Во мраке и при свете дня. В собственной тени и в отражении. В углах рассудка и за границами убеждений, в отрешении разума и за пеленой чувств скрывался тот, о ком не знал он сам. Тот, о ком он никогда и не догадывался. Его собственное «я», несоразмерно величественное, импульсивное, сверхчеловеческое, могущественное «я». Изначально незримое и неощутимое, но позже — реальное настолько, насколько мог быть реален он сам.

Скрываясь в тени, как притаившийся хищник, оно рвалось на волю в моменты ослабленного контроля. Оно руководило его разумом, его телом. Из дальних уголков рассудка оно пробиралось под кожу настолько близко, что сердце сбивалось с привычного ритма, а тонкий слой кожи, казалось, вот-вот разорвётся под его давлением. Успокаивая его бдительность благородной справедливостью и торжественной горделивостью, оно творило вещи, ему абсолютно не свойственные, — отчаянно жестокие, безумные.

Но безумием это отнюдь не было. Или таковым не казалось — так же, как и не казалось ему странным то, что его устами и оледенелым сердцем, бившимся в замедленном ритме хладнокровного создания, говорило его «я». Холодное «я», что намеревалось заставить его утратить свою солнечность и нежное, излучаемое им самим, согреваемое душу тепло. Надменное, величественное, королевское и беспощадное «я».

У его «я» было имя, и величали его Киллиан Парис Бёрко.

Киллиан был секретом — изначально мёртвый, похороненный в недрах земли вслед за императорской семьёй во время судьбоносного для страны переворота, он пребывал в отчуждении и безмолвии до тех самых пор, пока больше не смог скрывать своё присутствие. До того момента, пока правда сама не стала лезть на поверхность, пробираться в голову посредством внешнего воздействия в той же мере, что и внутреннего — ядовитого и расширяющего объём своего влияния.

Он не пробирался Готье в голову, потому что всегда там и был. Но в тот момент, когда его присутствие стало очевидно настолько, что искажающие отражения зеркала подвели его замыленный взор, показывая лишь ранее далёкую истину без грамма искажения, Готье стал на шаг дальше от самого себя и на несколько — ближе к тому, чтобы узреть и ощутить в себе сущность своего сверх-«я».

Киллиан существовал независимо от него, при этом будучи частью его самого. Киллиан дёргал за ниточки, меняя нейронные переплетения связей в его подсознании на своё усмотрение. Он делал всё, чтобы соткать из нитей его же рассудка себя настоящего — отщеплённого, отдельно существующего и функционирующего вне зависимости от оболочки, которой был для него Хитклиф.

Он был его истинной сущностью, настолько своевольной и самодостаточной, что она возжелала отделиться, сепарироваться, перестать паразитировать его изнутри и оказать физическое давление снаружи. Не по другую сторону искажённых зеркал, а по другую сторону него самого.

И когда эта сущность стала реальной настолько, что Готье почувствовал его леденящие душу прикосновения, когда ощутил совершенно не призрачную удушливую хватку сильных рук на своей тонкой шее, когда вздохнул воздух впервые не в пустое пространство перед собой, а навстречу ледяным глазам — без толики сострадания и с полной высокомерия ухмылкой, — когда услышал голос, ещё более низкий и бесчеловечный, произносящий в каком-то одержимом ликовании: «Неужели ты чувствуешь меня?» — его окатило холодным потом.

Это был страх — безмерный, но впитываемый взором Киллиана с нескрываемым удовольствием. Готье был в ужасе от того, что натворил. Он позволил монстру внутри себя принять истинный облик, он воскресил павшего принца, дав ему полную волю над собой, над миром, над своей собственной реальностью. Он поддался этому влиянию, но ещё никогда не чувствовал себя таким до экстаза напуганным и до жути счастливым, принимая своё безрассудство и сумасшествие как явственную меру созидания.

«Я чувствую», — растворялось глухо в пространстве, когда дыхание сбилось.

«Я наконец-то чувствую тебя», — было его принятием.

Мир померк перед глазами в момент смерти и рождения нового «я».
Это было становлением Киллиана Париса Бёрко.

🤩#моёнечто #Сорокопут
#Киллиан #Готье 🤩