Мы ежедневно проходим тест на человека,
Где сердце не должно черстветь,
Где мы откроем двери своего ковчега
Для всех, кто хочет разуметь.
Провиденциален замысел Творца,
Он бесконечно трансцендентен,
Возьми за горло своего лжеца,
Он где-то глубоко и перманентен.
Он есть основа лицемерия, греха,
Он — суть того, что это кажется забавным,
Он выступает в роли пастуха
Оравы дьяволов твоих, он их наставник.
Возьми покрепче за хохол того,
Кто есть основа всех твоих страданий,
Пока тебя не взял он самого,
То будет худшим опозданием.
Твори добро, не замечая всех злодеев,
Без причитаний выноси судьбы ты рок,
Иначе ты лишишься всех трофеев,
Когда Исрафил протрубит в свой рог.

Ippolit Zakharovich

Все вокруг лицемеры,
Ну а ты — гибкий малый,
Они врут все сверх меры,
А ты стратег, и удалый.

У них злоба в сердцах,
Потому они злят!
У них жизнь впопыхах,
У тебя же — дел град.

Они все матерятся,
Ты же — душу отводишь,
Они хотят все казаться,
Ты же — за нос всех водишь.

Они очень грешны,
У тебя — плоть слаба,
Они сегодня пьяны,
А ты бросил вчера.

Они все разодеты,
А твой глаз сам упал,
Они все по банкетам —
Ты свое отгулял.

Они очень плохие,
Ты — почти что святой,
Считаешь грехи, но чужие,
А к своим — ты слепой.

Ippolit Zakharovich

помню два дерева —
грецкий орех,
помню кран,
помню гору песка.
помню «Нива», что бежева,
и любимый для всех
детский план
про разбойника
и казака.

помню братьев двоюродных,
помню сестёр.
сейчас как придуманных,
из памяти — стёр.

эфемерность момента
осознается сейчас,
и в голове перманентно
вопрошает мой глас:

«куда от себя мне деться?»

и в ноздрях
настойчиво стоит
недосягаемый
запах
детства.


al` Martani

Сердце — уголь.
Глаза — настырны.
Кровь студит, прерывая речь.
Голоса внутри
почти не слы́шны:
Тихо плачут,
чтобы горе сжечь.
Здравый смысл?
В собачьей позе.
Совесть?
Ее голос на замке.
Благая честь
в золотой миазме
гниёт у трона
в уголке.

Ippolit Zakharovich

Камаз надежд, амбиций — фура.
Но молвит мне прокуратура,
Что это часть меня преступна.
И поэтапно, поструктурно
Читает мне мораль о том,
Как я нарушил их закон.
Его не очень преступая,
Но и не то что соблюдая.
Я возражаю, бред и вздор,
Тут сильно ýже кругозор!
Я или вор или подлец,
Или оправдан наконец!
Отчаянно судить беретесь,
Не разбирая форм вины,
Однажды больно спотыкнетесь,
И будете не прощены.
Читал «Процесс» я Франца Кафки,
Ребенком думал — абсурдизм,
Годы внесли свою поправку:
То — был смягченный реализм.


Ippolit Zakharovich

Утро. Коврик.
Тишина.
Осень. Вторник.
Ночь без сна.
Слезы. Грустно.
И суджуд.
Грёзы. Узник.
Самосуд.
Плохо. Больно.
Но терплю.
Вдоха смольно
Наберу.
Выдох тяжелей,
Чем вдох.
Внутри меня
Там кто-то сдох.
Темень, тишина
Молчат наперебой.
Как мне узнать,
Кто я такой?


Ippolit Zakharovich

Книга... Престранный предмет! Вручаете вы её как вещь, тяжёлую, пахнущую типографской краской, ощутимую пальцами — вот он, дар, возьми, владей. Но ведь лжёт эта видимость, это грубое вещество бумаги и картона! Истинный-то дар не здесь. Он — там, в мире ином, куда ты проваливаешься, раскрыв страницы. Подарить книгу — значит, под видом материальной вещицы, сунуть человеку заряженное ядро для будущего душевного переворота. Страшный и прекрасный дар одновременно.

«Души подобны воинам! Те из них, которые узнают друг друга, объединяются, а те, которые друг друга не узнают, расходятся». аль-Бухари 3336, Муслим 2638.

Дух в изгнании: О тоске человеческой и её высшем смысле.

Бывало ли с вами, о мой читатель, то странное и томительное чувство, что наступает порой среди самого, казалось бы, довольного житья вашего? Вы сидите в тепле и уюте, вас окружают близкие, дела ваши идут в порядке, — но вдруг, как холодный сквозняк из щели, врывается в душу необъяснимая тоска. Тоска не по чему-то утраченному, не от конкретной печали, а тоска мистическая, тяжелая, как осознание какой-то коренной, изначальной ошибки в самом устройстве мира. И ваше благополучие начинает казаться вам тесной и душной комнатой, а вы сами — пленником, который забыл, что он пленник, но вдруг, на мгновение, услышал шум свободы из-за толстых стен.

Этот стук в сердце, этот голок из бездны — не болезнь и не слабость душевная. Это, как утверждал мыслитель Гейдар Джемаль, единственно верное, нормальное состояние человека. Это — голос его подлинной сути. Голос Духа.

Мир сей — чужая сторона.

Представьте себе посла великой и неизреченной Империи, заброшенного по воле его Повелителя в далекую, варварскую страну. Страна эта живет по своим грубым, но четким законам: здесь ценят силу, здесь торгуют, здесь рождаются и умирают, поклоняясь идолам, высеченным из дерева или отлитым из золота. И посол должен жить среди них, носить их одежды, говорить их языком. Но всё в нем — и мысли, и совесть, и память о далеком Отечестве — восстает против этого притворства. Он не может чувствовать себя «дома» здесь, ибо дом его — там, за пределами всех видимых горизонтов.

Так вот, говорит Джемаль, каждый человек и есть такой посол. Тело его, плоть его, его страсти и его социальная личина — это та варварская страна, та «чужая сторона». А Дух, вложенный в него Божественным повелением, — это и есть тот самый посол, вечный скиталец, обреченный на тоску по дому.

Весь видимый мир, с его городами, государствами, рынками и войнами, — это то, что Джемаль называет «имманентным порядком» или «миром Фараона». Это система, замкнутая сама на себя, признающая лишь те законы, что рождаются в ее недрах: закон силы, закон выгоды, закон толпы. Это царство «горизонтали», где нет и не может быть вертикали, ведущей ввысь, к Иному.

Точка разрыва.

Но где же тогда пребывает в человеке этот Дух-изгнанник? Он не находится в сердце, не в мозгу, не в крови. Его местопребывание — «точка нетождества». Это та таинственная точка в глубине нашего «я», где мы перестаем быть тождественны самим себе. Где наше эго, наша персона, наша биография вдруг ощущаются как нечто чуждое, как тесная, надетная на нас маска.

Вся жизнь «мира сего» направлена на одно: заставить нас забыть об этой точке. Фараон современности — будь то культ потребления, культ карьеры или культ «духовного комфорта» — предлагает нам тысячи суррогатов счастья. Он шепчет: «Усмири свою тоску. Найди гармонию здесь. Обрети покой в пределах этого мира». Он предлагает новые идолы, чтобы замуровать ту самую щель, откуда веет сквозняком иной реальности.

Но Дух не может обрести покой здесь, ибо он — от Приказа (Амр) Господа, а не от тварного мира (Хальк). Его тоска — это не недуг, а зов крови, память об истинной родине. Это свидетельство нашего высшего происхождения.

Призвание к бунту.

И потому эта тоска — не к смерти, а к восстанию. К бунту. Задача человека — не заглушить этот голос, а, напротив, возвести его в главный принцип своего бытия. Осознать себя именно как этого посла, этого чужака, чья миссия — не интегрироваться в «варварскую страну», а нести в себе неугасимый свет иного Закона.

Подлинный монотеизм (таухид), по Джемалю, и есть это осознание. Это не просто вера в «одного Бога». Это — радикальное признание, что истинный центр тяжести моей жизни лежит за пределами всей вселенной. Что я, в самой своей сердцевине, не принадлежу этому миру. Что мой Дух — не гость здесь, а пленник, призванный к освобождению.

Всякая попытка найти абсолют здесь, внизу — в государстве, в нации, в идее, в деньгах — есть новое идолопоклонство, новая попытка Фараона подменить собой Истину.

(продолжение в следующем посте⬇️)

И потому, когда вас в следующий раз посетит та безотчетная, гложащая тоска, не спешите бежать от нее в суету или в развлечения. Остановитесь. Прислушайтесь. Это стучится в ваше сердце ваше же подлинное «Я». Это Дух, тоскующий по дому, напоминает вам, что вы — царский сын, находящийся в изгнании, и что ваше отечество — не здесь, в этом лежащем во зле мире, а в абсолютной Свободе и Реальности Трансцендентного Бога.

Ваше беспокойство — это голос вашего достоинства. Ваша тоска — это компас, указывающий путь домой.

Ippolit Zakharovich

О Зове Севера.

Бывает, в самый разгар лета, когда воздух густ от зноя и пыли, а городской шум сливается в один утомительный гул, вдруг находит на душу странное и непонятное чувство. Тоска. Но не та горькая тоска по утраченному, а нечто иное — томительная жажда чего-то, чего никогда не было. Жажда холода, простора и молчания. Вам вдруг до боли ясно представляется необозримая снежная равнина, черные шапки лесов на горизонте и чистый, как лезвие, воздух, обжигающий легкие. Это не воспоминание, это — зов. И чем сытее и благополучнее жизнь вокруг, тем настойчивее и громче звучит в сердце этот зов.

И понимаешь, что вся эта теплая, устроенная жизнь с её заботами — есть не что иное, как огромное, душное болото. Болото, что затягивает медленно и нечувствительно, усыпляя душу мягким шепотом: «Успокойся, всё уже устроено. Живи, как все». И «как все» — значит: торгуй, приобретай, устраивайся, ищи выгоду, бойся одиночества, цени комфорт выше правды. Это — царство сытости, царство горизонта, где небо придавлено к земле низкими облаками привычки и страха.

Но есть противовес этому болоту. Есть сила, что не позволяет душе окончательно уснуть. И имя этой силе — Север.

Север — это не страна света и не часть мира. Север — это идея. Это мысль о том, что истина никогда не бывает теплой и удобной. Что она — сурова и аскетична, как снежная пустыня. Что путь к ней лежит не через толпу, а через уединение; не через согласие с миром, а через сопротивление его тлетворной теплоте.

Жить, ориентируясь на Север, — значит добровольно избрать холод ясности вместо тумана иллюзий. Это значит видеть вещи в их настоящем, неприкрытом виде, без самообмана. Это — способность оставаться наедине с собой и не бежать от этого одиночества в суету, ибо лишь в безмолвии можно расслышать голос своей совести, тот самый внутренний компас, стрелка которого неизменно указывает на духовный полюс.

Это и есть та самая Вертикаль, что пронзает плоский мир житейской суеты. Мир сей лежит, а душа тянется ввысь. Все великие пророки и подвижники уходили в пустыню, в горы, в скиты — туда, где холодно и одиноко. Они уходили на свой Север, чтобы найти точку опоры вне системы «теплого болота».

И, возможно, наша земля, с её морозами, бескрайними лесами и долгим молчанием зим, — не случайность и не проклятие, а напоминание и поручение. Напоминание о том, что предназначение человека — не в том, чтобы устроиться в болоте, а в том, чтобы, закаляя дух, идти против течения, искать не выгоду, а Правду, не комфорт, а смысл.

Пока в человеке жива эта тоска по Северу, пока он слышит этот суровый зов — в нём теплится искра свободы. Свободы от диктата сытого и самодовольного «большинства». Свободы быть не «как все», а быть собой — стоящим в холодном, чистом ветру, лицом к лицу с вечными вопросами бытия, на которые отвечает лишь звёздное, ледяное небо над головой.


Ippolit Zakharovich

Призрак и его тюремщики: Размышление о социализме и его неудавшемся бунте

О, этот великий и страшный призрак, что бродил по Европе, обещая разрешить все муки земные! Он являлся нам не в образе кроткого проповедника, а в лице сурового пророка, звавшего не к личному спасению, а к всемирной справедливости. Он говорил языком фабричных гудков и лязга цепей, и сердце народное, изнывавшее под игом нужды, откликалось на его зов с надеждой, граничащей с исступлением.

Но что же стало с этим грозным призраком? Поймали его, поймали и посадили в клетку. Одели в мундир чиновника, дали в руки не меч возмездия, а учетную книгу. И назвали это государством, где всё общее, а значит — ничьё. Воздвигли не Вавилонскую башню свободы, а новую, невиданную дотоле тюрьму, где надсмотрщиком стал не алчный хозяин, а безликий аппарат, холодный и равнодушный, как циферблат станционного аппарата.

И вот здесь-то и открывается нам жестокая и глубокая мысль: а не был ли этот земной, материальный социализм, этот «рай для рабочих», величайшей ересью и предательством самой идеи? Ибо, обещая освобождение от тирании капитала, он возвел тиранию несравненно более страшную — тиранию системы, полностью захватившей человека, не оставившей ему даже того клочка внутренней свободы, что остается у самого жалкого нищего в царстве Фараона.

Он стал не бунтом против мира сего, а его апофеозом. Вместо того чтобы возвести человека к Небу, он попытался устроить Небо на земле — и устроил казарму. Он объявил Бога пережитком, но, вырвав из груди человеческой образ Трансцендентного, оставил там зияющую пустоту, которую заполнил идолом Государства. И поклоняться этому идолу оказалось куда страшнее: он требовал не веры, а полного, рабского отождествления. Ты должен был не верить в него — ты должен был стать его винтиком.

Это и есть главный грех того социализма, что осуществился на практике: он был проектом не духовного восстания, а окончательного закрепощения. Он довел до логического конца идею «мира Фараона» — мира, замкнутого самого на себя, отрицающего всё, что выше него. Он был царством абсолютной горизонтали, где вертикаль к Богу была не просто забыта, а объявлена враждебной и разрублена под корень.

Но разве сама по себе жажда справедливости — грех? О, нет! Эта жажда свята. Грех — в подмене. В том, что метафизический бунт против несправедливости бытия был сведен к дележу земных благ. Что тоску по Царству Божьему подменили планом пятилетки. Что борьбу с мировым Злом свели к уничтожению класса буржуазии.

Подлинный бунт, бунт пророков и праведников, всегда обращен против самого принципа тирании, против имманентного порядка, что хочет убедить человека, будто кроме хлеба земного и прочих благ нет ничего. Социализм же XX века сам стал слугой этого порядка. Он не освободил человека, а лишь сменил его цепь на более прочную и оттого более отвратительную — цепь, сплетенную из лозунгов о свободе.

И потому душа, жаждущая подлинной справедливости, не может удовлетвориться этим суррогатом. Она с тоской и горечью взирает на эти руины, на эти серые громады индустриальных гигантов, что должны были стать храмами нового человека, а стали его склепами. Она понимает: путь лежит не через усовершенствование системы распределения благ. Путь лежит через восстание духа против любой системы, что покушается на его священное право быть не частью механизма, а живой, страдающей и жаждущей Вечности душой.

Истинный социализм, если уж говорить о нем, возможен лишь как братство тех, кто ориентирован на Север — на духовный полюс. Братство свободных духом, а не сытых рабов. Но такое братство не построить декретами. Оно рождается в молчании личного подвига, в чистоте сердца, в готовности принять мученичество за правду, которая всегда одна: человек принадлежит Богу, а не миру сему. И пока эта правда жива в хоть одном сердце, призрак подлинного освобождения будет продолжать свой неутомимый путь, не находя пристанища в лагерях ни земного рая, ни земного ада.

Ippolit Zakharovich