Как будто бы в мире мало что есть менее востребованного, чем нидерландский язык для литературы.
Де Костер, Метерлинк и Верхарн писали по-французски.
Де Костер, Метерлинк и Верхарн писали по-французски.
Если вы спросите меня о чём мультфильм "В поисках Немо", то я отвечу: средний человек рыб переезжает в условное Мурино, чтобы жить семейную жизнь, потом высший рок зубами рыбы-хищника жестоко уничтожает его мечты. В итоге тот, сломанный, кое-как выращивает из единственно оставшейся икринки непуганного сына, над которым, конечно, трясётся.
Потом сын из бунтарского молодого чувства, ломая батин контроль, плывёт к человеческой лодке, и его ловит водолаз — ещё один, и ещё более буквально трансцендентный\неотсюдошный персонаж. И вот тут начинается самое интересное: не имея возможности больше ни за что зацепиться в этом мире, рыб предстаёт перед достаточным экзистенциальным ужасом, чтобы в поисках сына найти своё аутентичное бытие, уничтожив навязанные мещанские установки. По пути к спасению сына он встречается с блаженной\абсурдной синей рыбкой, которая страдает потерей памяти, а значит не способна к планированию и живёт здесь-и-сейчас.
Стоит также отметить, что оригинальное название отличается: finding — это не "в поисках", это "находя". Разница в том, что в первом случае можно искать и не найти, а во втором наоборот — найти, не искав. К тому же, Nemo — с латыни "Никто", и сын-рыб, по сути, от отца получил только моральную поддержку и препровождение домой — из чел-овеческого плена он выбрался самостоятельно. В итоге если кого этот меланхоличный отец и нашёл — так это себя, кое-что всё-таки про эту жизнь поняв, хотя дело шло туго.
Отношения отец—сын, конечно, тоже неслучайны: в кьеркегоровском прочтении через предполагаемую смерть своего сына Исаака Авраам как раз и стал примером устранения этического-общественного (в "Немо" сын помогает знищить неаутентичное, мещанское бытие).
А физический изъян самого Немо подтверждает участие рокового во всей этой истории, это — очевидное знамение (omen). Как-то так я отвечу.
Потом сын из бунтарского молодого чувства, ломая батин контроль, плывёт к человеческой лодке, и его ловит водолаз — ещё один, и ещё более буквально трансцендентный\неотсюдошный персонаж. И вот тут начинается самое интересное: не имея возможности больше ни за что зацепиться в этом мире, рыб предстаёт перед достаточным экзистенциальным ужасом, чтобы в поисках сына найти своё аутентичное бытие, уничтожив навязанные мещанские установки. По пути к спасению сына он встречается с блаженной\абсурдной синей рыбкой, которая страдает потерей памяти, а значит не способна к планированию и живёт здесь-и-сейчас.
Стоит также отметить, что оригинальное название отличается: finding — это не "в поисках", это "находя". Разница в том, что в первом случае можно искать и не найти, а во втором наоборот — найти, не искав. К тому же, Nemo — с латыни "Никто", и сын-рыб, по сути, от отца получил только моральную поддержку и препровождение домой — из чел-овеческого плена он выбрался самостоятельно. В итоге если кого этот меланхоличный отец и нашёл — так это себя, кое-что всё-таки про эту жизнь поняв, хотя дело шло туго.
Отношения отец—сын, конечно, тоже неслучайны: в кьеркегоровском прочтении через предполагаемую смерть своего сына Исаака Авраам как раз и стал примером устранения этического-общественного (в "Немо" сын помогает знищить неаутентичное, мещанское бытие).
А физический изъян самого Немо подтверждает участие рокового во всей этой истории, это — очевидное знамение (omen). Как-то так я отвечу.
«Автомобиль за 322 франка 25. Руководство к сборке. Сделай сам: четыре места, два откидных сиденья, ивовый кузов, 22 км в час, 7 скоростей и 2 задних хода». Из отдельных деталей! Купленных, где угодно! подобранных по вкусу клиента! в зависимости от его наклонностей! в соответствии с модой и сезоном! Это небольшое исследование произвело фурор… между 1902 и 1905 годами… Этот учебник содержал не только планы, но еще и все чертежи с точностью до двух тысячных миллиметра! Фотографии, справки, сечения… все было безукоризненно и выверено.
Главное было, не теряя ни секунды, противостоять нарождающейся опасности «серийного производства». Де Перейр, несмотря на его культ прогресса, всегда чувствовал отвращение к стандартной продукции… Он с самого начала объявил себя ее непримиримым противником… В ней он видел причины неизбежного измельчания человеческой личности и смерти ремесла…
Главное было, не теряя ни секунды, противостоять нарождающейся опасности «серийного производства». Де Перейр, несмотря на его культ прогресса, всегда чувствовал отвращение к стандартной продукции… Он с самого начала объявил себя ее непримиримым противником… В ней он видел причины неизбежного измельчания человеческой личности и смерти ремесла…
Ещё бо́льшая каторга — быть леваком в Москве: продавать один кофе-дрип за 120р, а молоть за сотку сверху.
Левых не нужно запрещать хотя бы как напоминание о том, как люди будут жить при воплощении их идей.
Как говорил почивший Егор Погром: «Если у тебя нет денег, ты нерусский коммунист».
Левых не нужно запрещать хотя бы как напоминание о том, как люди будут жить при воплощении их идей.
Как говорил почивший Егор Погром: «Если у тебя нет денег, ты не
Я на жаре на скамейке укромной
Тупо глядел в глубину анфилады,
Тут с неба спустилась Медуза Горгона:
Вместо рептилий — гроздь винограда.
Свеж и отточен укус её нежный,
Руки при этом мне властно держала,
Я ей позволил весьма безмятежно
В душу вонзить своё жало.
Может, конечно, была не Медуза;
Вакх иль сатир — разбирайтесь сами,
Но всё же внутри я пополнился грузом
И не польстился её небесами.
23.08.23
#хорстпоэзия
Тупо глядел в глубину анфилады,
Тут с неба спустилась Медуза Горгона:
Вместо рептилий — гроздь винограда.
Свеж и отточен укус её нежный,
Руки при этом мне властно держала,
Я ей позволил весьма безмятежно
В душу вонзить своё жало.
Может, конечно, была не Медуза;
Вакх иль сатир — разбирайтесь сами,
Но всё же внутри я пополнился грузом
И не польстился её небесами.
23.08.23
#хорстпоэзия
«Смерть в кредит», Л.-Ф. Селин (пер. М. Климовой)
На 2018 год — второй, а на 2025 — третий роман Луи-Фердинанда Селина. Фолиант в 540 страниц. Дело происходит в Париже начала ХХ века в атмосфере социального дна. ГГ сам Фердинанд Селин.
Впечатления сначала были так себе. Первые 200 страниц читались без энтузиазма, я задавал себе вопрос «зачем это вообще написано?» Примерно о том же во время прочтения думал и Альбер Камю (хотя чья бы корова мычала вообще). Но вот какая штука: для 1936 года вещь — бесспорно новаторская. А сейчас уже «никого таким не удивишь». А почему? Да потому что мы живём в реальности Селиновой литературы. Ну в самом деле: много ли найдётся современных писателей, кто не испытал прямо или косвенно его влияния?
Тогда, может, Селина уже пора и позабыть и убрать, как классика, в пыльный чулан? Может. Но текст мне всё-таки больше понравился, чем нет. Без восторга, но и без сожалений.
Вы много встретите об «искренности» Селина, но вот тут я не соглашусь: притворством роман начинается, притворством заканчивается, между — модернистское полубезумие, которое многими принимается за чистую монету. Селин филигранно отделяет содержимое собственной черепушки от своего героя — раз, от того, как его видят другие — два. Это тонкое мастерство писателя.
Эстетически роман типичен для Франции ХХ века. Кому-то нравится читать про говно, детскую гомосексуальную проституцию, воровство, растление и семейное насилие. Всего этого там в достатке. Книга во всех отношениях очень французская, хотя Селин, по-моему, ещё старается держаться вне полного безумия. Хотя, может, просто потом переплюнули.
Вдохновляюще ли? Нет. Если бы я был буржуазным сынком, это бы сломало мои представления о мире. Но на наших рабочих окраинах я такое вижу каждый день, хоть и всё реже, и без детской проституции.
«Путешествие на край ночи» тогда показалась мне более поэтичной книгой. «Смерть в кредит» — попытка автора показать, что он хороший парень, несмотря на то, какого горя и какой несправедливости ему пришлось хлебнуть. В том числе и главным образом от чел-овеков.
На 2018 год — второй, а на 2025 — третий роман Луи-Фердинанда Селина. Фолиант в 540 страниц. Дело происходит в Париже начала ХХ века в атмосфере социального дна. ГГ сам Фердинанд Селин.
Впечатления сначала были так себе. Первые 200 страниц читались без энтузиазма, я задавал себе вопрос «зачем это вообще написано?» Примерно о том же во время прочтения думал и Альбер Камю (хотя чья бы корова мычала вообще). Но вот какая штука: для 1936 года вещь — бесспорно новаторская. А сейчас уже «никого таким не удивишь». А почему? Да потому что мы живём в реальности Селиновой литературы. Ну в самом деле: много ли найдётся современных писателей, кто не испытал прямо или косвенно его влияния?
Тогда, может, Селина уже пора и позабыть и убрать, как классика, в пыльный чулан? Может. Но текст мне всё-таки больше понравился, чем нет. Без восторга, но и без сожалений.
Вы много встретите об «искренности» Селина, но вот тут я не соглашусь: притворством роман начинается, притворством заканчивается, между — модернистское полубезумие, которое многими принимается за чистую монету. Селин филигранно отделяет содержимое собственной черепушки от своего героя — раз, от того, как его видят другие — два. Это тонкое мастерство писателя.
Эстетически роман типичен для Франции ХХ века. Кому-то нравится читать про говно, детскую гомосексуальную проституцию, воровство, растление и семейное насилие. Всего этого там в достатке. Книга во всех отношениях очень французская, хотя Селин, по-моему, ещё старается держаться вне полного безумия. Хотя, может, просто потом переплюнули.
Вдохновляюще ли? Нет. Если бы я был буржуазным сынком, это бы сломало мои представления о мире. Но на наших рабочих окраинах я такое вижу каждый день, хоть и всё реже, и без детской проституции.
«Путешествие на край ночи» тогда показалась мне более поэтичной книгой. «Смерть в кредит» — попытка автора показать, что он хороший парень, несмотря на то, какого горя и какой несправедливости ему пришлось хлебнуть. В том числе и главным образом от чел-овеков.
Мне пришла в голову светлая идея дать случайные примеры текста Селина, чтоб вы сами посмотрели.
Оззи был один из первых, кто соблазнил меня перешагнуть нелюбовь к английскому и послушать их музыку. Крутой мужик.
Чинуши: «давайте вспомним классиков, перестанем коверкать русский язык!»
Гоголь: «поссессор, демикотон»
Гоголь: «поссессор, демикотон»
Forwarded from На ветру (Ef (X))
Читаю Флориана Иллиеса:
«А только что небо было голубое. Тексты об искусстве.»
Помню как принимался за книгу до поступления на искусствоведческий, пленившись атмосферой обеих частей «лето целого века 1913», но было чудовищно скучно. Теперь иначе, хотя Иллиеса я и перерос, но мило хихикаю над его подгонкой реальности под красоту сюжета.
Мне понравился момент, которым хотел бы поделиться, а именно фактом, что Каспар Давид Фридрих (все знают его странника над морем тумана)послал впизду Гёте.
Звучит мощно, но в чем было дело:
В какой-то момент люди решили запротоколировать НЕБО, некий англичанин Люк Говард. А именно дать классификацию облакам, что педантичного Гёте привело в восторг и он попросил не менее педантичного (Иллиес утверждает что у него не только знак, но и асцендент в деве) Фридриха нарисовать ему три небольшие работы маслом с облаком каждого вида, чтобы то ли внести это в какую-то энциклопедию, то ли ещё для чего-то. На что дрезденский художник, для которого писать небо было «божественной работой»подумал-подумал и ответил своему кумиру что-то вроде:
Занавес.
На фото: «Das Große Gehege».
Caspar David Friedrich. 1831.
oil on canvas.
«А только что небо было голубое. Тексты об искусстве.»
Помню как принимался за книгу до поступления на искусствоведческий, пленившись атмосферой обеих частей «лето целого века 1913», но было чудовищно скучно. Теперь иначе, хотя Иллиеса я и перерос, но мило хихикаю над его подгонкой реальности под красоту сюжета.
Мне понравился момент, которым хотел бы поделиться, а именно фактом, что Каспар Давид Фридрих (все знают его странника над морем тумана)
Звучит мощно, но в чем было дело:
В какой-то момент люди решили запротоколировать НЕБО, некий англичанин Люк Говард. А именно дать классификацию облакам, что педантичного Гёте привело в восторг и он попросил не менее педантичного (Иллиес утверждает что у него не только знак, но и асцендент в деве) Фридриха нарисовать ему три небольшие работы маслом с облаком каждого вида, чтобы то ли внести это в какую-то энциклопедию, то ли ещё для чего-то. На что дрезденский художник, для которого писать небо было «божественной работой»подумал-подумал и ответил своему кумиру что-то вроде:
Искусство служит не для чтобы иллюстрировать естественно-научные концепции. Это издевательство над живописью и я опасаюсь, что легкие и свободные облака будут принудительно встроены в эту рабскую иерархию.
Занавес.
На фото: «Das Große Gehege».
Caspar David Friedrich. 1831.
oil on canvas.
Хорст Федер
Я не знаю, кому может нравиться писать романы, это какая-то каторга.
Я что-то забыл, что существует алкоголь. Правда, пока это не особо помогло. Держу в курсе.
Вообще сейчас читаю роман, напомнивший мне о любви к литературе. Может, в этом корень охлаждения к литературе в последнее время — мне всё попадались не слишком вдохновляющие книги. С другой стороны, хорошая книга притягивает, и нужно избежать чужого влияния, эпигонства. А если написано очень хорошо, да и так, как тебе нравится, то уж поневоле сравниваешь и покушаешься на причастность.
Вообще сейчас читаю роман, напомнивший мне о любви к литературе. Может, в этом корень охлаждения к литературе в последнее время — мне всё попадались не слишком вдохновляющие книги. С другой стороны, хорошая книга притягивает, и нужно избежать чужого влияния, эпигонства. А если написано очень хорошо, да и так, как тебе нравится, то уж поневоле сравниваешь и покушаешься на причастность.