Вот он — человек, застывший пред громадой холста, пытающийся уловить сиюминутное впечатление, ухватить суть.

А вот и сама картина, целиком. И словно бы наваждение — всплески красок, что взывают к зрителю из каждого угла. И наконец — детали. Увеличенные, выхваченные из тьмы небытия всполохом сознания.

И невольно приходит мысль: а что есть эта картина на самом деле? Сплошной ли мазок, коий мы зрим издали? Или же вся она — лишь сумма этих малых, никем не видимых трагедий и восторгов, что проступают лишь для того, кто приблизится вплотную, почти что коснется ее перстом?
И где же истина? В целом или в частном?

Уму моему представляется, что истина сия — в зрителе. Ибо что он изберет узреть — то и станет для него миром. Один воспримет лишь общую идею, смутное настроение, и удовлетворится сим. Другой же погрузится в чащу деталей, и для него картина распадется на десятки иных картин, каждая со своей тайной.
И кто из них прав? Оба. И никто.
То, что мы видим, есть не что иное, как то, что являет нам наше собственное сознание.
Солипсизм — это не умственная забава, а крик отчаяния в пустоте: мир существует лишь потому, что я на него смотрю.
А что там, за гранью моего взгляда? Небытие? Хаос?
Мы одиноки в своем восприятии, заперты в нём, как в склепе.

Но не столь всё безысходно. Искусство — тот самый мост, что перекидывается через пропасть одиноких сознаний. Художник, вкладывая в деталь душу, словно шепчет: «Узри же и ты это! Узри и признай, что оно есть!». И если вы увидели — вы признали чужое сознание. Вы прикоснулись к чужой тайне.

Так что же мы видим? Картину? Или же самих себя, смотрящих на картину?

И не есть ли величайшее произведение искусства — наше собственное, непрерывно творящееся сознание, что выхватывает из тьмы то целое, то части, пытаясь сложить из них хоть какую-то истину?

Ippolit Zakharovich