Дневник офицера Иосифа Ильина. 15 августа 1914 г.

Стояли часа два под вечер — было около шести часов — на опуш­ке Беловежской пущи. Боже, какая величественная красота! Какой сказочный лес! Вот где, верно, охота-то!

На станции Белосток встретились с 23-й арт. бригадой; коман­дует генерал-майор Добророльский. Сердечно с ним поздоровались, вспомнили старое время, школу, наш винт.

Тут уже пахнет войной и все полно военными. Слухи самые разнообразные. Говорят, что в Восточной Пруссии мы уже подошли к Кенигсбергу, но зато тут дела неважны — Московский гренадерский корпус разбит и бежал, так что вот-вот будет взят Люблин. Наш корпус, состоящий в числе войск Петербургского военного округа, и Гвардейский корпус идут, чтобы спасти положение.

Вечером пришли в Ивангород. Тут уже война. Пошли с Юзефовичем в район крепости. Только что привезли раненых, один капи­тан — командир роты — убитый. Есть несколько пленных немцев. Пришли посмотреть этих пленных — их трое — все в германских бескозырках, фисташкового цвета мундирах и шароварах, на ворот­нике петлицы. Вид сумрачный и злой.

Подписывайся на дневник 1914

Когда террористы не считаются с жертвами

5 (17) февраля 1880 г. народоволец Степан Халтурин устроил взрыв в Зимнем дворце, пытаясь убить императора Александра II.

В этот раз покушение на жизнь царя также закончилось неудачно. Однако в результате взрыва было убито 11 и ранено 56 человек, в том числе, гвардейцы, многие из которых были участниками недавно закончившейся войны с Турцией за освобождение Болгарии.

Вскоре террористы выпустили прокламацию:

«По постановлению Исполнительного Комитета 5 февраля в 6 часов 22 минуты вечера совершено новое покушение на жизнь Александра Вешателя посредством взрыва в Зимнем Дворце. Заряд был рассчитан верно, но царь опоздал на этот раз к обеду на полчаса и взрыв застал его на пути в столовую. Таким образом, к несчастию родины, царь уцелел.

С глубоким прискорбием смотрим мы на погибель несчастных солдат царского караула, этих подневольных хранителей венчанного злодея. Но пока армия будет оплотом царского произвола, пока она не поймет, что в интересах родины ее священный долг стать за народ против царя - такие трагические столкновения неизбежны.

Еще раз напоминаем всей России, что мы начали вооруженную борьбу, будучи вынуждены к этому самим правительством, его тиранским и насильственным подавлением всякой деятельности, направленной к народному благу».

👉🏻Подпишись на FAQhistory

Когда дисциплина, привитая Павлом I, привела к его гибели

В ночь на 12 (24) марта 1801 г. группа нетрезвых офицеров ворвалась в спальню императора Павла I и пыталась принудить его к подписанию отречения. Когда он отказался, то был избит и убит.

В момент покушения привитая самим императором строгая дисциплина не позволила в общем-то преданным гвардейцам оказать сопротивление заговорщикам.

Михаил Фонвизин, ссылаясь на очевидцев, писал: «…услыша, что в замке происходит что-то необыкновенное, старые гренадеры, подозревая, что царю угрожает опасность, громко выражали свое подозрение и волновались. Одна минута – и Павел мог быть спасен ими.

Но Марин (начальник внутреннего караула и участник заговора - FAQhistory) не потерял присутствие духа и громко скомандовал: смирно!» Солдаты не смели ослушаться и так всю ночь простояли, не пошевелившись».

👉🏻Подпишись на FAQhistory

Когда английские котлеты и дворецкие вызвали в Тургеневе бурный приступ патриотизма

Тургенев побывал в Англии несколько раз. При этом его отношение к англичанам было довольно ироничное. Вот, например, его отзыв о визите в местный ресторан:

«Один из важных дворецких, бесшумно двигаясь на гуттаперчевых подошвах своих лакированных башмаков, внес в столовую серебряную суповую чашу и передал ее другому; этот другой, в свою очередь, подал ее третьему, и уже этот третий — самый важный — поставил ее передо мной.

Затем с тем же церемониалом появилось под серебряным колпа­ком серебряное же блюдо, и нет слов на человеческом языке, чтобы выразить, с какою торжественностью самый важный дворецкий поста­вил его перед Жемчужниковым и какими-то особенными носовыми звуками произнес: „First cotlett“.

     <…> …мною вдруг обуяло какое-то исступление; что есть мочи я ударил об стол кулаком и принялся как сумасшедший кричать: „Редька! Тыква! Кобыла! Репа! Баба! Каша! Каша!“».

👉🏻Подпишись на FAQhistory

«Очевидно, что война — преступление, раз каждый старается оправдаться»

Дневник офицера Иосифа Ильина. 18 августа 1914 г. (продолжение)

Дальше, за оградой обширного сада, лежат тоже рядами, но уже умершие, те, которым теперь ничего уже не надо. В головах у них глубокая длинная яма с большим валом земли — общая «братская» могила, тут найдут вечный покой и враги, которые только что убива­ли друг друга. <…>

Вот с запроки­нутой головой лежит русский пехотный капитан, вероятно, коман­дир роты. Он почему-то без сапог. Одет во все новенькое, виднеются теплые, вязаные кальсоны, худые, восковые ступни странно торчат. Оба плеча в черной со сгустками крови: пуля попала в одно плечо и навылет вышла в другое. А ведь тоже собирался, хлопотал, о чем-то думал!

Солдат лежит сжав зубы, с серьезным сосредоточенным лицом, как будто что-то увидел, ему непонятное; рядом с ним другой рус­ский — «земляк» — с открытым ртом и выпученными остекленелы­ ми глазами; кажется, что он так и не перестает кричать свое жуткое «ура». <…>

С краю лежит австрийский офицер: у него бледное, восковое лицо, с черными усами и черной бородкой, горбатым носом, судя по всему, еврей. Он без мундира, в одной рубашке, которая вся окровавлена. В левом боку у него зияет рана — страшная, штыковая рана. <…>

Какое отвратительное, ужасное, жуткое зрелище! На помощь, чтобы успешнее убивать, люди призывают Бога, служат молебны, говорят громкие фразы о чести, праве, справедливости, прикрываются гуманностью и лицемерно сваливают вину за убийства один на другого. И очевидно же, что война — преступление, раз каждый старается оправдаться и прежде всего торопится заявить, что не он начал ее.

Я стоял и думал; мысли крутились в голове, когда увидел, что подходит батюшка с солдатом-псаломщиком. Началась скорая пани­хида. Батюшка торопливо помахивал кадилом, подпевал и говорил слова молитвы, шаг отступя, солдат запевал «Вечную память» и «Со святыми упокой».

Так и встала в памяти картина Верещагина, только на картине не так ужасно. <…>

Подписывайся на дневник 1914-1920

«Немецкий историк XIX в. рассматривал славян как навоз для германской нивы»

1914 г. Из мемуаров генерала Верховского

1 августа 1914 года от дебаркадера белградского вокзала отходил последний поезд. Люди бежали из столицы Сербии, над которой рвались первые австрийские снаряды.

Я сидел у окна вагона 2-го класса. Напротив меня сидел молодой немец.

В качестве офицера Генерального штаба я приехал в Сербию с заданием изучить причины ее побед в борьбе с Турцией и Болгарией и теперь спешил возвратиться в штаб 3-й Финляндской стрелковой бригады. Мой визави, коммивояжер крупной германской экспортной фирмы, лейтенант запаса кирасирского полка 1-го Восточно-прусского корпуса, ехал также по вызову своего начальства в Кенигсберг.

Оба мы с тревогой смотрели на уходивший вдаль город, окутанный дымом и пламенем пожаров, возникших в результате вражеской бомбардировки. Последние газеты, вышедшие в Белграде до начала бомбардировки, были наполнены статьями о надвигавшейся всеевропейской войне. Мой сосед по купе не мог примириться с этой мыслью.

— Не может быть, — говорил он мне, — чтобы из-за этой глупой истории на Балканах разгорелась война в Европе. Нам, немцам, нужен мир и только мир, для того чтобы производить и торговать...

Не могу сказать, что я отнесся к нему с полным доверием. Война между Россией и Германией не была для меня неожиданностью. Я уже давно читал труды немецкого историка Трейчке, который откровенно рассматривал всех славян, и русских в том числе, как «навоз для германской нивы». Мне знакомы были также «творения» одного из руководителей военной мысли Германии генерала Бернгарди, писавшего о том, что Германия оставит побежденным только одни глаза, для того чтобы они могли оплакивать свой позор.

Все это было далеко не безразлично мне, молодому офицеру русского Генерального штаба. Я считал себя, как и все свое поколение, ответственным за судьбы своей родины, любовь к которой с юношеских лет была основным символом моей жизни.

Фото: Николай II и Вильгельм II

🎖️Записки военного министра Временного правительства

Когда либералы были недовольны Пушкиным за его лояльность власти

В ночь с 3 на 4 сентября 1826 г. Пушкин был увезён из Михайловского, в сопровождении фельдъегеря, в Москву, где его пожелал видеть император Николай I. Поэт предполагал, что его ждет арест за причастность к декабристам. Однако дело приняло иной оборот.

Пушкин вспоминал: «Всего покрытого грязью (прямо с дороги - FAQhistory), меня ввели в кабинет императора <…> „Довольно ты подурачился, – возразил император, – надеюсь, теперь будешь рассудителен, и мы более ссориться не будем. Ты будешь присылать ко мне все, что сочинишь; отныне я сам буду твоим цензором“».

После этого Пушкин выпустил ряд верноподданнических стихов. Бенкендорфу докладывали: «Поэт Пушкин ведёт себя отлично хорошо в политическом отношении. Он непритворно любит государя <…> Пушкин сказал: „Меня должно прозвать или Николаевым, или Николаевичем, ибо без него я бы не жил. Он дал мне жизнь и, что гораздо более, — свободу: виват!“».

Такое поведение вызвало раздражение публики. Князь Петр Вяземский писал: «Либералы, однако же, смотрели с неудовольствием на сближение (Николая I и Пушкина - FAQhistory) <…>. Начали обвинять Пушкина в измене делу патриотическому; а как лета и опытность возродили в Пушкине обязанность быть воздержнее в речах своих и осторожнее в действиях, то начали приписывать перемену эту расчетам честолюбия».

Тем не менее Пушкину предстояло еще неоднократно разочаровать и восхитить представителей обоих лагерей российского общества.

👉🏻Подпишись на FAQhistory

Брали ли родных военспецов Красной армии в 1918-19 годах в заложники?

30 сентября 1918 года нарком по военным делам Лев Троцкий издал приказ об арестах членов семей командиров - изменников РККА. В конце года он вернулся к этому вопросу и отметил, что ни одного ареста не произведено.

Историк Гражданской войны Андрей Ганин отмечает: «Вероятно, борьба с семьями могла вызвать недовольство лояльных красным военспецов (так называли бывших офицеров - FAQhistory) и повлечь ответные меры антибольшевистских сил. Все это, по-видимому, привело к тому, что, несмотря на единичные случаи, заложничество семей военспецов в Советской России не стало системой».

Спустя много лет Троцкий, уже живущий в Мексике, оставил об этом документальное свидетельство:

«Не будем настаивать здесь на том, что декрет... вряд ли хоть раз привел к расстрелу родственников тех командиров, измена которых не только причиняла неисчислимые человеческие потери, но и грозила прямой гибелью революции. Дело, в конце концов, не в этом. Если б революция проявляла меньше излишнего великодушия с самого начала, сотни тысяч жизней были бы сохранены».

При этом заложничество, как явление Гражданской войны, было широко распространено в отношении рядовых участников конфликта.

👉🏻Подпишись на FAQhistory

20 августа 1914 г. (окончание)

— Что с вами? — обратился ко мне доктор. — Покажите-ка?!

Я протянул руку. Болтался почти оторванный мизинец, ладонь вся была окровавлена, ломило голову, шумело в ушах. Но разговари­вать было некогда. Он быстро меня перевязал, определил контузию головы и шеи и указал на двуколку, куда уже двоих положили.

Бедке, который со скрюченной ногой лежал на сене, привстал, его подняли и тоже погрузили в двуколку. Солдат с окровавленной головой лежал тут же, сильно напирая на меня. Мы с Бедке сидели, вытянув ноги и упершись спинами в задок. Всего нас было шесть раненых и возница.

Но Боже, что началось, когда двуколка тронулась. Стало невероятно трясти, раненного в го­ лову начало рвать, дорога пылила, и пыль летела на нас густыми об­ лаками от малейшего дуновения ветерка. <…>

Уже стало темнеть, когда мы, наконец, остановились у ворот усадьбы с большим двухэтажным белым домом в саду. Вышли санитары и сестры милосердия, и нас начали выгружать. Солдат с окровавленной головой скончался и был так тяжел, что при­давил здоровую ногу Бедке. <…>

В восемь часов вечера приехал Мейшен от командира корпуса узнать о нашем положении. Он рассказал, что Ермолаева растерзало и вместе с ним еще четырех человек, стоявших рядом: одного фейерверкера, ездового и двух канониров. Кроме того, убило двух ездовых нашей батареи. В пехоте потери огромные, и некоторые роты поте­ряли три четверти состава. <…>

Подписывайся на дневник 1914-1920

Когда Петр I запретил судиться из-за оскорблений

В допетровской России знать (и не только она) постоянно подавала в суд на людей попроще за «бесчестье» - ложное обвинение во взятке, неправедное решение дела, поклеп, наконец, просто словесное оскорбление «непригожими словами».

Например, назвал кто-то боярина «дураком» или намекнул на его не княжеское, «подлое» происхождение, тут же поступал в суд иск на обидчика. Суд приговаривал последнего к телесному наказанию, битью батогами или плетьми, денежному штрафу или же «выдавал головою» на усмотрение пострадавшего, который получал право решать самостоятельно, каким образом наказать осужденного.

Историк Людмила Черная отмечает, что система штрафов и наказаний за бесчестье была закреплена в Соборном Уложении 1649 г. и во многом, повторяла положения Судебника 1550 г.

К концу XVII века российская судебная система была завалена исками о бесчестье, поданными по самым пустяковым поводам.

В результате в мае 1700 г. Петра I, запретил подавать такие иски. В указе содержался список «непригожих слов», которые Петр посчитал не оскорбительными и не дающими права подавать иски:

«<…> 1-е. - вольно тебе лает.
2.- называл шпынком, дураком.
3. - ис под печки тебя вытащили.
4. - не Воротынской де ты.
5 - сынишком боярским.
6. - мартынишком и мартинишком.
7.- черти тебе сказывают.
8. - трусом и к...
9. - отец твой лаптем щи хлебал и отец твой лапотник.
10. - сулил сыромятную кожу да еловые сапоги.
11. - подговорником и злодеем.
12. - пади таких де в допросе спрашивают.
13. - что наврешь, то очищу.
14. - вчорась было меня на площади удавил.
15. - разорены де мы от тебя.
16. - мучил де ты меня.
17. - приезжаешь де ты на чужую землю грабителем <…>».

👉🏻Подпишись на FAQhistory

Когда Чернышевский разрешил жене жить с любовником

У жены автора романа «Что делать?» Чернышевского - Ольги Сократовны Васильевой (на фото) - была дурная репутация из-за слишком вольного нрава и слухов о недопустимых для незамужней барышни отношениях с мужчинами. Еще до брака Чернышевский писал в дневнике о том, что он будет делать в случае измены жены:

«А если в ее жизни явится серьезная страсть? Что ж, я буду покинут ею, но я буду рад за нее, если предметом этой страсти будет человек достойный. Это будет скорбью, но не оскорблением. А какую радость даст мне ее возвращение!»

Исследователь Ирина Паперно пишет, что эти идеи во многом были резуль­татом увлечения романами Жорж Санд и проповедуемым в них принципом «свободы сердца». Содержание романа «Жак», в котором муж кончает самоубийством, чтобы освободить жену от себя для нового брака, Черны­шевский пересказал невесте накануне свадьбы.

Историк Юлия Сафронова отмечает, что дальнейшее больше всего похоже на самосбывающееся пророчество. По слу­хам, у Ольги, кроме нескольких случайных связей, был серьезный роман, который описала в своих воспоминаниях двоюродная сестра Чернышевского Евгения Николаевна Пыпина:

«Я слышала от Ольги Сократовны, что один из товарищей и хороших знакомых Николая Гавриловича в Петербурге просил ее с ним посе­литься, и у них по этому поводу было совещание втроем, один убедительно просит, другой колеблется, а третий говорит: „Если хочешь — ступай, я в претензии не буду. В этих делах человек должен быть свободен“. И вот колеблющаяся сторона осталась по-старому» .

Ольга Сократовна осталась женой Чернышевского, хотя большую часть супружеской жизни они провели раздельно, пока Николай Гаврилович отбывал каторгу и ссылку.

👉🏻Подпишись на FAQhistory

Когда русский флот планировал показать противнику «где раки зимуют», но был потоплен

Великий князь Александр Михайлович вспоминал события накануне русско-японской войны, в ходе которой русский флот понес катастрофические потери:

«Тучи все более и более сгущались на Дальнем Востоке. <…> Тогдашний военный министр генерал Куропаткин произвел «инспекторский смотр» наших азиатских владений. <…>

Если ему можно было верить, то наше положение на Дальнем Востоке представлялось совершенно неуязвимым.

Японская армия не являлась для нас серьезной угрозой, продуктом пылкого воображения британских агентов. Порт-Артур мог выдержать десятилетнюю осаду. Наш флот покажет микадо, «где раки зимуют». <…>

Не было никакой возможности спорить с этим слепым человеком. Я спокойно выслушал его доклад, с нетерпением ожидая, когда он его окончит чтобы немедленно ехать в Царское Село. «К черту церемонии!» думал я по дороге к Никки: «русский Царь должен знать всю правду!»

Я начал с того, что попросил Никки отнестись серьезно ко всему тому, что я буду говорить.
— Куропаткин или взбалмошный идиот, или безумец, или же и то, и другое вместе. Здравомыслящий человек не может сомневаться в прекрасных боевых качествах японской армии. Порт-Артур был очень хорош, как крепость, при старой артиллерии, но пред атакой современных дальнобойных орудий он не устоит. <…> Остается наш флот. Позволю себе сказать, что в прошлом году, во время нашей морской игры в Морском Училище, я играл на стороне японцев и, хотя я не обладаю опытом адмиралов микадо, я разбил русский флот и сделал успешную вылазку у Порт-Артурских фортов.

— Что дает тебе основание думать, Сандро, что ты более компетентен в оценке вооруженных сил Японии, чем один из наших лучших военачальников? <…> Русский Император не имеет права противопоставлять мнение своего зятя мнению общепризнанных авторитетов.

Я вернулся к себе, дав себе слово никогда не давать более советов».

👉🏻Подпишись на FAQhistory

Когда Гумилёв бравировал монархизмом перед революционными матросами

Ирина Одоевцева вспоминала о том, как себя вел Николай Гумилёв в красном Петрограде:

«Однажды на вечере поэзии у балтфлотцев, читая свои африканские стихи, он особенно громко и отчетливо проскандировал:

Я бельгийский ему подарил пистолет
И портрет моего Государя.

По залу прокатился протестующий ропот. Несколько матросов вскочило. Гумилёв продолжал читать спокойно и громко, будто не замечая, не удостаивая вниманием возмущенных слушателей.

Кончив стихотворение, он скрестил руки на груди и спокойно обвел зал своими косыми глазами, ожидая аплодисментов. Гумилёв ждал и смотрел на матросов, матросы смотрели на него. И аплодисменты вдруг прорвались, загремели, загрохотали.

Всем стало ясно: Гумилёв победил. Так ему здесь еще никогда не аплодировали. 

— А была минута, мне даже страшно стало, — рассказывал он, возвращаясь со мной с вечера. — Ведь мог же какой-нибудь товарищ-матрос, „краса и гордость красного флота“, вынуть свой небельгийский пистолет и пальнуть в меня, как палил в „портрет моего Государя“. И, заметьте, без всяких для себя неприятных последствий. В революционном порыве, так сказать.  <…>

Да, Гумилёв был доволен. Но по городу пополз, как дым, прибитый ветром „слух“ о „контрреволюционном выступлении Гумилёва“».

👉🏻Подпишись на FAQhistory

22 августа 1914 г. Вагон

Ночь спали в вагоне. Поезд наш стоит прямо на станции. Сей­час еще привезли раненых, и в нашем вагоне уже человек двадцать офицеров.

Один офицер Преображенского полка только что сел. Он производит впечатление совершенно здорового, но говорит, что у него сильное нервное потрясение. В их полку, по его словам, потери очень большие.

Сели три австрийских офицера, все легко ранены, они все время восхищаются русской артиллерией.
— Артиллери зэр гут русише, зэр гут, — повторяют они.

На весь поезд две сестры милосердия. Солдаты помещаются в теплушках прямо на соломенной подстилке. Многие тяжело ранены и сами не могут вставать. Когда тронемся, никто не знает.

Рядом с вокзалом большой пакгауз из железных листов, весь наполнен австрийскими ранеными. Они лежат ровными рядами и почти все в полубессознательном состоянии. У многих синие, вспухшие лица, из носу течет сукровица, веки опухли и заплыли, и над всеми вьются, жужжат, носятся миллионы мух. У некоторых целый рой сидит на лице, и лицо только судорожно вздрагивает, тогда мухи слегка взле­ тают и снова садятся. Вот где ужас-то настоящий!

Сестры говорят, что все это происходит потому, что еще нет настоящих санитарных поездов, ничего еще не готово и что и для своих-то нет никаких удобств, а уж куда тут думать об неприятеле. Все это верно, конечно, но все же кто-то виноват в том, что ничего нет, ничего не готово?

Говорят, что скоро тронемся. Один поручик, раненный в руку, волнуется и скандалит, ругая коменданта. Пленных раненых австрийских офицеров от нас убрали, мне их было жалко, они, видимо, очень радовались, что попали к нам в ва­гон второго класса. Послал Кате телеграмму.

Подписывайся на дневник 1914-1920

Когда экзамен на офицера сдавали за взятку

В 1910-х годах сдача экстерном экзаменов на офицерский чин при элитарном Николаевском кавалерийском училище была сопряжена со множеством трудностей, не обходилось и без коррупционной составляющей.

Князь Владимир Трубецкой вспоминал: «Курьезно прошел у нас очень трудный экзамен по военной истории, к которому надо было вызубрить устройство нашей армии чуть ли не во все эпохи, а также решительно все сражения, где принимала участие русская армия, начиная со времен Петра Великого и кончая последней японской кампанией <…>

Всем трусившим Басевич (репетитор - FAQhistory) порекомендовал обратиться к некому Кудрявцеву — скромному и незаметному служащему училища, занимавшему должность вахтера <…>

Кудрявцева нужно было подмазать, а брал он с «рыла» всего лишь по четвертному.<…> Поймали мы его в уборной и обработали в два счета, передав ему в день экзамена несколько сот рублей, собранных чуть ли не со всех <…>

Напротив экзаменационного стола стояла доска, на которую вахтер Кудрявцев вешал большие карты того или иного сражения — смотря по билету.

Вызываемый к экзаменационному столу <…> вытаскивал билет и, выкрикнув его номер, брал в руки отпечатанную программу, после чего подходил к доске. Тогда Кудрявцев доставал из угла очередную карту огромного размера и, прикрывшись ею, медленно проходил мимо вызванного <…> , на одно мгновение закрывая его от взоров комиссии.

Ловким движением профессионального фокусника Кудрявцев совал ему в программу листочек с прекрасно составленным и мелко отпечатанным конспектом, соответствовавшим данному билету.

Проделав этот номер, Кудрявцев с угрюмым видом вешал карту на доску, после чего медленно отходил в сторонку, скучный и равнодушный. <…> Проделывалось все это так ловко, что никто никогда на месте преступления пойман не был».

👉🏻Подпишись на FAQhistory