Граф Эрик Стенбок (1860 – 1895)
Count Eric Stenbock

На замерзшее Балтийское море

Кто же к берегу моря гулять не пойдет?
Есть в морском воздыхании бурный порыв,
Тщетной страсти призывы приносит прилив,
А отлив все надежды с собой унесет.
Неожидан кошмар замороженных вод:
Недвижимого моря свинцовый расплыв
Наползает, безбрежность заполонив.
Вместо ужаса шторма – пугающий лед.
«Если море молчит, я погиб», – вот слова,
Что сказал я. – «Я море за муки любил,
В горе моря искал утешенья в беде;
Если море молчит, то надежда мертва…».
Снова в дали морские я взор углубил:
Некто медленный, мрачный шагал по воде.

On the Freezing of the Baltic Sea

Who hath not lingered a little by the shore?
Seeking a symbol in the sighing of the sea,
Floods of vain desire refluent eternally
Ebbs of hopes, lost and again for evermore—
Novelty of horror—thought not conceived before—
Livid and leaden-hued, lifeless, the solid sea,
Silently stretching towards infinity,
Ice more fearful than storms, and the great waves roar.
“If the sea sigh not, then shall I die,” I said,
“I have loved the sea for its passion and its pain
In the world-woe’s image seeking a solace of woe,
If the sea sigh not, then surely is all hope dead—”
And as I cast mine eyes on the sea again,
One walked upon the waters, sombre, solemn, and slow.

Жан де Спонд (1557 - 1595)
Jean de Sponde

Нет жизни от угроз, от битв, от испытаний.
Плоть, падший Ангел, мир – вот кем я осажден;
Низвергнут, сотрясен, коварно обольщен
Я ковами, волной и силой чарований.

От страха, от грозы, от лживых заклинаний
Пошлешь ли мне, Господь, корабль, опору, сон?
Увижу ли Твой Храм, что славой освящен,
Услышу ль вышний глас, коснусь ли мощной длани?

Господь, я ощущал, как бились много раз,
Желая одолеть твой Храм, и длань, и глас,
Мятежный Ангел, плоть и мир сей многогрешный.

Но Храм, и длань, и глас – все станет для меня
Опорой, судном, сном, отважно прочь гоня
И чары, и волну, и ков их безуспешный.

***
Tout s'enfle contre moi, tout m'assaut, tout me tente,
Et le monde, et la Chair, et l'Ange révolté,
Dont l'onde, dont l'effort, dont le charme inventé,
Et m'abîme, Seigneur, et m'ébranle, et m'enchante.

Quelle nef, quel appui, quelle oreille dormante,
Sans péril, sans tomber, et sans être enchanté,
Me donras-tu ? Ton Temple où vit ta Sainteté,
Ton invincible main, et ta voix si constante ?

Et quoi ! mon Dieu, je sens combattre maintes fois
Encor avec ton Temple, et ta main, et ta voix,
Cet Ange révolté, cette chair, et ce Monde.

Mais ton Temple pourtant, ta main, ta voix sera
La nef, l'appui, l'oreille, où ce charme perdra,
Où mourra cet effort, où se rompra cette onde.

Андре Маж де Фьефмелен (ок. 1560 – ок. 1603)

Раздоролюбная грядет на нас война,
Несет нам огнепал, тлетворство, кровоядство;
Она бичом небес, вожатою солдатства,
Всем Фуриям сестрой навек наречена.

Свергая алтари, нам из сердец она
Мнит Бога выдворить, склонить нас в ренегатство;
Безбожница свершить двойное святотатство
Желает, души в наc поработив сполна.

Сопутствуют везде ее крылатой рати
Страх, варварство, погром, отчаянье, проклятье,
Бунт, безначалие, а с ними – нищета.

Длань, зрак ее и глас горят, гремят, грохочут.
Беллона никому пощады дать не хочет;
Кто избежит ее жестокого кнута?

André Mage de Fiefmelin (ca. 1560 – ca. 1603)

Voici venir la guerre aime-cris, brûle-hôtels,
Verse-sang, gâte-tout, fléau d’ire divine,
L’une des Dires Sœurs, serves de Proserpine,
Comme d’avant-courrière en assaut des mortels.

Elle vole vers l’homme, et abat ses autels
Por en chasser son Dieu, même de sa poitrine,
Pour lui causer, athée, une double ruine,
Elle ose bien se prendre aux esprits immortels.

Devant son ost ailé marche de place en place
L’horreur, la cruauté, le sac, le deuil, l’audace,
Le désordre, la fuite et l’indigence aussi.

Son œil, son bras, sa voix brûle, canonne et tonne.
Il n’y a nul salut en la main de Bellone :
Qui donc échappera de ce fléau sans merci?

Джон Бетчеман (1906 – 1984)
John Betjeman

Слау

Бомбежечка, пади на Слау!
Здесь не растут отныне травы,
Не воздух здесь – одна отрава.
Ты все разрушь!

Сотри в мельчайшие частицы
Столовой заводской границы,
Жестянки мяса, чечевицы,
Жестянки душ.

Ты искалечь сей град-калеку,
Где дозволяют человеку
Взять за сто тыщ дом в ипотеку
На двадцать лет,

И мразь, чей подбородок сдвоен,
Чей быт легко и ловко скроен,
Чей гадкий рот слезой напоен –
Пощады нет.

Дубовый стол его взорви,
Ручонки в клочья разорви,
Похабный анекдот прерви –
Неси беду.

Но, эту погань исковеркав,
Лысеющих помилуй клерков,
Ведь нет вины у недомерков;
Они – в аду.

Не их вина, что безразличье
В них пробуждает пенье птичье,
Что хочется до неприличья
Им в Мэйденхэд,

Чтоб в барах лжесредневековых
Сидеть в беседах бестолковых,
Забыв в рыганьях непутевых
Про звездный свет,

А пергидрольные их женки
Под феном сушат головенки,
Скучают, ногти пилкой тонкой
Себе пиля.

Бомбежечка, пади на Слау
И разнеси его на славу:
Уже вот-вот пробьются травы,
Тепла земля.

Слау – пригород Лондона, в 1920-е – 30-е годы испытавший бурный рост в связи с индустриализацией, против которой направлено негодование поэта.
Мэйденхэд – город в ~35 км. от Слау, в противоположность ему имевший репутацию уютного и ухоженного.

Slough

Come friendly bombs and fall on Slough!
It isn't fit for humans now, 
There isn't grass to graze a cow. 
Swarm over, Death!

Come, bombs and blow to smithereens
Those air -conditioned, bright canteens, 
Tinned fruit, tinned meat, tinned milk, tinned beans, 
Tinned minds, tinned breath. 

Mess up the mess they call a town-
A house for ninety-seven down
And once a week a half a crown 
For twenty years. 

And get that man with double chin
Who'll always cheat and always win, 
Who washes his repulsive skin 
In women's tears:

And smash his desk of polished oak
And smash his hands so used to stroke
And stop his boring dirty joke
And make him yell. 

But spare the bald young clerks who add
The profits of the stinking cad;
It's not their fault that they are mad, 
They've tasted Hell. 

It's not their fault they do not know 
The birdsong from the radio, 
It's not their fault they often go 
To Maidenhead

And talk of sport and makes of cars
In various bogus-Tudor bars 
And daren't look up and see the stars
But belch instead. 

In labour-saving homes, with care
Their wives frizz out peroxide hair
And dry it in synthetic air
And paint their nails. 

Come, friendly bombs and fall on Slough
To get it ready for the plough.
The cabbages are coming now;
The earth exhales.

Теодор де Банвиль (1823 – 1891)
Théodore de Banville

Сонет о златоволосой даме

Вдруг ранним летом
Приходит мгла,
Но даль бела,
Блестит при этом

Вечерним цветом
Простор чела –
И ты светла
Нездешним светом.

Как Гавриил,
Среди светил
Ты лучезарна,

Твой свет велик,
Как предалтарный
Мадонны лик.

Sonnet sur une Dame blonde

Sur la colline,
Quand la splendeur
Du ciel en fleur
Au soir décline,

L’air illumine
Ce front rêveur
D’une lueur
Triste et divine.

Dans un bleu ciel,
O Gabriel !
Tel tu rayonnes ;

Telles encor
Sont les madones
Dans les fonds d’or.

21 марта коллега Гипербореец в Переделкино поговорит о недавних переводах Шекспира (там и другого интересного в программе немало)

16:30
Белый зал
Сколько Гамлетов нужно России? О русских переводах Шекспира (1992–2025)
Как перевод влияет на понимание Шекспира в России и как одно и то же произведение может звучать и архаично, и модернистски? Филолог и переводчик Артем Серебренников представит нашему вниманию, как в последнее время менялись (и оставались неизменными) подходы к переводу классика.
Вместе попробуем осмыслить феномен лавинообразного роста переводов шекспировской драматургии и лирики, начавшегося в постсоветские годы. Сравним подходы и понаблюдаем, где новые переводы сознательно уходят от старых приемов (идеологизации устоявшихся сценических штампов, «облагораживания» языка и упрощения стиля), а где, напротив, по-прежнему опираются на советские механизмы.

Антуан (Марк-Антуан-Жерар) де Сент-Аман (1594 – 1661)
Marc-Antoine-Gérard de Saint-Amant

***
Уселся на дрова я с трубкою в руке.
К камину прислонясь, сижу я, дым пускаю,
Душою помрачась, я взором поникаю,
О жребии своем задумавшись в тоске,

Как вдруг подумалось – уже невдалеке
Миг счастья… И себе триумф я предрекаю,
В одежды Цезаря себя я облекаю,
О тяготах забыв при жарком камельке.

Но лишь сия трава, сгоревши, стала прахом, –
Низвержен я с небес, все завершилось крахом.
Скажу еще не раз, несчастием гоним:

«Различий не найти; признáю равнозначным
Порыв людских надежд с курением табачным:
Судьба у них одна – развеяться, как дым».

***
Assis sur un fagot, une pipe à la main,
Tristement accoudé contre une cheminée,
Les yeux fixés vers terre, et l'âme mutinée,
Je songe aux crautés de mon sort inhumain.

L'espoir qui me remet du jour au lendemain,
Essaye à gagner temps sur ma peine obstinée,
Et me venant promettre une autre destinée,
Me fait monter plus haut qu'un Empereur Romain.

Mais à peine cette herbe est-elle mise en cendre,
Qu'en mon premier estat il me convient descendre,
Et passer mes ennuis à redire souvent :

Non, je ne trouve point beaucoup de différence
De prendre du tabac à vivre d'espérance,
Car l'un n'est que fumée, et l'autre n'est que vent.

Гаврило Принцип (1894 – 1918)

***
Медленно тянется время,
Нового в нем не узреть —
Одно и то же со всеми
Было и будет впредь.

Быть бы нам с нашей ратью,
Слышать бы трубный зов —
Мы же сидим в каземате,
Где только лязг оков.

Каждый день вновь несет
Муки, гнет и тюрьму.
Я не идиот,
Эту смерть я приму.

Жераич-сокол, взлетай,
Правду вновь объяви:
Кто хочет жить — умирай,
Кто хочет смерти — живи.

1914

Богдан Жераич (1884 — 1910) — сербский студент, устроивший неудачное покушение на австро-венгерского генерал-губернатора Боснии и Герцеговины и покончивший с собой; его смерть вдохновляла революционеров «Молодой Боснии».

***

Тромо се време вуче
И ничег новог нема,
Данас све ко јуче
Сутра се исто спрема.

И место да смо у рату
Док бојне трубе јече,
Ево нас у казамату,
На нама ланци звече.

Сваки дан исти живот
Погажен, згњечен и стрт.
Ја нијесам идиот –
Па то је за мене смрт.

Ал' право је рекао пре
Жерајић соко сиви:
Ко хоће да живи нек мре,
Ко хоће да мре нек живи.

Отстаиваю честь испанской инквизиции 🔥

МИФЫ ОБ ИНКВИЗИЦИИ

Милан Ракич (1876 – 1938)

Симонида

(Фреска в Грачанице)

Кто, фреска, изувечил тебе очи?
Кривым кинжалом, стоя на плите,
Их выколол среди безлюдной ночи
Албанец, что прокрался в темноте!

Но он не тронул лика, уст твоих,
Венца златого, царственной вуали;
Не осквернил твоих волос густых,
Что украшенья под собой скрывали.

Поныне на столбе в пустынном храме
Сияет мозаичный твой убор,
Ты сносишь тяжкую судьбу годами,
Твой скорбный облик мой объемлет взор.

Как в небесах угасшие светила
До нас доносят свой далекий свет
Затем, чтоб наше зренье различило
Обличье звезд, которых больше нет,

Так, Симонида, средь безлюдной ночи
На закопченной временем плите
Твои давно исколотые очи
Мне грустно светят в полной темноте!

Симонида (ок. 1294 — после 1336) — дочь византийского императора Андроника II Палеолога, супруга сербского короля Стефана II Милутина, покровительствовала искусствам и наукам. Поврежденная фреска с ее изображением сохранилась в косовском монастыре Грачаница (осн. 1321).

Милан Ракић

Симонида

(Фреска у Грачаници)

Ископаше ти очи, лепа слико!
Вечери једне на каменој плочи,
Знајући да га тад не види нико,
Арбанас ти је ножем избо очи.

Али дирнути руком није смео
Ни отмено ти лице, нити уста,
Ни златну круну, ни краљевски вео,
Под којим лежи коса твоја густа.

И сад у цркви, на каменом стубу,
У искићеном мозаик-оделу,
Док мирно сносиш судбу своју грубу,
Гледам те тужну, свечану, и белу;

И као звезде угашене, које
Човеку ипак шаљу светлост своју,
И човек види сјај, облик, и боју
Далеких звезда што већ не постоје,

Тако на мене, са мрачнога зида,
На ишчађалој и старинској плочи,
Сијају сада, тужна Симонида, —
Твоје већ давно ископане очи!

Гийом Кольте (1598 – 1659)
Guillaume Colletet

Коню Пегасу

Приди, Пегас, спустись ко мне с вершин Парнаса,
Конь песнопевческий, возьми меня в полет,
Всеобщая тропа меня уж не влечет –
Неси меня путем, где прежде мчался Тассо.

Я дерзко поднимусь вслед за крылом Пегаса,
С земли взлечу я ввысь под самый небосвод,
Челом коснусь я звезд; пусть конь меня несет,
А прочих не берет – от них не будет спасу.

О боги! Я уже превыше всех небес,
Затерян в облаках и в воздухе исчез,
Меня уже никто живым и не считает.

Злосчастливый поэт, как он судьбой гоним!
Безвестен он, когда средь облаков витает,
А наземь грянется – презрен и не ценим.

Au cheval Pegaze

Vien Pegaze, descends des sommets de Parnasse ;
Dans les sentiers communs je suis las de marcher,
Coursier des beaux esprits, si le mien t' est si cher ;
Porte moy dans la route où gallopoit le Tasse.

Seconde de ton vol, le vol de mon audace,
Enleve moy de terre au celeste plancher ;
Et me faisant du front les estoilles toucher,
Fay que pas un mortel ne me suive à la trace.

Dieux ! J' ay desja franchy la carriere des airs ;
Mais pour trop m' eslever on croid que je me perds,
Et l' on me met au rang des choses inconnuës.

Que le sort d' un poëte est cruel en ce poinct !
On ne le connoist pas s' il vol dans les nuës ;
Et s' il rampe sur terre on ne l' estime point.

С Артёмом Серебренниковым, переводчиком книги "Светочи Богемы" Рамона Дель Валье-Инклана.

Уильям Данбар (1459 – 1520)
William Dunbar

***
Окончен бой и побежден дракон,
Пронзен мечом воителя-Христа.
Уж на кресте знак славы водружен,
Уж трескаются адовы врата,
Ревет диавол, злость его люта;
Не сделает он душам ничего,
За выкуп наш уплата принята,
Surrexit Dominus de sepulchro.*

Сражен дракон мертвящий, Люцифер,
Лукавый змий, чье смертоносно жало,
Кровавый тигр, чудовище пещер,
Чья злоба нас в засаде поджидала,
Чья лютость нас когтями раздирала.
По милосердью Бога у него
Добычи легкой более не стало.
Surrexit Dominus de sepulchro.

За нас Христос был в жертву принесен,
Себя Он отдал агнцем на закланье,
Но из гробницы львом явился Он
И к небу в рост поднялся великаний;
Взошло Авроры светлое сиянье,
И Аполлон дарует нам тепло;
Исчезла тьма, и день приходит ранний,
Surrexit Dominus de sepulchro.

Восстав, вознесся победитель ввысь,
За грех людской перенеся мученье,
Вновь небеса сияньем облеклись,
И крепче мы уверились в спасеньи.
Звон колокольный с неба шлет прощенье,
Страданье христиан утолено,
Померкло иудеев заблужденье,
Surrexit Dominus de sepulchro.

Дрожит тюрьма, тюремщик прочь бежит,
Разгромлен враг, бои прекращены,
Разбиты цепи и острог разбит,
Мир утвержден, и больше нет войны,
Уплачен выкуп, узники вольны,
Сокровища лишился своего
Враг, коим люди были пленены.
Surrexit Dominus de sepulchro.

* Восстал Господь из гроба (лат.)

Done is a battle on the dragon black,
Our champion Christ confoundit has his force;
The yetis of hell are broken with a crack,
The sign triumphal raisit is of the cross,
The devillis trymmillis with hiddous voce,
The saulis are borrowit and to the bliss can go,
Christ with his bloud our ransonis dois indoce:
Surrexit Dominus de sepulchro.

Dungan is the deidly dragon Lucifer,
The cruewall serpent with the mortal stang;
The auld kene tiger, with his teith on char,
Whilk in a wait has lyen for us so lang,
Thinking to grip us in his clawis strang;
The merciful Lord wald nocht that it were so,
He made him for to failye of that fang.
Surrexit Dominus de sepulchro.

He for our saik that sufferit to be slane,
And lyk a lamb in sacrifice was dicht,
Is lyk a lion risen up agane,
And as a gyane raxit him on hicht;
Sprungen is Aurora radious and bricht,
On loft is gone the glorious Apollo,
The blissful day departit fro the nicht:
Surrexit Dominus de sepulchro.

The grit victour again is rissen on hicht,
That for our querrell to the deth was woundit;
The sun that wox all pale now shynis bricht,
And, derkness clearit, our faith is now refoundit;
The knell of mercy fra the heaven is soundit,
The Christin are deliverit of their wo,
The Jowis and their errour are confoundit:
Surrexit Dominus de sepulchro.

The fo is chasit, the battle is done ceis,
The presone broken, the jevellouris fleit and flemit;
The weir is gon, confermit is the peis,
The fetteris lowsit and the dungeon temit,
The ransoun made, the prisoneris redeemit;
The field is won, owrecomen is the fo,
Dispuilit of the treasure that he yemit:
Surrexit Dominus de sepulchro.

Лазар де Сельв (ок. 1540 – ок. 1623)

На благовестие корабля Святого Петра (Мк. 6: 47-56)

Да, Церковь кораблем не зря наречена:
Бог – кормчий правит им, премудро направляя;
Вот Вера – парус наш, вот Милость – снасть морская;
Надежда якорем нам в тяготах дана.

Матросы-Пастыри без отдыха и сна
Гребут сквозь море – Мир, где шторм ревет, стеная, –
Вихрь Ересей летит, корабль наш сотрясая,
И кажется, что мы достигнем скоро дна.

О истинный Нептун! Молю, Эол предвечный,
Нам ветер слов святых попутный, а не встречный,
Пошли, подъяв Трезуб, что Троицей реком, –

Утишь сей лютый шквал и усмири ненастье,
И приведи корабль в святую гавань счастья,
В Свой благодатный порт, в родимый Божий дом!

Lazare de Selve (ca. 1540 – ca. 1623)

Sur l'Évangile du Navire de Saint Pierre

Ton Église, Seigneur, est le vaisseau sur mer,
Tu es le vrai pilote, et provident et sage ;
La foi en est le mât, charité le cordage,
Et l'ancre un saint espoir, qui nous vient animer.

Les pasteurs, matelots, ne cessent de ramer,
Le monde est cette mer toute enflée d'orage,
Les erreurs sont les vents, la tempête, et la rage,
Et semble qu'elle soit en danger d'abîmer.

Mais toi, ô vrai Neptune, ô tout-puissant Éole,
Avecques le vent fort de ta sainte parole,
Avecques ton trident, la sainte Trinité,

Apaise tous ces flots, et les change en bonace,
Et conduis cette nef à ton havre de grâce,
À ce port bienheureux de ta sainte cité.

https://vkvideo.ru/video-211522250_456239304

Переделкинская лекция вашего покорного слуги о Шекспире

Выложили запись прекрасной лекции коллеги Гиперборейца о шекспировских переводах последних десятилетий.

Во многом я с ним согласен (ну и как ясно из акноледжмента в самом начале, мы с ним позиции предварительно обсуждали).

Я бы еще добавил, что к Шекспиру у переводчиков абсолютно диспропорциональное внимание: "Гамлета" и сонеты рвутся переводить все - чтобы предложить новые трактовки, померяться силами с Лозинским-Пастернаком или для каких-то еще целей, ручеек "великих трагедий" еще более-менее постоянный, а того же "Тимона" или "Кориолана" вспоминают очень редко.

Тут и становится видно, насколько нам сейчас не хватает редакторской работы, которая этот шальной поток могла бы ввести в некоторые берега, дать какое-то если не единство, то общую концепцию и разнообразие имен. Оно и создало бы "Шекспира своей эпохи", а редактор помог бы несколько сгладить то, что переводчики гордо эксплицируют или смущенно скрывают. В сущности, эпоха остается памятником массовой встречи с Шекспиром "в лоб", без инструментов понимания, без ограждений, без умения опираться на опыт предшественников. В театре и фикшене по шекспировским мотивам это дает тысячи разнообразных взаимодействий с Шекспиром, скорее интересных, чем скучных. В переводах же - чаще "не складывается", потому что трудно погружаться в текст, написанный 400+ лет назад, не соблазняясь позицией "мы не можем ждать милостей от природы Шекспира, давайте перекраивать текст и называть это реконструкцией"

Уильям Шекспир (1564 – 1616)

Сонет 18

Сравненья с летним днем ​​желаешь ты?
Но летних дней милее ты и кротче.
Рвет грубый ветер майские цветы,
А срок у лета – как нельзя короче,
To жарким оком жгут нас небеса,
To скрыт туманом солнца облик юный –
Своих красот лишается краса
Природным ходом, прихотью фортуны.
Твое же лето вечно не пройдет,
Вовеки красота тебя не бросит,
Тень горделивой смерти не падет –
Над Временем сонет тебя возносит.
Пока живет и видит род людской,
Тебя животворю живой строкой.

William Shakespeare (1564-1616)

Sonnet 18

Shall I compare thee to a summer’s day?
Thou art more lovely and more temperate.
Rough winds do shake the darling buds of May,
And summer’s lease hath all too short a date.
Sometime too hot the eye of heaven shines,
And often is his gold complexion dimmed;
And every fair from fair sometime declines,
By chance, or nature’s changing course, untrimmed;
But thy eternal summer shall not fade,
Nor lose possession of that fair thou ow’st,
Nor shall death brag thou wand'rest in his shade,
When in eternal lines to Time thou grow'st.
So long as men can breathe, or eyes can see,
So long lives this, and this gives life to thee.