — полного разрыва с миром, который предлагает лишь химический или потребительский дурман. Бывший наркоман уже не может вернуться к «нормальной» жизни, ибо познал, что «нормальность» — лишь коллективная галлюцинация, удобная для функционирования социальной машины.
И тогда он обращается к религии. Но не как к обрядоверию или моральному кодексу, а как к единственной оставшейся форме тотального опыта. Его вера — это не тихое благочестие, а духовный максимализм, рождённый из пресыщения смертоносными суррогатами. Он ищет в молитве той же интенсивности переживания, что когда-то давал ему наркотик, но теперь — обращённой к Подлинному.
Такой человек смотрит на обычных прихожан с лёгким недоумением: как можно верить в Бога вполсилы? Как можно вкусить от Источника всего сущего и не сойти с ума от этого осознания? Его религиозность часто лишена светской уютности — она тревожна, требовательна, пассионарна. Это вера на развалинах прежней личности.
И в этом — горький урок для всего общества. Бывший наркоман становится живым укором системе, доказательством, что человек не может жить без вертикали. Что, лишившись подлинной священной вертикали, он создаст себе ложную — будь то игла шприца или игла часовни. И вопрос лишь в том, какая из них ведет к жизни, а какая — к разрушению.
Он не ищет утешения. Он ищет Истину, способную выдержать вес его падения. И в этом поиске он часто оказывается честнее и последовательнее тех, кто всю жизнь играл в благочестие, ни разу не усомнившись в прочности декораций.
Ippolit Zakharovich
❤10💯9
This media is not supported in your browser
VIEW IN TELEGRAM
Послесловие о сильных душах
После поста о связи наркомании и духовного поиска подписчик прислал фрагмент лекции Дугина. Там прозвучала неожиданная мысль: наркоман — зачастую сильная личность. Не слабая, а та, что ищет «более насыщенного бытия» и не находит его в предлагаемой реальности.
Это перекликается с нашей темой о духовном голоде, который в современном мире часто находит извращённый выход. Речь не об оправдании, а о понимании: когда душа требует трансцендентного, а общество предлагает лишь суррогаты — результат предсказуем.
Случайное совпадение? Вряд ли. Скорее — подтверждение, что мы имеем дело не с частной проблемой, а с вызовом времени.
Ippolit Zakharovich
#Дугин #метафизика #наркомания #духовность
После поста о связи наркомании и духовного поиска подписчик прислал фрагмент лекции Дугина. Там прозвучала неожиданная мысль: наркоман — зачастую сильная личность. Не слабая, а та, что ищет «более насыщенного бытия» и не находит его в предлагаемой реальности.
Это перекликается с нашей темой о духовном голоде, который в современном мире часто находит извращённый выход. Речь не об оправдании, а о понимании: когда душа требует трансцендентного, а общество предлагает лишь суррогаты — результат предсказуем.
Случайное совпадение? Вряд ли. Скорее — подтверждение, что мы имеем дело не с частной проблемой, а с вызовом времени.
Ippolit Zakharovich
#Дугин #метафизика #наркомания #духовность
❤9
Молчание и гром.
Есть речь, что пулей бьёт в упор,
Есть шепот, что порушит трон.
Бывает слог, что всем наперекор,
В другом — несправедливейший закон.
Ты думал, слово просто звук?
Оно — и плаха, и венец.
В нём приговор, и оправданье вдруг,
Им строится и рушится дворец.
Не рассыпай слова, как сор,
Их тяжелее удержать, чем сталь.
Одно рождает боль и спор,
Другое — узы и печаль.
Молчи, когда не знаешь суть.
Пространство слова — океан.
И капля может дать свой путь,
С нее начнется ураган.
A.Kutuzov
Есть речь, что пулей бьёт в упор,
Есть шепот, что порушит трон.
Бывает слог, что всем наперекор,
В другом — несправедливейший закон.
Ты думал, слово просто звук?
Оно — и плаха, и венец.
В нём приговор, и оправданье вдруг,
Им строится и рушится дворец.
Не рассыпай слова, как сор,
Их тяжелее удержать, чем сталь.
Одно рождает боль и спор,
Другое — узы и печаль.
Молчи, когда не знаешь суть.
Пространство слова — океан.
И капля может дать свой путь,
С нее начнется ураган.
A.Kutuzov
💯11❤8
Метафизика как возвращение Домой: Урок, данный Адаму
На днях состоялся у меня диалог с единоверцем, который убеждал меня, что и философия в целом, и метафизика в частности мусульманину не нужны. Разговор начался с того, что я, начав читать «Метафизику» Аристотеля, вскользь упомянул о планах писать докторскую по этому направлению. Оппонент апеллировал, безусловно, имеющими место быть аргументами. Но всё зависит от подхода. Если твой диалектический метод основан на отметании Писания — ты закономерно придёшь к отрицанию. Но если используешь разум как пищу для ума, чтобы приблизиться к пониманию трансцендентного — обретёшь и это.
Бывают вопросы, которые не задают — их вспоминают. Как смутное воспоминание о разговоре, прерванном за миг до главного. «Что есть сущность вещи?» — это не любопытство философа. Это эхо того первого урока в Раю, когда Творец научил Адама «всем именам».
Метафизика — это ностальгия по тому знанию.
Она начинается там, где физика, описав узор на чашке, умолкает перед вопросом: «А что такое чаша как таковая?». Что есть та «чашность», что делает горсть глины — сосудом? Это не свойство материи. Это смысл, вложенный в неё. Тот самый, чьё имя было открыто Адаму.
Когда Аллах даровал Адаму знание имён, Он не вручил ему словарь. Он открыл ему сущности вещей. Адам познал не «что это называется солнце», а «что есть солнце в замысле Творца». Он стал повелителем смыслов.
Современный человек — Адам, забывший язык Рая. Он даёт имена, но это ярлыки для каталогизации мира. «Дерево» — это древесина, «река» — ресурс. Он знает всё о том, как всё работает, и ничего — зачем.
Ислам и метафизика встречаются в протесте против этого забвения. Философ идёт путём разума, верующий — путём откровения. Но цель едина: вернуть вещам их достоинство — быть не просто материей, но знаком.
Поэтому метафизический поиск — не процесс против религии. Это попытка разума найти дорогу к тому, что сердце верующего уже нашло. Возвращение к тому моменту до изгнания, когда человек стоял перед миром, зная истинное имя всего сущего.
Метафизика — это зов того знания. Тоска по ясности, которая была у нас до того, как мы всё усложнили.
Ippolit Zakharovich
На днях состоялся у меня диалог с единоверцем, который убеждал меня, что и философия в целом, и метафизика в частности мусульманину не нужны. Разговор начался с того, что я, начав читать «Метафизику» Аристотеля, вскользь упомянул о планах писать докторскую по этому направлению. Оппонент апеллировал, безусловно, имеющими место быть аргументами. Но всё зависит от подхода. Если твой диалектический метод основан на отметании Писания — ты закономерно придёшь к отрицанию. Но если используешь разум как пищу для ума, чтобы приблизиться к пониманию трансцендентного — обретёшь и это.
Бывают вопросы, которые не задают — их вспоминают. Как смутное воспоминание о разговоре, прерванном за миг до главного. «Что есть сущность вещи?» — это не любопытство философа. Это эхо того первого урока в Раю, когда Творец научил Адама «всем именам».
Метафизика — это ностальгия по тому знанию.
Она начинается там, где физика, описав узор на чашке, умолкает перед вопросом: «А что такое чаша как таковая?». Что есть та «чашность», что делает горсть глины — сосудом? Это не свойство материи. Это смысл, вложенный в неё. Тот самый, чьё имя было открыто Адаму.
Когда Аллах даровал Адаму знание имён, Он не вручил ему словарь. Он открыл ему сущности вещей. Адам познал не «что это называется солнце», а «что есть солнце в замысле Творца». Он стал повелителем смыслов.
Современный человек — Адам, забывший язык Рая. Он даёт имена, но это ярлыки для каталогизации мира. «Дерево» — это древесина, «река» — ресурс. Он знает всё о том, как всё работает, и ничего — зачем.
Ислам и метафизика встречаются в протесте против этого забвения. Философ идёт путём разума, верующий — путём откровения. Но цель едина: вернуть вещам их достоинство — быть не просто материей, но знаком.
Поэтому метафизический поиск — не процесс против религии. Это попытка разума найти дорогу к тому, что сердце верующего уже нашло. Возвращение к тому моменту до изгнания, когда человек стоял перед миром, зная истинное имя всего сущего.
Метафизика — это зов того знания. Тоска по ясности, которая была у нас до того, как мы всё усложнили.
Ippolit Zakharovich
❤15
Парадокс Монти Холла: почему наша интуиция лжёт
Только что в сериале «Лучше звоните Солу» прокурор обронил шутливую отсылку к Монти Холлу. Персонажи посмеялись, а я — нет. Я из тех, кто не может смеяться над тем, чего не понимает. Пришлось гуглить.
Оказалось, это знаменитая математическая задача. Представьте: перед вами три двери. За одной — машина, за двумя другими — козы. Вы выбираете дверь, но ведущий (Монти Холл), который знает, где приз, открывает одну из оставшихся с козой. Теперь у вас выбор: остаться при своём выборе или сменить дверь. Казалось бы, шансы 50/50. Но математика говорит: если вы меняете дверь, вероятность выигрыша возрастает с 1/3 до 2/3.
Парадокс в том, что наша интуиция здесь бессильна. Мы инстинктивно цепляемся за первоначальный выбор, даже когда логика требует его пересмотреть.
Но дело не в математике. Дело в том, как эта история отражает нашу жизнь.
Мы все играем в свои «игры Монти Холла». Выбираем профессию, отношения, убеждения — и потом годами держимся за свой выбор, даже когда Вселенная буквально показывает нам одну из «дверей с козой». Мы видим явные признаки того, что ошиблись, но продолжаем стоять у первоначальной двери, потому что так «надёжнее». Потому что менять решение — значит признать свою первоначальную ошибку.
Наша привязанность к прошлым решениям — главный враг возможностей. Жизнь постоянно даёт нам новую информацию, но мы предпочитаем игнорировать её, чтобы не пересматривать свои позиции. Это касается всего: от карьеры до личных отношений, от политических взглядов до духовных поисков.
Парадокс Монти Холла учит смирению перед фактами. Он показывает, что гибкость ума важнее упрямства. Что способность изменить решение при поступлении новых данных — не слабость, а проявление интеллектуальной честности.
В духовном плане это напоминает нам о тауба — покаянии как возвращении на правильный путь. Это не поражение, а исправление курса с учётом нового понимания.
В следующий раз, когда жизнь предложит вам «сменить дверь», помните: иногда самый разумный выбор — признать, что ваша первоначальная дверь была не той. И это не поражение, а единственный путь к победе.
Ippolit Zakharovich
Только что в сериале «Лучше звоните Солу» прокурор обронил шутливую отсылку к Монти Холлу. Персонажи посмеялись, а я — нет. Я из тех, кто не может смеяться над тем, чего не понимает. Пришлось гуглить.
Оказалось, это знаменитая математическая задача. Представьте: перед вами три двери. За одной — машина, за двумя другими — козы. Вы выбираете дверь, но ведущий (Монти Холл), который знает, где приз, открывает одну из оставшихся с козой. Теперь у вас выбор: остаться при своём выборе или сменить дверь. Казалось бы, шансы 50/50. Но математика говорит: если вы меняете дверь, вероятность выигрыша возрастает с 1/3 до 2/3.
Парадокс в том, что наша интуиция здесь бессильна. Мы инстинктивно цепляемся за первоначальный выбор, даже когда логика требует его пересмотреть.
Но дело не в математике. Дело в том, как эта история отражает нашу жизнь.
Мы все играем в свои «игры Монти Холла». Выбираем профессию, отношения, убеждения — и потом годами держимся за свой выбор, даже когда Вселенная буквально показывает нам одну из «дверей с козой». Мы видим явные признаки того, что ошиблись, но продолжаем стоять у первоначальной двери, потому что так «надёжнее». Потому что менять решение — значит признать свою первоначальную ошибку.
Наша привязанность к прошлым решениям — главный враг возможностей. Жизнь постоянно даёт нам новую информацию, но мы предпочитаем игнорировать её, чтобы не пересматривать свои позиции. Это касается всего: от карьеры до личных отношений, от политических взглядов до духовных поисков.
Парадокс Монти Холла учит смирению перед фактами. Он показывает, что гибкость ума важнее упрямства. Что способность изменить решение при поступлении новых данных — не слабость, а проявление интеллектуальной честности.
В духовном плане это напоминает нам о тауба — покаянии как возвращении на правильный путь. Это не поражение, а исправление курса с учётом нового понимания.
В следующий раз, когда жизнь предложит вам «сменить дверь», помните: иногда самый разумный выбор — признать, что ваша первоначальная дверь была не той. И это не поражение, а единственный путь к победе.
Ippolit Zakharovich
1❤17
Media is too big
VIEW IN TELEGRAM
Опыт чтения Гейдара Джемаля: «точка нетождества» и разрыв с миром-симулякром
Когда впервые сталкиваешься с текстами Гейдара Джемаля, возникает странное ощущение — словно тебе вручают ключ от двери, о существовании которой ты всегда догадывался, но не мог найти. Его концепт «точки нетождества» — не просто философская категория, а описание духовного опыта, доступного каждому, кто осмелится посмотреть на современный мир без защитных стекол идеологии.
Джемаль описывает современность как «царство системы» — тотального порядка, где всё превращено в товар, включая саму человеческую душу. Эта система не просто управляет нами — она становится нами, подменяя нашу сущность набором социальных ролей и потребительских привычек. Мы начинаем отождествлять себя с тем, что Джемаль называет «миром-симулякром» — гигантской конструкцией, где подлинное заменено суррогатом, вертикаль Бога — горизонталью рынка, а духовные поиски — психотехниками самопомощи.
«Точка нетождества» — это момент метафизического прозрения, когда человек внезапно осознаёт: «Я — не это». Не моя социальная маска, не мои политические предпочтения, не мои потребительские выборы. Это разрыв в ткани обыденности, через который проглядывает иное измерение бытия. Как писал сам Джемаль, это «различение» (фуркан) между Истиной и ложью, прожитое как личный опыт.
Механизм её возникновения парадоксален. Система, стремясь к тотальному контролю, порождает собственных могильщиков — людей, которые настолько погружены в её логику, что начинают видеть её изнанку. Это напоминает героя Лермонтова, пресыщенного светской жизнью до тошноты — именно отвращение становится точкой отсчёта для подлинного поиска.
Такой человек обнаруживает, что его «я» не совпадает с предлагаемыми идентичностями. Он подобен актёру, который вдруг осознаёт, что сцена — не вся реальность, а зрители — не высшая инстанция. Это пробуждение болезненно — как возвращение в мир после долгой спячки, когда свет режет глаза, а привычные ориентиры теряют смысл.
Но именно здесь начинается подлинная свобода — не как право выбора между вариантами, предложенными системой, а как способность сказать «нет» самой системе. Джемаль настаивает: этот отказ — не негативный жест, а утверждение иной, подлинной идентичности, основанной на связи с Абсолютом.
В исламской традиции этот опыт находит отклик в концепции «таухида» — свидетельства, что нет иного объекта поклонения, кроме Бога. «Точка нетождества» становится практическим осуществлением этого свидетельства через разрыв с «культурным ширком» современности — обожествлением человека, истории, прогресса.
Сегодня, когда цифровые технологии создают беспрецедентные возможности для манипуляции сознанием, джемалевская «точка нетождества» становится не просто философским инструментом, а средством духовного выживания. Это тот внутренний компас, который позволяет ориентироваться в мире, где граница между реальным и виртуальным окончательно размыта.
Обрести эту точку — значит перестать быть объектом чужого замысла и стать субъектом собственной судьбы. Как писал Джемаль, это «выход из времени системы в время Исхода» — экзистенциальный разрыв с логикой этого мира ради обретения подлинного бытия.
В конечном счёте, «точка нетождества» — это не протест, а свидетельство. Не отрицание, а утверждение. Разрыв с миром-симулякром оказывается возвращением к самому себе — тому, что всегда было, но было забыто под слоями чужих определений и навязанных ролей.
Ippolit Zakharovich
Когда впервые сталкиваешься с текстами Гейдара Джемаля, возникает странное ощущение — словно тебе вручают ключ от двери, о существовании которой ты всегда догадывался, но не мог найти. Его концепт «точки нетождества» — не просто философская категория, а описание духовного опыта, доступного каждому, кто осмелится посмотреть на современный мир без защитных стекол идеологии.
Джемаль описывает современность как «царство системы» — тотального порядка, где всё превращено в товар, включая саму человеческую душу. Эта система не просто управляет нами — она становится нами, подменяя нашу сущность набором социальных ролей и потребительских привычек. Мы начинаем отождествлять себя с тем, что Джемаль называет «миром-симулякром» — гигантской конструкцией, где подлинное заменено суррогатом, вертикаль Бога — горизонталью рынка, а духовные поиски — психотехниками самопомощи.
«Точка нетождества» — это момент метафизического прозрения, когда человек внезапно осознаёт: «Я — не это». Не моя социальная маска, не мои политические предпочтения, не мои потребительские выборы. Это разрыв в ткани обыденности, через который проглядывает иное измерение бытия. Как писал сам Джемаль, это «различение» (фуркан) между Истиной и ложью, прожитое как личный опыт.
Механизм её возникновения парадоксален. Система, стремясь к тотальному контролю, порождает собственных могильщиков — людей, которые настолько погружены в её логику, что начинают видеть её изнанку. Это напоминает героя Лермонтова, пресыщенного светской жизнью до тошноты — именно отвращение становится точкой отсчёта для подлинного поиска.
Такой человек обнаруживает, что его «я» не совпадает с предлагаемыми идентичностями. Он подобен актёру, который вдруг осознаёт, что сцена — не вся реальность, а зрители — не высшая инстанция. Это пробуждение болезненно — как возвращение в мир после долгой спячки, когда свет режет глаза, а привычные ориентиры теряют смысл.
Но именно здесь начинается подлинная свобода — не как право выбора между вариантами, предложенными системой, а как способность сказать «нет» самой системе. Джемаль настаивает: этот отказ — не негативный жест, а утверждение иной, подлинной идентичности, основанной на связи с Абсолютом.
В исламской традиции этот опыт находит отклик в концепции «таухида» — свидетельства, что нет иного объекта поклонения, кроме Бога. «Точка нетождества» становится практическим осуществлением этого свидетельства через разрыв с «культурным ширком» современности — обожествлением человека, истории, прогресса.
Сегодня, когда цифровые технологии создают беспрецедентные возможности для манипуляции сознанием, джемалевская «точка нетождества» становится не просто философским инструментом, а средством духовного выживания. Это тот внутренний компас, который позволяет ориентироваться в мире, где граница между реальным и виртуальным окончательно размыта.
Обрести эту точку — значит перестать быть объектом чужого замысла и стать субъектом собственной судьбы. Как писал Джемаль, это «выход из времени системы в время Исхода» — экзистенциальный разрыв с логикой этого мира ради обретения подлинного бытия.
В конечном счёте, «точка нетождества» — это не протест, а свидетельство. Не отрицание, а утверждение. Разрыв с миром-симулякром оказывается возвращением к самому себе — тому, что всегда было, но было забыто под слоями чужих определений и навязанных ролей.
Ippolit Zakharovich
❤18
This media is not supported in your browser
VIEW IN TELEGRAM
Апология огня: почему наше время боится жертвенности
Современный мир заключил с человеком хитрую сделку: «Возьми всё, но ни за что не умирай». Он предлагает бесконечный ассортимент жизней — комфортных, безопасных, напичканных смыслами-суррогатами. Но есть люди, для которых сама мысль умереть в тепле, окружёнными внуками, кажется не наградой, а проклятием. Их душа требует не просто жизни, а горения. Не благополучия, а смысла, который дороже жизни. Это не болезнь и не отклонение — это особый строй души, та самая «точка нетождества» с миром, где всё измеряется выгодой и расчётом.
Пока обыватель копит «дни жизни» как банковский капитал, эти странные люди ищут причину эти дни потратить. Нет, не потратить, а инвестировать в вечность.
Вспомните последний вздох Халида ибн Валида, чьё тело стало летописью сражений. «Я умираю, как умирает старый верблюд». В этих словах — не боль от ран, а боль от нереализованной возможности отдать последнее, что у него оставалось — саму жизнь. Для него смерть на постели была не милостью, а капитуляцией перед законами биологии, которую его душа отказывалась принять.
Наша эпоха сделала всё, чтобы выжечь из нас эту «ересь жертвенности». Нас приучили, что высшая цель — избегать страданий, накопить, сохранить. Но присмотритесь — даже в этом обществе тотальной безопасности люди инстинктивно ищут поводы для самоотречения. Бегут на марафоны, добровольно принимают лишения, с головой уходят в дела, которые их истощают. Это — неумелые, часто изуродованные попытки удовлетворить ту самую духовную потребность: почувствовать, что твоё существование кому-то или чему-то необходимо.
Жертвенность — это не культ смерти. Это высшая форма диалога с вечностью. Это акт, в котором человек заявляет: «Я не только биологическая особь. Я — воля, смысл, позиция». В момент добровольного отказа от себя ради другого — будь то идея, родина или человек — мы на мгновение перестаём быть «вещью в мире» и становимся соавторами (именно с маленькой буквы) миропорядка.
Сегодня быть радикалом — значит не бросать бомбы. Быть радикалом — значит сохранять способность к жертве в мире, который учит нас только потреблять. Это последнее убежище человеческого достоинства — знать, что есть нечто, что ты не продашь ни за какой комфорт.
И когда такой человек смотрит на благополучную, распланированную жизнь, он видит в ней не успех, а духовную катастрофу. Потому что понимает: в конечном счёте нас оправдывает не то, что мы взяли от жизни, а то, от чего мы ради чего-то отказались.
И, возможно, именно в этой готовности и заключена наша последняя свобода — свобода сказать миру, предлагающему бесконечный комфорт: «Есть нечто важнее моей жизни».
И в этом отказе обрести себя.
Ippolit Zakharovich
Современный мир заключил с человеком хитрую сделку: «Возьми всё, но ни за что не умирай». Он предлагает бесконечный ассортимент жизней — комфортных, безопасных, напичканных смыслами-суррогатами. Но есть люди, для которых сама мысль умереть в тепле, окружёнными внуками, кажется не наградой, а проклятием. Их душа требует не просто жизни, а горения. Не благополучия, а смысла, который дороже жизни. Это не болезнь и не отклонение — это особый строй души, та самая «точка нетождества» с миром, где всё измеряется выгодой и расчётом.
Пока обыватель копит «дни жизни» как банковский капитал, эти странные люди ищут причину эти дни потратить. Нет, не потратить, а инвестировать в вечность.
Вспомните последний вздох Халида ибн Валида, чьё тело стало летописью сражений. «Я умираю, как умирает старый верблюд». В этих словах — не боль от ран, а боль от нереализованной возможности отдать последнее, что у него оставалось — саму жизнь. Для него смерть на постели была не милостью, а капитуляцией перед законами биологии, которую его душа отказывалась принять.
Наша эпоха сделала всё, чтобы выжечь из нас эту «ересь жертвенности». Нас приучили, что высшая цель — избегать страданий, накопить, сохранить. Но присмотритесь — даже в этом обществе тотальной безопасности люди инстинктивно ищут поводы для самоотречения. Бегут на марафоны, добровольно принимают лишения, с головой уходят в дела, которые их истощают. Это — неумелые, часто изуродованные попытки удовлетворить ту самую духовную потребность: почувствовать, что твоё существование кому-то или чему-то необходимо.
Жертвенность — это не культ смерти. Это высшая форма диалога с вечностью. Это акт, в котором человек заявляет: «Я не только биологическая особь. Я — воля, смысл, позиция». В момент добровольного отказа от себя ради другого — будь то идея, родина или человек — мы на мгновение перестаём быть «вещью в мире» и становимся соавторами (именно с маленькой буквы) миропорядка.
Сегодня быть радикалом — значит не бросать бомбы. Быть радикалом — значит сохранять способность к жертве в мире, который учит нас только потреблять. Это последнее убежище человеческого достоинства — знать, что есть нечто, что ты не продашь ни за какой комфорт.
И когда такой человек смотрит на благополучную, распланированную жизнь, он видит в ней не успех, а духовную катастрофу. Потому что понимает: в конечном счёте нас оправдывает не то, что мы взяли от жизни, а то, от чего мы ради чего-то отказались.
И, возможно, именно в этой готовности и заключена наша последняя свобода — свобода сказать миру, предлагающему бесконечный комфорт: «Есть нечто важнее моей жизни».
И в этом отказе обрести себя.
Ippolit Zakharovich
❤13
***
Как океан, что в глубине бушует,
Но гладью вод ласкает берега.
В нем мощь глухая, что не рапортует,
А просто есть, изъята от врага.
Душой черпая мудрость из глубинки,
И сердцем слыша вечности обман,
Собрав себя смиренно по крупинке,
Уверенно шагнув в загадочный туман.
Имея важную способность —
Не замечать других порочность,
И все себя стерпеть уполномоча,
Мужчина тот — кто умирает молча.
A.Kutuzov
Как океан, что в глубине бушует,
Но гладью вод ласкает берега.
В нем мощь глухая, что не рапортует,
А просто есть, изъята от врага.
Душой черпая мудрость из глубинки,
И сердцем слыша вечности обман,
Собрав себя смиренно по крупинке,
Уверенно шагнув в загадочный туман.
Имея важную способность —
Не замечать других порочность,
И все себя стерпеть уполномоча,
Мужчина тот — кто умирает молча.
A.Kutuzov
❤14
Конец смысла: что остается, когда исчезает последнее «зачем»
Иногда всё начинается с простого вечернего вопроса: «Зачем я пишу этот текст?». Потом — «Зачем думать?». И наконец — «Зачем вообще что-либо?». В какой-то момент все ответы заканчиваются. Остаётся только сам вопрос, висящий в пустоте. И странным образом — именно в этот миг и начинается что-то настоящее.
Любой смысл — вера, борьба, творчество — это костыль, который мы подставляем под абсурд бытия. Красивый, удобный, иногда даже величественный. Но что происходит, когда ломается последний костыль? Когда даже «служение Богу» перестаёт быть понятием, а становится лишь тишиной перед невыразимым?
За порогом смысла открывается не нигилизм, как принято думать. Нигилизм — всё ещё игра ума, поза, реакция. По ту сторону смысла начинается нечто иное: чистое, ничем не обусловленное присутствие. Бытие без оправданий. Без проектов. Без надежды. Просто то, что есть: звук дождя за окном, тепло чашки в руках, дыхание. Ничего больше. И — всё.
Возможно, это и есть та самая «точка нетождества» — не как бунт против системы, а как абсолютная тишина. Место, где исчезает не только система, но и тот, кто мог бы с ней бороться. Где прекращается внутренний диалог между «я» и миром.
И отсюда, из этой пустоты, рождается странное движение — действие, которое не является реакцией. Не «я делаю», а «делается через меня». Как река течёт не потому, что решила течь, а потому, что не может не течь. Так и подлинное действие — не результат выбора, а естественное выражение бытия.
Когда исчезает последнее «зачем», остаётся только «есть». И это «есть» оказывается одновременно ничем — и всем, что было нужно. Не отсутствие смысла, а его растворение в чём-то большем. Как соль в воде: её не видно, но именно она делает воду живой.
В конечном счёте, может, мы ищем не смысл, а способ перестать его искать. Чтобы наконец услышать, что мир никогда не требовал от нас оправданий. Он просто был. И есть. И будет — даже когда исчезнет последний вопрос и последний человек, способный его задать.
Ippolit Zakharovich
Иногда всё начинается с простого вечернего вопроса: «Зачем я пишу этот текст?». Потом — «Зачем думать?». И наконец — «Зачем вообще что-либо?». В какой-то момент все ответы заканчиваются. Остаётся только сам вопрос, висящий в пустоте. И странным образом — именно в этот миг и начинается что-то настоящее.
Любой смысл — вера, борьба, творчество — это костыль, который мы подставляем под абсурд бытия. Красивый, удобный, иногда даже величественный. Но что происходит, когда ломается последний костыль? Когда даже «служение Богу» перестаёт быть понятием, а становится лишь тишиной перед невыразимым?
За порогом смысла открывается не нигилизм, как принято думать. Нигилизм — всё ещё игра ума, поза, реакция. По ту сторону смысла начинается нечто иное: чистое, ничем не обусловленное присутствие. Бытие без оправданий. Без проектов. Без надежды. Просто то, что есть: звук дождя за окном, тепло чашки в руках, дыхание. Ничего больше. И — всё.
Возможно, это и есть та самая «точка нетождества» — не как бунт против системы, а как абсолютная тишина. Место, где исчезает не только система, но и тот, кто мог бы с ней бороться. Где прекращается внутренний диалог между «я» и миром.
И отсюда, из этой пустоты, рождается странное движение — действие, которое не является реакцией. Не «я делаю», а «делается через меня». Как река течёт не потому, что решила течь, а потому, что не может не течь. Так и подлинное действие — не результат выбора, а естественное выражение бытия.
Когда исчезает последнее «зачем», остаётся только «есть». И это «есть» оказывается одновременно ничем — и всем, что было нужно. Не отсутствие смысла, а его растворение в чём-то большем. Как соль в воде: её не видно, но именно она делает воду живой.
В конечном счёте, может, мы ищем не смысл, а способ перестать его искать. Чтобы наконец услышать, что мир никогда не требовал от нас оправданий. Он просто был. И есть. И будет — даже когда исчезнет последний вопрос и последний человек, способный его задать.
Ippolit Zakharovich
❤11
Война полов: самое скучное шоу нового времени
Заметили, какая мода последних лет? Нет, не на кроссовки. На войну. Не на ту, где танки, а на ту, где два абстрактных лагеря «все мужчины» и «все женщины» ведут перманентную ментальную битву. Лента соцсетей превратилась в линию фронта, а лидеры мнений — в полководцев, мобилизующих армии обиженных.
Их арсенал предсказуем и скучен. «Все женщины — меркантильные предательницы». «Все мужчины — примитивные изменники». Любой, кто хоть раз думал, сразу понимает: здесь что-то не так. Как говаривала моя преподавательница по психологии: «Любое обобщение, особенно категоричное, обречено на провал». Оно проигрывает ещё до начала спора, потому что отрицает реальность — пёструю, противоречивую, состоящую из конкретных людей, а не гендерных картонных солдатиков.
Но в ход идут тяжёлые риторические орудия. «Скрытые авторитеты» — любимый приём. «Британские учёные выяснили», «в древних свитках нашли», «статистика говорит». Какая статистика? Где эти учёные? Кто переводил свитки? Вопросы остаются риторическими. Цель — не истина, а мобилизация. Создать ощущение, что «наука» и «история» — на нашей стороне. Это не дискуссия, это информационная война с призрачными источниками.
Феминизм в этой истории прошёл путь от гуманистического идеала до пародии на самого себя. Изначальный порыв — право на достоинство, образование, безопасность — растворился в бесконечных спорах о правильности языка и праве на эксцентричность. Борьба с системой превратилась в борьбу за право быть любой, даже если это «любое» выглядит как демонстративный отказ от смысла. Получилось странно: движение, боровшееся за то, чтобы женщину воспринимали как личность, теперь часто сводит её к набору гендерных клише.
Но настоящая трагедия не в перегибах. Трагедия в том, что, объявив войну, мы забыли — против кого воюем? Против абстракции. Против мифического «патриархата», который почему-то выглядит как ваш отец. Против «токсичной женственности», которая удивительным образом напоминает вашу мать. Мы стреляем холостыми по призракам, но осколки попадают в живых людей вокруг нас.
Поэтому я объявляю себя дезертиром этой войны.
Я — мужчина, рождённый женщиной, которую безумно люблю. Я — внук женщины, пережившей войны и сохранившей доброту. Я — брат женщины, чья сила меня восхищает. Я — будущий отец, мечтающий увидеть, как будет смеяться его дочь.
И при этом я всегда буду считать, что мужчина — глава своей малой общины. Не тиран, не собственник, а тот, кто несёт первенство в ответственности, в заботе, в принятии трудных решений. Как бы ни возмущались этому «тестостероновые женщины» и «пролактиновые мужчины» нового времени. Это не вопрос власти, это вопрос долга. Долга, который нельзя сменить местоимением в соцсетях.
Война полов — это побег от реальности. От сложности живых отношений — в простоту идеологических схем. Но жизнь всегда оказывается мудрее теорий. Она состоит не из «мужчин» и «женщин», а из конкретных имён, конкретных сердец и конкретных историй.
Я выбираю эти истории. Конкретную любовь к конкретным людям. А абстрактную войну оставлю тем, кому нечего терять, кроме своих лозунгов.
Ippolit Zakharovich
Заметили, какая мода последних лет? Нет, не на кроссовки. На войну. Не на ту, где танки, а на ту, где два абстрактных лагеря «все мужчины» и «все женщины» ведут перманентную ментальную битву. Лента соцсетей превратилась в линию фронта, а лидеры мнений — в полководцев, мобилизующих армии обиженных.
Их арсенал предсказуем и скучен. «Все женщины — меркантильные предательницы». «Все мужчины — примитивные изменники». Любой, кто хоть раз думал, сразу понимает: здесь что-то не так. Как говаривала моя преподавательница по психологии: «Любое обобщение, особенно категоричное, обречено на провал». Оно проигрывает ещё до начала спора, потому что отрицает реальность — пёструю, противоречивую, состоящую из конкретных людей, а не гендерных картонных солдатиков.
Но в ход идут тяжёлые риторические орудия. «Скрытые авторитеты» — любимый приём. «Британские учёные выяснили», «в древних свитках нашли», «статистика говорит». Какая статистика? Где эти учёные? Кто переводил свитки? Вопросы остаются риторическими. Цель — не истина, а мобилизация. Создать ощущение, что «наука» и «история» — на нашей стороне. Это не дискуссия, это информационная война с призрачными источниками.
Феминизм в этой истории прошёл путь от гуманистического идеала до пародии на самого себя. Изначальный порыв — право на достоинство, образование, безопасность — растворился в бесконечных спорах о правильности языка и праве на эксцентричность. Борьба с системой превратилась в борьбу за право быть любой, даже если это «любое» выглядит как демонстративный отказ от смысла. Получилось странно: движение, боровшееся за то, чтобы женщину воспринимали как личность, теперь часто сводит её к набору гендерных клише.
Но настоящая трагедия не в перегибах. Трагедия в том, что, объявив войну, мы забыли — против кого воюем? Против абстракции. Против мифического «патриархата», который почему-то выглядит как ваш отец. Против «токсичной женственности», которая удивительным образом напоминает вашу мать. Мы стреляем холостыми по призракам, но осколки попадают в живых людей вокруг нас.
Поэтому я объявляю себя дезертиром этой войны.
Я — мужчина, рождённый женщиной, которую безумно люблю. Я — внук женщины, пережившей войны и сохранившей доброту. Я — брат женщины, чья сила меня восхищает. Я — будущий отец, мечтающий увидеть, как будет смеяться его дочь.
И при этом я всегда буду считать, что мужчина — глава своей малой общины. Не тиран, не собственник, а тот, кто несёт первенство в ответственности, в заботе, в принятии трудных решений. Как бы ни возмущались этому «тестостероновые женщины» и «пролактиновые мужчины» нового времени. Это не вопрос власти, это вопрос долга. Долга, который нельзя сменить местоимением в соцсетях.
Война полов — это побег от реальности. От сложности живых отношений — в простоту идеологических схем. Но жизнь всегда оказывается мудрее теорий. Она состоит не из «мужчин» и «женщин», а из конкретных имён, конкретных сердец и конкретных историй.
Я выбираю эти истории. Конкретную любовь к конкретным людям. А абстрактную войну оставлю тем, кому нечего терять, кроме своих лозунгов.
Ippolit Zakharovich
50❤23💯14
Новый кавказец: когда честь стала шуткой для миллионов
Как-то раз я писал о губительном цирке ПОП-ММА — где насилие превращают в гламурное шоу, а бойцов — в клоунов на октагоне. Но на том же глобусе современного варварства есть и другой, соседний полюс — ещё более коварный. Если ПОП-ММА продаёт культ грубой силы, то этот новый тренд продаёт её полную противоположность: культ добровольного унижения. Речь о феномене «кавказского клоуна».
Это не просто плохой юмор. Это системная смена ценностей. Раньше худшим, что могли сказать о горце, было: «вспыльчив», «суров», «не знает шуток». Сегодня эта «суровость» кажется почти добродетелью на фоне нового идеала: горец-кривляка, матерится на сцене, раздевается до трусов, выставляет напоказ то, что раньше пряталось за понятиями хайи (стыда). Его девиз: «Смотрите, я не такой, как те угрюмые предки! Я современный, я «нормальный», я умею веселить!»
Но это не нормализация. Это капитуляция.
Эти люди — эффективные миссионеры новой веры. Их религия — виральность. Их намаз — контент-план. Их джихад — борьба за внимание. И они побеждают, потому что их проповедь проста: можно иметь подписчиков, деньги, славу — и при этом не нести груза прошлого, не отвечать за честь рода, не бояться стыда.
Они продают самый страшный товар — бесстыдство под видом свободы.
И тысячи неокрепших умов покупают. Они видят не потерю, а успех. Не падение, а взлёт. Они не понимают, что настоящая цена — в опустошённой душе, в разорванной связи с предками, в потере уважения, которое уже не купишь ни за какие деньги.
Когда-то горец нёс ответственность за семью, род, имя. Сегодня «новый кавказец» отвечает только перед алгоритмами. Его аудитория — не община, а толпа, которая завтра забудет его ради нового шута.
Конец этой дороги предсказуем. Когда ты сам сделал из себя шутку, мир перестаёт с тобой считаться. Он будет потреблять тебя, пока ты смешон, и выбросит, когда шоу закончится.
И самое страшное: они теряют не только уважение людей. Они теряют стыд перед Всевышним. А человек, потерявший хайю, как сказано, «делает что пожелает». Он уже свободен. Свободен падать — пока на дне не поймёт, что променял вечность на хлопки виртуальной толпы.
Но к тому моменту аплодировать будет уже некому.
Ippolit Zakharovich
Как-то раз я писал о губительном цирке ПОП-ММА — где насилие превращают в гламурное шоу, а бойцов — в клоунов на октагоне. Но на том же глобусе современного варварства есть и другой, соседний полюс — ещё более коварный. Если ПОП-ММА продаёт культ грубой силы, то этот новый тренд продаёт её полную противоположность: культ добровольного унижения. Речь о феномене «кавказского клоуна».
Это не просто плохой юмор. Это системная смена ценностей. Раньше худшим, что могли сказать о горце, было: «вспыльчив», «суров», «не знает шуток». Сегодня эта «суровость» кажется почти добродетелью на фоне нового идеала: горец-кривляка, матерится на сцене, раздевается до трусов, выставляет напоказ то, что раньше пряталось за понятиями хайи (стыда). Его девиз: «Смотрите, я не такой, как те угрюмые предки! Я современный, я «нормальный», я умею веселить!»
Но это не нормализация. Это капитуляция.
Эти люди — эффективные миссионеры новой веры. Их религия — виральность. Их намаз — контент-план. Их джихад — борьба за внимание. И они побеждают, потому что их проповедь проста: можно иметь подписчиков, деньги, славу — и при этом не нести груза прошлого, не отвечать за честь рода, не бояться стыда.
Они продают самый страшный товар — бесстыдство под видом свободы.
И тысячи неокрепших умов покупают. Они видят не потерю, а успех. Не падение, а взлёт. Они не понимают, что настоящая цена — в опустошённой душе, в разорванной связи с предками, в потере уважения, которое уже не купишь ни за какие деньги.
Когда-то горец нёс ответственность за семью, род, имя. Сегодня «новый кавказец» отвечает только перед алгоритмами. Его аудитория — не община, а толпа, которая завтра забудет его ради нового шута.
Конец этой дороги предсказуем. Когда ты сам сделал из себя шутку, мир перестаёт с тобой считаться. Он будет потреблять тебя, пока ты смешон, и выбросит, когда шоу закончится.
И самое страшное: они теряют не только уважение людей. Они теряют стыд перед Всевышним. А человек, потерявший хайю, как сказано, «делает что пожелает». Он уже свободен. Свободен падать — пока на дне не поймёт, что променял вечность на хлопки виртуальной толпы.
Но к тому моменту аплодировать будет уже некому.
Ippolit Zakharovich
500❤21💯12
This media is not supported in your browser
VIEW IN TELEGRAM
Когда Труман уплыл: о свободе воли и Божественном замысле
На прошедших выходных впервые посмотрел «Шоу Трумана». И пока он вёсельной лодкой пробивал гипсовый небосвод, во мне сверлила мысль: а ведь мы все — Труманы. Только стены нашего Сихэвена не из фанеры, а из догм, привычек, страхов. И куда более важно — у наших жизней нет того единственного Кристофа за кулисами, чью волю можно разгадать и преодолеть. Зато есть нечто, что нельзя локализовать в одной точке: тонкое равновесие между неизменным предопределением и данной мне свободой выбора.
И вот главный вопрос, вставший заново: если мой путь предопределён — зачем эта мука выбора? Если финал известен — почему сердце сжимается в час решительных шагов?
Ответ пришёл оттуда, где кончаются слова. Из двух аятов, прозвучавших как разрешённый аккорд:
«Поистине, Мы всё создали согласно предопределению» (54:49)
«Аллах не возлагает на человека сверх его возможностей» (2:286)
И осенило: предопределение — не железная дорога с единственным путём. Это — русло реки. Ты не изменишь направление течения, но ты решаешь — плыть по нему или биться о берега, помочь тонущему или наблюдать со стороны. Аллах — Автор пьесы, но Он дал нам прекрасный дар — импровизацию в заданных декорациях.
Каждый наш выбор — помочь или пройти мимо, солгать или сохранить честность, — это та самая свобода воли. Мы — не марионетки. Мы — актёры, наделённые страшным и прекрасным даром: проживать не свою волю, но через свою волю.
Когда занавес упадёт, окажется, что главным был не сюжет, а искренность игры. Не то, какую роль ты исполнял, а то, насколько ты верил в произносимые слова.
И тогда, быть может, мы услышим не «ты следовал сценарию», а «ты был искренним в своем служении».
Ippolit Zakharovich
На прошедших выходных впервые посмотрел «Шоу Трумана». И пока он вёсельной лодкой пробивал гипсовый небосвод, во мне сверлила мысль: а ведь мы все — Труманы. Только стены нашего Сихэвена не из фанеры, а из догм, привычек, страхов. И куда более важно — у наших жизней нет того единственного Кристофа за кулисами, чью волю можно разгадать и преодолеть. Зато есть нечто, что нельзя локализовать в одной точке: тонкое равновесие между неизменным предопределением и данной мне свободой выбора.
И вот главный вопрос, вставший заново: если мой путь предопределён — зачем эта мука выбора? Если финал известен — почему сердце сжимается в час решительных шагов?
Ответ пришёл оттуда, где кончаются слова. Из двух аятов, прозвучавших как разрешённый аккорд:
«Поистине, Мы всё создали согласно предопределению» (54:49)
«Аллах не возлагает на человека сверх его возможностей» (2:286)
И осенило: предопределение — не железная дорога с единственным путём. Это — русло реки. Ты не изменишь направление течения, но ты решаешь — плыть по нему или биться о берега, помочь тонущему или наблюдать со стороны. Аллах — Автор пьесы, но Он дал нам прекрасный дар — импровизацию в заданных декорациях.
Каждый наш выбор — помочь или пройти мимо, солгать или сохранить честность, — это та самая свобода воли. Мы — не марионетки. Мы — актёры, наделённые страшным и прекрасным даром: проживать не свою волю, но через свою волю.
Когда занавес упадёт, окажется, что главным был не сюжет, а искренность игры. Не то, какую роль ты исполнял, а то, насколько ты верил в произносимые слова.
И тогда, быть может, мы услышим не «ты следовал сценарию», а «ты был искренним в своем служении».
Ippolit Zakharovich
17❤15
Не прогибаться.
Голову не опускать.
Не быть смиренным к поражению.
И не сдаваться.
Никогда не признавать
Себя подвластным напряжению.
Не предлагаться.
Быть как сталь —
На ощупь тверд после биения.
Не пониматься —
И не жаль.
Ведь с пониманием — усреднение.
Не отвлекаться.
Цель иметь,
Что вдохновит не спать ночами.
Не волноваться.
Лицезреть
Любой кошмар, пожав плечами.
Души касаться
Добрым словом,
Боясь кого-то притеснить.
Рождаться
Мы не выбираем.
Но выбираем, как прожить.
A.Kutuzov
Голову не опускать.
Не быть смиренным к поражению.
И не сдаваться.
Никогда не признавать
Себя подвластным напряжению.
Не предлагаться.
Быть как сталь —
На ощупь тверд после биения.
Не пониматься —
И не жаль.
Ведь с пониманием — усреднение.
Не отвлекаться.
Цель иметь,
Что вдохновит не спать ночами.
Не волноваться.
Лицезреть
Любой кошмар, пожав плечами.
Души касаться
Добрым словом,
Боясь кого-то притеснить.
Рождаться
Мы не выбираем.
Но выбираем, как прожить.
A.Kutuzov
50❤23💯11
Время как иллюзия: между Хранимой Скрижалью и теорией относительности
Иногда две далёкие друг от друга идеи встречаются в одной точке, заставляя мир трещать по швам. Коран говорит о будущем — о Рае, Аде, Конце света — как о чём-то, что уже случилось, используя прошедшее время: «уготовано», «свершилось». А Эйнштейн спустя 14 веков заявляет: различие между прошлым, настоящим и будущим — не более чем упрямая иллюзия.
Кажется, они говорят об одном, но с разных концов вселенной.
Коран: взгляд из вечности.
В исламской традиции есть концепция «аль-Мади аль-Истикрари» — «установившееся прошедшее». Аллах говорит о будущих событиях в прошедшем времени, потому что в Его реальности они уже завершены. Он — вне времени. Время — Его творение, как холст для художника. Хранимая Скрижаль (аль-Лавх аль-Махфуз) содержит весь сценарий мироздания от начала до конца. Киямат, Рай, Ад — не грядущие события для Него. Это уже написанные главы великой книги. Мы же — читатели, которые листают страницу за страницей, ощущая сюжет как последовательность, хотя вся книга уже лежит перед Автором.
Когда Пророку (мир ему) во время Мираджа показали Рай и Ад, это не был «показ макетов». Это было путешествие за пределы нашей временной шкалы — в то измерение, где эти реальности уже существуют в завершённой полноте.
Эйнштейн: взгляд из физики.
Теория относительности ломает наше бытовое понимание времени. Если для наблюдателя, движущегося со скоростью света, время останавливается, значит, «течение» времени — не абсолют, а иллюзия, зависящая от системы отсчёта. Современная физика рассматривает модель «блок-вселенной», где прошлое, настоящее и будущее существуют одновременно как единый четырёхмерный блок. Мы не «идём» в будущее — мы «проходим» по уже существующей линии мироздания, как игла по дорожке грампластинки. Каждая нота уже записана.
Точка встречи: не фатализм, а глубина.
Что даёт нам эта странная встреча Корана и науки? Не фатализм («всё предрешено, ничего нельзя изменить»), а радикальное изменение перспективы.
1. Сценарий есть, но проживание — наше. Тот факт, что всё уже записано, не отменяет нашей свободы выбора в нашем измерении. Напротив, это придаёт каждому выбору космический вес. Мы не пишем книгу с нуля — мы проживаем свою, уже существующую главу, но именно как мы её проживём — с верой или отчаянием, с достоинством или малодушием — и есть суть испытания.
2. Будущее уже есть, но шанс — сейчас. Аллах, зная финал, всё же протягивает руку для покаяния до того, как солнце взойдёт с запада. Это означает, что в нашей временной шкале — шкале испытания — будущее открыто. Наша судьба предопределена в знании Аллаха, но для нас она — тайна, которую мы раскрываем своими поступками. Мы — единственные, у кого ещё есть шанс изменить своё отношение к предопределённому.
3. Время — не тюрьма, а школа. Если всё уже «завершено» в высшем измерении, то наши страдания, встречи, потери — не бессмысленные случайности. Это части единого, совершенного с точки зрения Мудрости замысла, урока. Задача не в том, чтобы «изменить сценарий», а в том, чтобы понять его скрытую логику и пройти его с максимальным осознанием и смирением.
Вывод: кто ты в уже написанной книге?
И Коран, и Эйнштейн (как его интерпретирует современная физика) сходятся в одном: линейное время — иллюзия. Мы не плывём по реке из прошлого в будущее. Мы движемся по многомерной карте, каждая точка которой уже существует.
Финал известен Аллаху. Но для нас он — тайна. И в этом — милость. Это даёт не фаталистическую покорность, а трезвую, ответственную свободу. Свободу прожить свою, уже существующую в Вечности, жизнь так, чтобы в момент, когда мы «догоним» свой финал в нашем времени, мы встретили его не ужасом, а узнаванием. Как возвращение домой, путь к которому был долог, труден, но каждая его точка была необходима.
Ippolit Zakharovich
Иногда две далёкие друг от друга идеи встречаются в одной точке, заставляя мир трещать по швам. Коран говорит о будущем — о Рае, Аде, Конце света — как о чём-то, что уже случилось, используя прошедшее время: «уготовано», «свершилось». А Эйнштейн спустя 14 веков заявляет: различие между прошлым, настоящим и будущим — не более чем упрямая иллюзия.
Кажется, они говорят об одном, но с разных концов вселенной.
Коран: взгляд из вечности.
В исламской традиции есть концепция «аль-Мади аль-Истикрари» — «установившееся прошедшее». Аллах говорит о будущих событиях в прошедшем времени, потому что в Его реальности они уже завершены. Он — вне времени. Время — Его творение, как холст для художника. Хранимая Скрижаль (аль-Лавх аль-Махфуз) содержит весь сценарий мироздания от начала до конца. Киямат, Рай, Ад — не грядущие события для Него. Это уже написанные главы великой книги. Мы же — читатели, которые листают страницу за страницей, ощущая сюжет как последовательность, хотя вся книга уже лежит перед Автором.
Когда Пророку (мир ему) во время Мираджа показали Рай и Ад, это не был «показ макетов». Это было путешествие за пределы нашей временной шкалы — в то измерение, где эти реальности уже существуют в завершённой полноте.
Эйнштейн: взгляд из физики.
Теория относительности ломает наше бытовое понимание времени. Если для наблюдателя, движущегося со скоростью света, время останавливается, значит, «течение» времени — не абсолют, а иллюзия, зависящая от системы отсчёта. Современная физика рассматривает модель «блок-вселенной», где прошлое, настоящее и будущее существуют одновременно как единый четырёхмерный блок. Мы не «идём» в будущее — мы «проходим» по уже существующей линии мироздания, как игла по дорожке грампластинки. Каждая нота уже записана.
Точка встречи: не фатализм, а глубина.
Что даёт нам эта странная встреча Корана и науки? Не фатализм («всё предрешено, ничего нельзя изменить»), а радикальное изменение перспективы.
1. Сценарий есть, но проживание — наше. Тот факт, что всё уже записано, не отменяет нашей свободы выбора в нашем измерении. Напротив, это придаёт каждому выбору космический вес. Мы не пишем книгу с нуля — мы проживаем свою, уже существующую главу, но именно как мы её проживём — с верой или отчаянием, с достоинством или малодушием — и есть суть испытания.
2. Будущее уже есть, но шанс — сейчас. Аллах, зная финал, всё же протягивает руку для покаяния до того, как солнце взойдёт с запада. Это означает, что в нашей временной шкале — шкале испытания — будущее открыто. Наша судьба предопределена в знании Аллаха, но для нас она — тайна, которую мы раскрываем своими поступками. Мы — единственные, у кого ещё есть шанс изменить своё отношение к предопределённому.
3. Время — не тюрьма, а школа. Если всё уже «завершено» в высшем измерении, то наши страдания, встречи, потери — не бессмысленные случайности. Это части единого, совершенного с точки зрения Мудрости замысла, урока. Задача не в том, чтобы «изменить сценарий», а в том, чтобы понять его скрытую логику и пройти его с максимальным осознанием и смирением.
Вывод: кто ты в уже написанной книге?
И Коран, и Эйнштейн (как его интерпретирует современная физика) сходятся в одном: линейное время — иллюзия. Мы не плывём по реке из прошлого в будущее. Мы движемся по многомерной карте, каждая точка которой уже существует.
Финал известен Аллаху. Но для нас он — тайна. И в этом — милость. Это даёт не фаталистическую покорность, а трезвую, ответственную свободу. Свободу прожить свою, уже существующую в Вечности, жизнь так, чтобы в момент, когда мы «догоним» свой финал в нашем времени, мы встретили его не ужасом, а узнаванием. Как возвращение домой, путь к которому был долог, труден, но каждая его точка была необходима.
Ippolit Zakharovich
❤18
Forwarded from Гейдар Джемаль. Архив
#цитата
У Гумилёва (который ввёл термин «пассионарий») есть подробная разработка иерархии пассионариев. На самом верху стоит тот, кто горит желанием принести себя в жертву. Дальше идёт великий авантюрист, который горит желанием завоевать, не принести себя в жертву, а завоевать, при этом он не боится гибели. Дальше стоят великие бандиты, полководцы и т.д., а внизу стоит, допустим, уже какой-нибудь наркоша, который, когда смотрит за окошко на светлый день и на улицу, кишащую народом, его охватывает ужас при мысли, что надо выйти за хлебом, потому что сил на это у него нет, он находится в самом низу этой энергетической лестницы. Поэтому эта разработка – лучшее, что Гумилёв сделал в своей жизни. Все остальное, все его рассуждения об этногенезе – игрушки. А вот именно эта классификация, вообще идея пассионарности, она рабочая, она гениальная. Но, конечно, на мой взгляд, она страдает... там уловлена тема Танатоса и уход от этого к жизни и переход от жизни к неспособности с этой жизнью вообще иметь дело в самом конце. К сожалению, он воспринимал это все как бы мазанное одним цветом. Пассионарность есть двух типов. Есть пассионарность тела, т.е. это смелость тела, в том числе и предельно идущая на крайние опасности. Это смелость тела, которая присуща сильным людям с улицы. Есть как бы такие дворовые герои, которые собирают вокруг себя ватаги, они становятся естественными лидерами, но обычно плохо кончают и, в принципе, они не знают зачем они берут всё под контроль, но они знают, что они хотят власти. Власть, естественно, к ним идёт, они оплачивают это перманентным риском и потом получают пулю или нож.
Есть пассионарии ума. Пассионарий ума – это визионер, который прорывается сквозь пелену обычной логики, который видит, на самом деле, фундаментальные бездны, скрытые от обычного человеческого разума, но который горит этим визионом, но в своем кабинете. На улицу ему тяжело выйти, а если выйдет, то его побьют просто и это будет очень мучительно и оскорбительно для его высокого разума, потому что получил в зубы даже не от серьёзного человека, а от плохой шпаны.
Но потрясающе возможность объединения и тех, и других. Македонский – классический пример соединения пассионария ума и пассионария тела. Потому что то, что Македонский был пассионарием ума, в этом никакого сомнения нет, это был ученик Аристотеля. И тут дальше ехать некуда, выше не прыгнешь. Более того, он был в полемике с Аристотелем, а это делает его не просто учеником, а именно пассионарием.
Из статьи «Революционное неравенство: кто заменит пролетариат в роли гегемона», 2016 г.
У Гумилёва (который ввёл термин «пассионарий») есть подробная разработка иерархии пассионариев. На самом верху стоит тот, кто горит желанием принести себя в жертву. Дальше идёт великий авантюрист, который горит желанием завоевать, не принести себя в жертву, а завоевать, при этом он не боится гибели. Дальше стоят великие бандиты, полководцы и т.д., а внизу стоит, допустим, уже какой-нибудь наркоша, который, когда смотрит за окошко на светлый день и на улицу, кишащую народом, его охватывает ужас при мысли, что надо выйти за хлебом, потому что сил на это у него нет, он находится в самом низу этой энергетической лестницы. Поэтому эта разработка – лучшее, что Гумилёв сделал в своей жизни. Все остальное, все его рассуждения об этногенезе – игрушки. А вот именно эта классификация, вообще идея пассионарности, она рабочая, она гениальная. Но, конечно, на мой взгляд, она страдает... там уловлена тема Танатоса и уход от этого к жизни и переход от жизни к неспособности с этой жизнью вообще иметь дело в самом конце. К сожалению, он воспринимал это все как бы мазанное одним цветом. Пассионарность есть двух типов. Есть пассионарность тела, т.е. это смелость тела, в том числе и предельно идущая на крайние опасности. Это смелость тела, которая присуща сильным людям с улицы. Есть как бы такие дворовые герои, которые собирают вокруг себя ватаги, они становятся естественными лидерами, но обычно плохо кончают и, в принципе, они не знают зачем они берут всё под контроль, но они знают, что они хотят власти. Власть, естественно, к ним идёт, они оплачивают это перманентным риском и потом получают пулю или нож.
Есть пассионарии ума. Пассионарий ума – это визионер, который прорывается сквозь пелену обычной логики, который видит, на самом деле, фундаментальные бездны, скрытые от обычного человеческого разума, но который горит этим визионом, но в своем кабинете. На улицу ему тяжело выйти, а если выйдет, то его побьют просто и это будет очень мучительно и оскорбительно для его высокого разума, потому что получил в зубы даже не от серьёзного человека, а от плохой шпаны.
Но потрясающе возможность объединения и тех, и других. Македонский – классический пример соединения пассионария ума и пассионария тела. Потому что то, что Македонский был пассионарием ума, в этом никакого сомнения нет, это был ученик Аристотеля. И тут дальше ехать некуда, выше не прыгнешь. Более того, он был в полемике с Аристотелем, а это делает его не просто учеником, а именно пассионарием.
Из статьи «Революционное неравенство: кто заменит пролетариат в роли гегемона», 2016 г.
❤11💯6
Иблис как первый революционер и его провал
Он был первым интеллектуалом. Первым, кто посмотрел на миропорядок и сказал: «Я — исключение». Когда прозвучала команда пасть ниц перед Адамом, все пали. Кроме него. В этом жесте — не просто неповиновение, а рождение нового сознания. Сознания, которое поставило логику выше покорности, аргумент — выше смирения.
«Я создан из огня, а он — из глины». Это не просто гордыня. Это первый в истории манифест научного позитивизма. Это требование справедливости, основанной на категориях — на материале, структуре, очевидных свойствах. Иблис не просто ослушался — он создал альтернативную систему координат, где поклонение должно быть рационально обосновано. Он стал первым философом, который поставил разум выше воли Творца.
Его трагедия не в наказании. Его трагедия в успехе. Он добился того, чего хотел — стал «исключением», «точкой нетождества» в ангельском строю. Но эта победа обернулась абсолютным поражением. Свобода, добытая через разрыв с Источником бытия, оказалась свободой падать в пустоту. Его бунт не создал новую реальность — он лишь отменил его самого.
Человеческая природа склонна к искушению Иблиса. Каждый раз, когда мы требуем от Бога «справедливости» в наших узких категориях, когда строим этику на рациональном расчёте, когда предпочитаем «честность» перед собой — покорности Ему — мы повторяем его жест. Мы становимся бунтарями, разрывающими связь с небом ради собственного манифеста.
Но финал этой революции всегда один — метафизическое одиночество. Иблис не стал новым богом. Он стал пленником собственного бунта, навсегда запертым в логике своего выбора. Его свобода оказалась самой изощрённой тюрьмой — тюрьмой собственного «я», возведённого в абсолют.
В этом коренное отличие любого бунта во имя других от бунта во имя себя. Первый, даже заблудший, может содержать зерно искупления. Второй — безнадёжен по своей сути, ибо замкнут на себя.
Иблис проиграл не потому, что был слаб. Он проиграл потому, что его сила была направлена против самого источника силы. Его «нет» не создало нового «да». Оно просто осталось «нет», эхом звучащим в пустоте.
Каждый из нас стоит перед тем же выбором: принять игру по правилам, источник которых — за пределами нашего понимания, или создать свои правила и навсегда остаться в одиночестве с самой совершенной, самой безнадёжной игрой — игрой в божество для самого себя.
Ippolit Zakharovich
Он был первым интеллектуалом. Первым, кто посмотрел на миропорядок и сказал: «Я — исключение». Когда прозвучала команда пасть ниц перед Адамом, все пали. Кроме него. В этом жесте — не просто неповиновение, а рождение нового сознания. Сознания, которое поставило логику выше покорности, аргумент — выше смирения.
«Я создан из огня, а он — из глины». Это не просто гордыня. Это первый в истории манифест научного позитивизма. Это требование справедливости, основанной на категориях — на материале, структуре, очевидных свойствах. Иблис не просто ослушался — он создал альтернативную систему координат, где поклонение должно быть рационально обосновано. Он стал первым философом, который поставил разум выше воли Творца.
Его трагедия не в наказании. Его трагедия в успехе. Он добился того, чего хотел — стал «исключением», «точкой нетождества» в ангельском строю. Но эта победа обернулась абсолютным поражением. Свобода, добытая через разрыв с Источником бытия, оказалась свободой падать в пустоту. Его бунт не создал новую реальность — он лишь отменил его самого.
Человеческая природа склонна к искушению Иблиса. Каждый раз, когда мы требуем от Бога «справедливости» в наших узких категориях, когда строим этику на рациональном расчёте, когда предпочитаем «честность» перед собой — покорности Ему — мы повторяем его жест. Мы становимся бунтарями, разрывающими связь с небом ради собственного манифеста.
Но финал этой революции всегда один — метафизическое одиночество. Иблис не стал новым богом. Он стал пленником собственного бунта, навсегда запертым в логике своего выбора. Его свобода оказалась самой изощрённой тюрьмой — тюрьмой собственного «я», возведённого в абсолют.
В этом коренное отличие любого бунта во имя других от бунта во имя себя. Первый, даже заблудший, может содержать зерно искупления. Второй — безнадёжен по своей сути, ибо замкнут на себя.
Иблис проиграл не потому, что был слаб. Он проиграл потому, что его сила была направлена против самого источника силы. Его «нет» не создало нового «да». Оно просто осталось «нет», эхом звучащим в пустоте.
Каждый из нас стоит перед тем же выбором: принять игру по правилам, источник которых — за пределами нашего понимания, или создать свои правила и навсегда остаться в одиночестве с самой совершенной, самой безнадёжной игрой — игрой в божество для самого себя.
Ippolit Zakharovich
10❤16💯8
Инстинкт разделения: наш древнейший враг
Давеча я размышлял об одной странной особенности человеческой натуры, которая оказалась глубже любой идеологии или веры. Это — инстинктивная, почти физиологическая потребность делить мир на «своих» и «чужих». И если вы думаете, что это удел взрослых с их политикой и религией, присмотритесь к детям. Они, эти невинные создания, первым делом делят себя на «ашек» и «бешек», свою школу против соседской, свой двор против чужого. Это не воспитание — это программа, вшитая в саму нашу природу.
А дальше — всё как по накатанной. Русские недолюбливают нерусских в рамках одной страны. Два соседних народа — в рамках одного региона. Внутри республики один тейп смотрит с подозрением на другой. Одно село помнит старую обиду на соседнее. Это не политика. Это древний механизм, который превращает потенциальную общину в племя, а племя — во враждующие кланы.
Мы все заложники этого алгоритма. БМВ против Мерседеса. ЦСКА против Спартака. Литературные кружки, философские школы, даже споры о вкусе чая — всё это лишь цивилизованные формы того же древнего импульса: найти «другого», чтобы ощутить себя «своим». Проблема в том, что для ощущения «своих» нам обязательно нужны «чужие». Без внешнего врага наше «мы» теряет остроту, расплывается. Наша идентичность питается отрицанием.
И это не просто социальная особенность. Это метафизический недуг, коренящийся в разорванности человеческого существа. Отделившись от ощущения изначальной общности, мы обречены искать свою целостность через противопоставление другим таким же раздробленным существам. Мы строим свои маленькие «мы» на обломках большого «Мы», которое когда-то существовало до падения в дуальность.
Вся история человечества — это история сепарации. От большой семьи — к племени. От племени — к нации. От нации — к партии. От партии — к личному бренду. Каждый шаг «вперёд» в цивилизации был шагом к новому, более изощрённому разделению. Все войны, все преступления ненависти, все немыслимые зверства — это абсолютное, кристальное проявление этого инстинкта. Это не «зло» как абстракция. Это логичный итог игры в «свои и чужие», доведённой до своего предела.
И вот парадокс: мы за тысячи лет так и не научились движению от разделения к единству. Мы освоили сепарацию в совершенстве. Мы — гении раздора. Но синтез, синергия, настоящее объединение поверх различий — это для нас до сих пор непосильная задача, утопия. Мы рискуем повторить путь всех исчезнувших цивилизаций, которые пали не под ударом метеорита, а под грузом собственных внутренних расколов.
Выход? Он не в том, чтобы отрицать различия. Они есть. Ислам не стирает национальности, Коран говорит о народах и племенах, чтобы мы познавали друг друга. Но познавали — не для того, чтобы возвыситься, а для того, чтобы увидеть в различии не угрозу, а богатство. Выход — в том, чтобы найти точку сборки выше этих различий. Такую, чтобы быть «своим» не нужно было ненавидеть «чужого». Чтобы русский и чеченец, учёный и верующий, «ашка» и «бешка» могли быть разными гранями одного целого, а не враждующими лагерями.
Пока же мы обречены на одно: смотреть, как наш древнейший инстинкт разделения превращает возможность братства — в привычный, бесконечный цикл мелких вражд и больших трагедий. И единственный вопрос, который остаётся: хватит ли нам ума увидеть в этом враге не соседа, а самих себя?
Ippolit Zakharovich
Давеча я размышлял об одной странной особенности человеческой натуры, которая оказалась глубже любой идеологии или веры. Это — инстинктивная, почти физиологическая потребность делить мир на «своих» и «чужих». И если вы думаете, что это удел взрослых с их политикой и религией, присмотритесь к детям. Они, эти невинные создания, первым делом делят себя на «ашек» и «бешек», свою школу против соседской, свой двор против чужого. Это не воспитание — это программа, вшитая в саму нашу природу.
А дальше — всё как по накатанной. Русские недолюбливают нерусских в рамках одной страны. Два соседних народа — в рамках одного региона. Внутри республики один тейп смотрит с подозрением на другой. Одно село помнит старую обиду на соседнее. Это не политика. Это древний механизм, который превращает потенциальную общину в племя, а племя — во враждующие кланы.
Мы все заложники этого алгоритма. БМВ против Мерседеса. ЦСКА против Спартака. Литературные кружки, философские школы, даже споры о вкусе чая — всё это лишь цивилизованные формы того же древнего импульса: найти «другого», чтобы ощутить себя «своим». Проблема в том, что для ощущения «своих» нам обязательно нужны «чужие». Без внешнего врага наше «мы» теряет остроту, расплывается. Наша идентичность питается отрицанием.
И это не просто социальная особенность. Это метафизический недуг, коренящийся в разорванности человеческого существа. Отделившись от ощущения изначальной общности, мы обречены искать свою целостность через противопоставление другим таким же раздробленным существам. Мы строим свои маленькие «мы» на обломках большого «Мы», которое когда-то существовало до падения в дуальность.
Вся история человечества — это история сепарации. От большой семьи — к племени. От племени — к нации. От нации — к партии. От партии — к личному бренду. Каждый шаг «вперёд» в цивилизации был шагом к новому, более изощрённому разделению. Все войны, все преступления ненависти, все немыслимые зверства — это абсолютное, кристальное проявление этого инстинкта. Это не «зло» как абстракция. Это логичный итог игры в «свои и чужие», доведённой до своего предела.
И вот парадокс: мы за тысячи лет так и не научились движению от разделения к единству. Мы освоили сепарацию в совершенстве. Мы — гении раздора. Но синтез, синергия, настоящее объединение поверх различий — это для нас до сих пор непосильная задача, утопия. Мы рискуем повторить путь всех исчезнувших цивилизаций, которые пали не под ударом метеорита, а под грузом собственных внутренних расколов.
Выход? Он не в том, чтобы отрицать различия. Они есть. Ислам не стирает национальности, Коран говорит о народах и племенах, чтобы мы познавали друг друга. Но познавали — не для того, чтобы возвыситься, а для того, чтобы увидеть в различии не угрозу, а богатство. Выход — в том, чтобы найти точку сборки выше этих различий. Такую, чтобы быть «своим» не нужно было ненавидеть «чужого». Чтобы русский и чеченец, учёный и верующий, «ашка» и «бешка» могли быть разными гранями одного целого, а не враждующими лагерями.
Пока же мы обречены на одно: смотреть, как наш древнейший инстинкт разделения превращает возможность братства — в привычный, бесконечный цикл мелких вражд и больших трагедий. И единственный вопрос, который остаётся: хватит ли нам ума увидеть в этом враге не соседа, а самих себя?
Ippolit Zakharovich
❤13💯6
Невещий сон.
Мне сон тут приснился, проснулся в поту.
Да так, что мне стало невмоготу.
Мне снилось, что я пребываю в бреду:
Страна, где обращаются только к кнуту.
Глаголов во сне том —
мне не сосчитать:
«Запретить. Заблокировать. И пресекать.
Иначе всех мыслящих — пересажать.
За несогласными молча — понаблюдать.
Уголовные дела «на раз» возбуждать.
Адвокату препятствовать, не допускать.
Налоги и сборы — всегда поднимать.
Вас мама рожала, но Родина — мать.
Вы стране необходимы и очень нужны,
Поэтому жизни отдать вы должны,
За вас порешали — за что погибать,
Пусть хоронит вас мама, а Родина — мать.
Вам воздух был дан, над головой — небосвод,
И это все в мире, где нету свобод!
Вам дали свободно шагать по земле,
Зимой — по сугробам, а летом — в тепле.
Вы были вольны заработать на хлеб,
Пусть рабским трудом, то — наследие скреп.
Вам дали родиться и жить, умереть.
Сколько прав перечислить, чтоб вам разуметь?
Горбатьтесь, воюйте, садитесь в тюрьму!
И без вопросов о том «почему?».
Вам это совсем ни к чему понимать.
Спросите у мамы, а Родина — мать!»
Я вдруг просыпаюсь,
А в горле так сухо.
Поняв — восхищаюсь,
Какая непруха!
Мне снился кошмар,
Наяву я — в Руси,
И спал с меня жар,
Оптимизм воскресив:
Не вижу вокруг и в помине такого,
Чтоб ничего, что от слова «людского»,
Где люд недоволен под ботинком дворян,
Кто скажет обратное — явный смутьян,
Что хочет посеять раздор на земле,
Уверен — закончит позорно в петле!
Моя верность России совсем не грешна,
Особенно после кошмарного сна.
Не верьте врагам, что вещают снаружи,
Я видел во сне — бывает и хуже.
A.Kutuzov
Мне сон тут приснился, проснулся в поту.
Да так, что мне стало невмоготу.
Мне снилось, что я пребываю в бреду:
Страна, где обращаются только к кнуту.
Глаголов во сне том —
мне не сосчитать:
«Запретить. Заблокировать. И пресекать.
Иначе всех мыслящих — пересажать.
За несогласными молча — понаблюдать.
Уголовные дела «на раз» возбуждать.
Адвокату препятствовать, не допускать.
Налоги и сборы — всегда поднимать.
Вас мама рожала, но Родина — мать.
Вы стране необходимы и очень нужны,
Поэтому жизни отдать вы должны,
За вас порешали — за что погибать,
Пусть хоронит вас мама, а Родина — мать.
Вам воздух был дан, над головой — небосвод,
И это все в мире, где нету свобод!
Вам дали свободно шагать по земле,
Зимой — по сугробам, а летом — в тепле.
Вы были вольны заработать на хлеб,
Пусть рабским трудом, то — наследие скреп.
Вам дали родиться и жить, умереть.
Сколько прав перечислить, чтоб вам разуметь?
Горбатьтесь, воюйте, садитесь в тюрьму!
И без вопросов о том «почему?».
Вам это совсем ни к чему понимать.
Спросите у мамы, а Родина — мать!»
Я вдруг просыпаюсь,
А в горле так сухо.
Поняв — восхищаюсь,
Какая непруха!
Мне снился кошмар,
Наяву я — в Руси,
И спал с меня жар,
Оптимизм воскресив:
Не вижу вокруг и в помине такого,
Чтоб ничего, что от слова «людского»,
Где люд недоволен под ботинком дворян,
Кто скажет обратное — явный смутьян,
Что хочет посеять раздор на земле,
Уверен — закончит позорно в петле!
Моя верность России совсем не грешна,
Особенно после кошмарного сна.
Не верьте врагам, что вещают снаружи,
Я видел во сне — бывает и хуже.
A.Kutuzov
❤13
This media is not supported in your browser
VIEW IN TELEGRAM
31 декабря: другой Новый год
Для большинства Новый год пахнет мандаринами, ёлкой и обещанием счастья. Для нас — тех, кто из Чечни, — этот праздник навсегда разделён красной чертой, проведённой в 1994 году. В ту ночь, когда другие поднимали бокалы, по нашему городу Грозному шёл штурм.
С тех пор Новый год для нас — не точка отсчёта, а точка разлома. Вселенная раскололась на «до» и «после». До — были общие свадьбы, улицы, запахи домашнего хлеба, разговоры на кухне до утра. После — пустые кресла за столом. Имена, которые произносят шёпотом. Фотографии в чёрных рамках, где люди улыбаются, не зная, что их уже нет.
В Чечне нет, наверное, ни одной семьи, которую бы это не коснулось. Кто-то не вернулся с войны. Кто-то погиб под ракетным ударом на рынке, в колонне беженцев, в собственном доме. Кто-то остался инвалидом — с пулей в позвоночнике или с осколком в памяти, который болит при каждом салюте.
Мы, родившиеся после, в 99-м, 2000-х, — поколение призраков. У нас есть целый пласт родственников, которых мы никогда не видели. Дяди, тёти, двоюродные братья, чьи лица знакомы только по фотоальбомам. Они для нас — как персонажи из старой книги: мы знаем их истории, но никогда не услышим их голос. Мы наследники пустых мест за праздничным столом.
А ещё мы наследники травмы, которая не лечится. Её носят в себе наши родители, бабушки и дедушки — в изменённом взгляде, в нервном вздрагивании от резкого звука, в той особой, горькой мудрости, которая знает цену жизни, потому что слишком близко видела смерть. Мы пожинаем плоды этой искалеченной психики, даже не всегда понимая, откуда ветер дует.
В эту ночь, когда страна замирает в ожидании боя курантов, мы замираем по-другому. Мы вспоминаем не обещания счастья, а тех, кто не дожил. И тишину, которая наступила после взрывов. И город, который стал другим. И себя — которые тоже стали другими.
Так что с наступающим. С новым годом, с новым счастьем.
Только, пожалуйста, без салютов.
И да простит мне Аллах эту горькую иронию.
al` Martani
Для большинства Новый год пахнет мандаринами, ёлкой и обещанием счастья. Для нас — тех, кто из Чечни, — этот праздник навсегда разделён красной чертой, проведённой в 1994 году. В ту ночь, когда другие поднимали бокалы, по нашему городу Грозному шёл штурм.
С тех пор Новый год для нас — не точка отсчёта, а точка разлома. Вселенная раскололась на «до» и «после». До — были общие свадьбы, улицы, запахи домашнего хлеба, разговоры на кухне до утра. После — пустые кресла за столом. Имена, которые произносят шёпотом. Фотографии в чёрных рамках, где люди улыбаются, не зная, что их уже нет.
В Чечне нет, наверное, ни одной семьи, которую бы это не коснулось. Кто-то не вернулся с войны. Кто-то погиб под ракетным ударом на рынке, в колонне беженцев, в собственном доме. Кто-то остался инвалидом — с пулей в позвоночнике или с осколком в памяти, который болит при каждом салюте.
Мы, родившиеся после, в 99-м, 2000-х, — поколение призраков. У нас есть целый пласт родственников, которых мы никогда не видели. Дяди, тёти, двоюродные братья, чьи лица знакомы только по фотоальбомам. Они для нас — как персонажи из старой книги: мы знаем их истории, но никогда не услышим их голос. Мы наследники пустых мест за праздничным столом.
А ещё мы наследники травмы, которая не лечится. Её носят в себе наши родители, бабушки и дедушки — в изменённом взгляде, в нервном вздрагивании от резкого звука, в той особой, горькой мудрости, которая знает цену жизни, потому что слишком близко видела смерть. Мы пожинаем плоды этой искалеченной психики, даже не всегда понимая, откуда ветер дует.
В эту ночь, когда страна замирает в ожидании боя курантов, мы замираем по-другому. Мы вспоминаем не обещания счастья, а тех, кто не дожил. И тишину, которая наступила после взрывов. И город, который стал другим. И себя — которые тоже стали другими.
Так что с наступающим. С новым годом, с новым счастьем.
Только, пожалуйста, без салютов.
И да простит мне Аллах эту горькую иронию.
al` Martani
1❤17💯6
Метафизика свободы: что мы ценим, только когда теряем
Я, пишущий эти строки, в данный момент не знаю, что произойдёт со мной в ближайший месяц. Мы все, в принципе, не знаем, что случится в следующую секунду. Но сейчас над моей жизнью нависла конкретная угроза — кульминация событий, длящихся почти три года. И хотя разумом я понимаю, что исход в руках Всевышнего, душа шепчет тревогу. В этом промежутке между мольбой и предопределением, прокручивая худшие сценарии, я осознаю одну простую вещь с кристальной ясностью.
После веры в сердце и здоровья близких величайший дар, данный человеку, — это свобода. В самом прямом, физическом смысле. Возможность вставать и ложиться, когда хочешь. Принять душ, когда пожелаешь. Выйти на улицу и вдохнуть воздух, не отчитываясь. Не быть запертым с теми, с кем не хочешь быть. Не гулять по расписанию под взглядом надзирателя.
Мы не замечаем этого дара, пока он у нас есть. Он становится фоном, воздухом, которым дышим. И только когда появляется реальная угроза его лишиться, понимаешь: всё остальное — статус, деньги, даже некоторые социальные связи — меркнет перед этой базовой, животрепещущей потребностью быть хозяином своего тела и времени.
Но почему это так фундаментально? Потому что физическая несвобода — не просто ограничение удобств. Это метафизическое насилие. Это насильственное вторжение в сакральное пространство человеческой воли, которое является отражением дара свободы выбора, дарованного нам Самим Творцом. Аллах в Коране говорит: «Нет принуждения в религии» (2:256). Этот аят устанавливает принцип: даже в вопросе веры — самом важном для человека — недопустимо насилие над выбором. Что уж говорить о насилии над телом и повседневным бытием?
Лишение физической свободы — это изощрённая пытка, потому что она атакует саму основу человеческого достоинства. Она превращает человека из субъекта, творящего свою жизнь, в объект, в пассивное существо, чьи базовые ритмы подчинены чужой воле. Это убивает не тело в первую очередь — это методично душит дух, волю, желание. Узник в камере лишается не просто прогулок; он лишается будущего как горизонта возможностей. Его время из реки превращается в стоячее болото.
Именно поэтому в Исламе освобождение раба — одно из величайших благодеяний. Это не просто социальный акт. Это — восстановление метафизической справедливости: возвращение человеку того статуса, который подобает творению, наделённому разумом и ответственностью.
Сегодня наша свобода всё чаще подвергается не грубому, а изящному насилию. Не решётка, но цифровой профиль, предсказывающий твои желания. Не тюремный распорядок, но жизненный график, диктуемый долгами и обязательствами системы. Мы сами загоняем себя в клетки удобства, трекинга продуктивности и социальных ожиданий. И забываем, что настоящая свобода начинается с контроля над своим вниманием и своим временем.
Стоя перед лицом неопределённости, я молюсь не только о благополучном исходе. Я молюсь о том, чтобы никогда не забывать вкус этого простого дара — возможности встретить рассвет потому, что ты так захотел, а не потому, что тебе приказали. Это и есть то малое, земное подобие той высшей свободы, которую обещает верующим Рай — свободы от всех ограничений, страхов и принуждений, полное и окончательное освобождение духа. И чтобы ценить эту вечность, нужно сначала научиться ценить её слабый, но драгоценный отсвет здесь — возможность просто выйти за дверь и пойти туда, куда зовёт сердце.
Пока эта дверь не заперта.
Ippolit Zakharovich
Я, пишущий эти строки, в данный момент не знаю, что произойдёт со мной в ближайший месяц. Мы все, в принципе, не знаем, что случится в следующую секунду. Но сейчас над моей жизнью нависла конкретная угроза — кульминация событий, длящихся почти три года. И хотя разумом я понимаю, что исход в руках Всевышнего, душа шепчет тревогу. В этом промежутке между мольбой и предопределением, прокручивая худшие сценарии, я осознаю одну простую вещь с кристальной ясностью.
После веры в сердце и здоровья близких величайший дар, данный человеку, — это свобода. В самом прямом, физическом смысле. Возможность вставать и ложиться, когда хочешь. Принять душ, когда пожелаешь. Выйти на улицу и вдохнуть воздух, не отчитываясь. Не быть запертым с теми, с кем не хочешь быть. Не гулять по расписанию под взглядом надзирателя.
Мы не замечаем этого дара, пока он у нас есть. Он становится фоном, воздухом, которым дышим. И только когда появляется реальная угроза его лишиться, понимаешь: всё остальное — статус, деньги, даже некоторые социальные связи — меркнет перед этой базовой, животрепещущей потребностью быть хозяином своего тела и времени.
Но почему это так фундаментально? Потому что физическая несвобода — не просто ограничение удобств. Это метафизическое насилие. Это насильственное вторжение в сакральное пространство человеческой воли, которое является отражением дара свободы выбора, дарованного нам Самим Творцом. Аллах в Коране говорит: «Нет принуждения в религии» (2:256). Этот аят устанавливает принцип: даже в вопросе веры — самом важном для человека — недопустимо насилие над выбором. Что уж говорить о насилии над телом и повседневным бытием?
Лишение физической свободы — это изощрённая пытка, потому что она атакует саму основу человеческого достоинства. Она превращает человека из субъекта, творящего свою жизнь, в объект, в пассивное существо, чьи базовые ритмы подчинены чужой воле. Это убивает не тело в первую очередь — это методично душит дух, волю, желание. Узник в камере лишается не просто прогулок; он лишается будущего как горизонта возможностей. Его время из реки превращается в стоячее болото.
Именно поэтому в Исламе освобождение раба — одно из величайших благодеяний. Это не просто социальный акт. Это — восстановление метафизической справедливости: возвращение человеку того статуса, который подобает творению, наделённому разумом и ответственностью.
Сегодня наша свобода всё чаще подвергается не грубому, а изящному насилию. Не решётка, но цифровой профиль, предсказывающий твои желания. Не тюремный распорядок, но жизненный график, диктуемый долгами и обязательствами системы. Мы сами загоняем себя в клетки удобства, трекинга продуктивности и социальных ожиданий. И забываем, что настоящая свобода начинается с контроля над своим вниманием и своим временем.
Стоя перед лицом неопределённости, я молюсь не только о благополучном исходе. Я молюсь о том, чтобы никогда не забывать вкус этого простого дара — возможности встретить рассвет потому, что ты так захотел, а не потому, что тебе приказали. Это и есть то малое, земное подобие той высшей свободы, которую обещает верующим Рай — свободы от всех ограничений, страхов и принуждений, полное и окончательное освобождение духа. И чтобы ценить эту вечность, нужно сначала научиться ценить её слабый, но драгоценный отсвет здесь — возможность просто выйти за дверь и пойти туда, куда зовёт сердце.
Пока эта дверь не заперта.
Ippolit Zakharovich
❤17💯9