Олег ОХАПКИН
(1944 — 2008)

* * *

Если Родина мне уготовит оружие к бою,
Мама, мама, не будем прощаться с тобою.
Все равно не вернусь я прощенным из бойни и ада.
Не ищи меня, мама, в бессмертной толпе Ленинграда.

Но к шинелям солдат, я молю, не питай отвращенья.
Нам, убитым, уже не приснится прощенье,
Потому что мы бились и гибли, и пали как жертвы
В этом братстве врагов, где одни уцелевшие мертвы,

Потому что солдат не убийца, но праведный воин,
Не губить, но погибнуть оружьем твоим удостоен.
Но затем, что повинны не руки, не камни и танки,
Не ищи меня, мама, в роддоме на тихой Фонтанке.

Не ищи меня там во дворе, где детишки из школы.
Это все без меня: и футбол, и колы, и глаголы.
Если выбьют стекло, не гляди, отвернись, не вреди.
Самый гибельный бой у мальчишек твоих впереди.

<1968>

Христос Воскресе, дорогие подписчики!

СУД
1.
Прожектор вниз! В сияющем столпе
Преступник. Рев мотора.
- Ждать приказа!!! -
В свой матюгальник гавкает в толпе
Главарь орденоносного спецназа.

Солдаты на позициях. В присест.
Поблескивает оптика. А в свете
Прожектора – стоит один, как перст.
Другие все впотьмах. Сейчас бы сети.

Все в белом… секта? Вот нетопыри!
Рванут, и всё пропало, рейд напрасный.
И скоро снайпер выгорит внутри,
Прицеливаясь через инфракрасный.

Майор орет:
- Спокойно! не стрелять!
И – брать живым, кого укажет местный.
И местный пролезает целовать
Того, над кем завис фонарь небесный.

2.
Продам раба, куплю раба, продам…
Майор вплотную: - Быстро по домам!
И к старосте по-свойски: - Принимайте!
Надень браслеты на него, солдат!
Смотри, сдувает ветром, хрупкий, гад,
Запястия ему не поломайте!

Молчат волчата, как от столбняка.
Задержанный им сам велит пока
Не дергаться и, правда, расходиться.
Маслины встали после ветряка,
Но скручены попарно на века.
- Ну, мы на базу! Нечего светиться.

Отчалил борт, забравший солдатню.
Совет благодарил их, как родню.
Дуплетом отвечали: - Рад стараться!
И было дел у старцев! – полон рот!
Судить стремглав, пока не встал народ,
Который – вечно хочет разобраться.

3.

Уже над миром властвовала тьма.
Но власть была напугана сама,
Поскольку липкий страх потери власти
Не излечить ни лагерным хлыстом,
Ни танками в Варшаве, ни Крестом.
Шел суд приговоренных к высшей касте.

Был хаос в зале, зыбкий ток фигур.
Но тяготеет к ясности сумбур…
К порядку пристав призывал в сутане.
Свидетель гнал, что пленный звался«царь»,
Но нес уже судебный секретарь
Вердикт, который был готов заране.

4.
Один беде своих соседей рад,
Другой оберегает свой уклад
И ратует за превентивный способ
Уладить разногласия в свою…
Вербует третий пятого в строю:
Четвертый же – неправильная особь.

Скрипели черных мерсов буфера,
Съезжались посвященные вчера
В великие сегодняшние планы.
Он старым миром был приговорен.
Потом кортеж метнулся на Сион
От дома отставного дона Анны.

На пальцы все печатки накрутив,
Старик явился к зятю на актив,
Там в зале приступали к процедуре.
Но Каиафа начал слуг лечить:
- Ведь я же приказал его мочить!
А вы мне привели его в натуре!

Процесс открытый, весь народ не влез,
Уж пятница. Рыжеет край небес,
Галдит ума судейская палата.
Четвертый час ему чинят допрос:
Достаточно ли видимых угроз,
В обоснованье казни у прелата.

- Что впишем-то в заявку поутру? -
И Каиафа, дернув кобуру,
Взрывается: - (Упустим, час неровен!)
Тебя винят в подпольном колдовстве,
В Наине - сына воскресил вдове,
Не возражаешь этому? Виновен!

Ты – Божий сын?! Где тесты ДНК?
И был один прием о те века,
Удостоверить сказанное: клятва.
- Клянись, что ты небесное дитя.
- Клянусь, - ответил мученик, хотя
Был голос разделен как будто на два.

5.

- Чего же ты тут делаешь, пророк?
Свяжись с отцом, ему-то мы потрафим.
Вот сотовый. Диктуй же номерок,
Смотри, в ответ не схлопочи анафем!

И Каиафа вышел прямо в зал
И, крикнув: «Богохульство!», - с белой
пеной
Он на себе одежды разорвал,
Надорванные загодя за сценой.

И в этот миг, и позже, по пути
К куратору - поскольку был куратор
Над каждым, засветившимся в сети
Куратором - и даже тут сенатор

Ловил себя на мысли – если вдруг
Окажется, что этот полукровка
Не врет, что он наследный Демиург,
То может выйти несколько неловко…

Пресс-секретарь с потравой перегнул.
Пикеты во дворе, горели шины,
И кто-то плюнул, кто-то в икры пнул,
Когда овечку вывели старшины.

Коль есть две правды – значит, правды
нет.
Порядок! ты - лицо периферии.
В претории их ждал уже Префект,
На Пасху прилетев из Кесарии.

6.
«Прием. Прием. Я - первый». «Я -
второй».
«Тут к главному священник с детворой».
«Впускай, он ждет». «Я – первый.Подтвердите».
«Да ты достал»! «Я понял вас.
Входите».

Богата Палестина. Известняк.
Какой себе отгрохал особняк
Посредник меж евреями и Римом,
Совсем другими Зевсами хранимым.

- Нет, нам нельзя к язычникам, пардон.
- И че?
- Скажите главному, и он…
Вы новенький? Не знаете закона?

Пилат давно смотрел на них с балкона.

Уже пекло. Прелата разбудил
Еще спецназ, который в

рейд ходил
И прилетел под утро. Он умылся
И в материалы дела углубился.

- Не этого ли узника народ
Встречал тут хлебом-солью у ворот

И шкуры стлал под каждый «цок» ослицы,
И пел ему Осанну?
- Небылицы!

- Не этот ли был найден по звезде?
А после проповедовал везде
Открыто? Дал слепому оба глаза
И мертвых воскрешал?
- Всего два раза!

- Так в чем повинен?
- Дело же в другом.
Поймите нас, о Риме дорогом
Все наши мысли. Он, вот этот субчик,
Похоже, присмотрел себе ваш стульчик.

Прелат перстом охране покрутил,
И узника на мраморный настил
Ввели. Взревели байкеры газами.

Пилат следил за узником глазами.

7.
Приблизившись, он понял: перед ним
Да, человек, но и другое что-то…
Опомнился: - Давай поговорим.
Тем более, болтать – моя работа.

- Да и моя, брожу вот по мирам,
Учу, что значит истина Господня.
- Ты, говорят, хотел разрушить Храм?
- Его разрушишь ты, причем сегодня.

- Я храм не строил, и ломать не мне.
Иди к своим, и разбирайтесь снова.
И вывели опять его к стене,
Где ждал народ решающего слова.

8.
Так длился это день и этот суд.
Потом его в соседний дом сведут,
Подведомственно дело, мол,
Антипе,
Но узника вернут на белом джипе.

Опять сведут Пилата и того,
Кто должен быть казнен, скорей всего.
Кровь из носу – а к Пасхе агнец нужен.
Их диалог до узкой сферы сужен.

Об истине они заговорят.
И никакой бы праздничный обряд
Пилата не отвлек бы от такого.
Но ждал народ. И он к ним вышел снова.

Закон, что дышло. Дышло смотрит вверх,
На кесаря. Польются анонимки.
- А может, мы сошлем его на верфь?
К покойному Назону на заимки?

Ведь вы его носили на руках,
Теперь казнить хотите впопыхах,
(Убойся царь народного признанья!),
Варавва больше стоит наказанья.

- Какой Варавва! Матершинник, шут.
Пускай себе ворует, лясы точит.
Опасен тот, кого пускай распнут,
За то, что он служить властям не
хочет.

И вот уже работу провели
И дыбу притащили издали,
Нас больше не обдуришь, не надейся.
«Распни!», - кричат и все тут, хотьубейся.

Пилату мейл на почту от жены:
«Да, будет этот праведник в зените!
Спаси его!». Но в третий раз «Распни!»
Кричит толпа, и шепчет он: - Распните!

Фонтан и чаша. - Кем я с вами стал!
Замаран или нет? Умою руки.
Вот здесь и здесь вобьют ему металл,
И, кажется, уже я слышу стуки…

Пока туда-сюда и что к чему,
Прошли века по этому всему,
Сменилось все земное руководство.
Одно – как было: судопроизводство.

АЛЕКСАНДР ПЕЛЕВИН

24.07.1915

Мой товарищ лежит у развалин стены, и лицо его стало другим.
Наши глотки разодраны и сожжены, в наших легких отравленный дым.
Вот пришло это время, пора умирать, мы дожили до этого дня.
Вы сегодня убили его и убили меня.

Я кусаю платок окровавленным ртом, я ногтями сдираю покров.
Как у вас там, германцев, в легенде о том корабле из ногтей мертвецов,
Что придет на последнюю битву по льду из обители вечного сна
В ночь расплаты, когда океаны промёрзнут до дна.

Я хочу, чтобы враг слышал собственный вой и удар моего сапога,
Я мечтаю о том, чтобы мёртвой рукой дотянуться до шеи врага.
Ваши бомбы, винтовки и ваши штыки не помогут вам взять Осовец,
Мы еще не узнали, кто здесь настоящий мертвец.

Мой товарищ встает, я встаю рядом с ним, мы стоим на сгоревших ногах.
Я стреляю сквозь едкий отравленный дым, мне понравилось видеть ваш страх.
Мне награда теперь — не кресты на груди, а на ваших могилах кресты,
Мне приятно смотреть, как у вас перекошены рты.

Кисло-сладкая кровь наполняет мой рот, но мой голос — огонь батарей.
Я покинул теперь человеческий род, я уже не из рода людей.
Я легенда, я шепот Лесного Царя, я покойник, идущий вперёд,
Я дракон из пещеры, я призрачный дух из болот.

И теперь вы хотите вернуться домой, вас пугает ходячий мертвец.
Вы боитесь меня, потому что со мной Мать-Россия и Ужас-Отец.
Вы бежите по выжженной вами земле, как бежали когда-то по льду,
Вы отправитесь в ад, я поймаю вас даже в аду,

И в аду я сожгу ваши души дотла, чтобы снова увидеть ваш страх.
К вашим фрау вернутся лишь ваши тела в крепко сбитых немецких гробах.
Я сильнее вас всех, и поэтому вы не дождетесь моих похорон.
Вот я мёртв — и костлявой рукой досылаю патрон.

АЛЕКСЕЙ ВИТАКОВ

Емеля

Ярмарка — лотки, ряды.
Меряй, пробуй — не хочу!
Масло, лак для бороды,
Платья, бублики. Но, чу!
Расступается народ.
Замолкает. Посмотри!
Скоморох босой идет;
Святочным снежком скрипит.
«Слышишь, эй, во рту горох,
Ты куды, Емеля?»
Отвечает скоморох:
«Все дороги в землю.
То, что вижу: говорю.
Говорю, что знаю.
Стадо коз через ноздрю
Разом пропускаю.
Не гляди с открытым ртом,
Что хожу залатанный.
Я сморкаюся зато
На подолы знатные.»
«Ох, Емеля, смелый ты!
Кнут милее хлеба.
Скидывай, давай, порты -
Пустим пыль до неба!»
На спине от батогов
Проступили сливы,
Но Емеля-скоморох
Парень незлобливый.
Сколько знал он синяков,
Что июль колосьев.
Все равно дразнит попов
Ни за что не бросит.
Вдруг колокол грянул. Рванулся звонарь.
Мороз пробежался по коже.
Полнеба завесила дымная хмарь.
Поднялся огонь над сторожей.
Татары! Пять тысяч! Вмиг вылетел хмель.
Стал воздух стеклянным от гула.
Блестит золотая хутангу-дегель
На темнике широкоскулом.
Пять тысяч шеломов. Опятиконь.
Девятихвостая слава.
Вот темник смолистую вскинул ладонь,
И встала послушная лава.
«Эй, в городе, гостю ворот открывай.
Не видишь, замучился кони.
Для дани сто юнош, сто девок давай,
Воз белок. И мой вас не тронет!»
Посадник: «Что делать? Заплатим — уйдет!
Не будет ни смерти, ни смрада.
Бояре, что скажете?» «Мы — как народ!
А людям пожаров не надо!»
Сжал тысяцкий бороду. Взгляд — на живот.
Полсотни дружины всего-то.
Да рати полтыщи. «И я — как народ.
Лить кровь никому неохота!»
Тут в сенях переполох
Разве так бывало,
Чтобы первым скоморох
Вышел на забрало.
Крикнул: «Хари — срам один.
Знать с навозной каши.
Щас Емеля, сукин сын,
Представленье спляшет!»
Потянул ведерный ковш.
Льет смолу на плечи.
Кинул к солнцу медный грош.
Поглядел далече.
На три счета став седым,
Чирканул кресалом.
И пред взорами орды
Пламя заплясало.
Как бились! - Никто после вспомнить не мог.
За локоть, за пядь и за камень.
Ни с чем на степной возвратилось восток
Хвосты растерявшее знамя.
Два века потом у монгольских костров
Жил сказ, что в заснеженном крае
Выходит на стену седой скоморох
И солнце ковшом выпивает.

Арсений Ли

Мемориал героям Гражданской войны Екатеринбург.

Здесь этим неспокойным досталася земля,
Где в запустеньи пыльном до неба тополя...
Сначала ваши наших, потом наоборот.
укладывали рядом
у ворот.
В округе лучше места не нашли
Те отступали, эти кричали «пли!»

И наглотавшись досыта
Речей и облаков,
Они лежат под сению веков.

Здесь вскоре уберут мемориал,
И обнажится времени оскал.
Они подымут руки и пойдут,
но больше места не найдут.

ИВАН КУПРЕЯНОВ

***
Не узнавая город свой,
родной, исконный,
идёт солдат по Моховой,
по Малой Бронной.

Нашедший смерть в чужом краю
московский Витька,
он видел то, что и в Раю
поди развидь-ка. 

И сам как дым пороховой,
старопатронный,
скользит солдат по Моховой,
по Малой Бронной.

Охранник зло ведёт плечом,
на шее крестик.
Он дым подобный нипочём
не пустит в рестик.

Веснушки, брови, нос и рот,
глаза от деда.
Одно лицо, один народ.
Одна Победа.

ЮРИЙ КУБЛАНОВСКИЙ

***
От лап раскалённого клёна во мраке
червоннее Русь.
От жизни во чреве её, что в бараке,
не переметнусь.
 
Её берега особливей и ближе,
колючей жнивьё.
Работая вёслами тише и тише,
я слышу её.
 
О, как в нищете ты, родная, упряма.
Но зримей всего
на месте снесённого бесами храма
я вижу его.
 
И там, где, пожалуй что, кровью залейся
невинной зазря,
становится жалко и красноармейца,
не только царя.
 
Всё самое страшное, самое злое
ещё впереди.
Ведь глядя в грядущее, видишь былое,
а шепчешь: гряди!
 
Вмещает и даль с васильками и рожью,
и рощу с пыльцой позолот
тот – с самою кроткою Матерью Божьей
родительский тусклый киот.

Александр Денисенко (1947, с. Мотково, НСО - 2023, Новосибирск)

Я вспомнил себя и заплакал —
Как мальчиком русским я был,
Как с чёрной кудрявой собакой
Зелёную землю любил.

Мы жили в Советском Союзе,
Наш дом был у самой реки,
Ещё не развязан был узел
Моей и отцовской руки.

Была мне и радость, и вага,
Но что-то случилось в груди,
И хлынула первая влага
Про то, что вся жизнь позади...

— Вставай, — мне шептала собака, —
Уж поздно. Пора на покос. –
Меня обнимала рубаха,
Служившая мне на износ.

Цветы с голубыми глазами
Смотрели мне прямо в лицо —
Мы сразу их с мамой узнали,
Попав в голубое кольцо.

По мокрой росистой дорожке
Мы с мамою шли босиком.
Два низких заросших окошка —
Заброшенный мельничный дом.

В том доме жила одиноко
Колхозная лошадь Звезда,
И часто смотрели из окон
Слепые от жизни глаза.

Из рук моих клевер и донник,
Сомлевший в кошёлке, брала,
И вновь её мельничный домик
Из детства в туман уплывал.

И мама опять улыбалась:
Для Звездочки шторки бы сшить…
И эта житейская малость
Запала на всю мою жизнь.

На этом позвольте закончить:
Мне слёзы мешают писать,
Поскольку те горькие очи
Я так и не смог прочитать…

#стихи #денисенко

ИГОРЬ ПАНИН

***
Я впереди, а взрослые отстали,
какой-то праздник, лозунги, шары;
исследую подошвами сандалий
неровности асфальтовой коры.
В толпе не мудрено и затеряться,
но не боюсь, да втайне и хочу.
Мне на пломбир дадут копеек двадцать
и дружески потреплют по плечу.

Но странная тревога подступает,
когда уже не радует игра.
Пусть бедная, однако не скупая
провинция гуляет до утра!
И матюги с завидным постоянством,
и мордобой словам таким вослед;
советское отчаянное пьянство
мы ясно постигали с юных лет.

А выйдя на прогулку в девяностых,
нашли в кустах заманчивый Royal…
Я представляю пыльные погосты
и пью за тех, кто все же устоял.
Тому еще дана была закалка,
а тот и отводить не думал взгляд…
Ровесников не то чтоб очень жалко,
но праздники меня не веселят.

НИКОЛАЙ МЕЛЬНИКОВ (1966 – 2006)

Непомнящий


Иван, не помнящий родства, –
Давно бывало.
И нынче истина права,
Но горше стала.

И наступили времена
Мгновенно, сразу –
"Иваном" стала вся страна,
Теряя разум.

Мы позабыли всех родных,
Родные нравы,
Теперь – на службе у чужих,
Для чуждой славы.

Мы равнодушны. Мы пройдём
Беспечно мимо,
Когда живое зло кругом
Неутомимо.

Когда родные родники
Покрыты илом,
Когда уходят старики
В житье постылом.

Мы в церковь благостно идём,
Мы святим вербы,
А в это время под огнём
Сгорают сербы.

Противны Ване плач и стон
По сербским ранам...
Одной мечты исполнен он –
Стать Иоганном.

АННА ДОЛГАРЕВА

***
На машине РЭБ и красный флаг
Тридцать лет как сгинувшей страны.
Мы росли, как в поле дикий мак.
Выросли - и стали не нужны.

Видишь, видишь, аисты летят
Над полями боя сквозь ненастье.
Это бесконечный детский сад
Росших на обломках самовластья.

Зацвела в развалинах сирень.
Больше ничего я не боюсь.
Был прозрачный августовский день,
Мама, речка, сахарный арбуз.

Были "Черепашки", Дейл и Чип,
Стены облупившиеся школы.
До сих пор мне Баунти горчит
И как будто не по средствам кола.

Мы уходим в чёрную волну.
Флаги вырастают на погостах.
Словно бы играя, за страну
Умирают дети девяностых.

МАРИНА МАРЬЯШИНА

***
В этот май всё засыпало снегом.
Листья, белые сжав кулаки,
Ночь дрожали, подобные слепкам
Чьих-то рук. И несло от реки
зимним холодом. Тучи порвались,
то водой, то крупой исходя.
Люди вышли с утра, потоптались,
Стали тоже подобьем дождя.
И подумалось мне, что, похоже,
после взрывов и вражьих атак,
день стоял на земле непогожий,
как свеча, осветившая мрак.
Дед мой целым пришёл, и сияла
на груди его медь, как звезда.
Каждый год — будто кадр сериала,
что в альбоме застыл навсегда.
Он вернулся. На стол накрывали,
Под гармонику резали хлеб.
Вместо пороха плыл по Кубани
запах яблонь седьмого из неб.
А про смерти и слёзы — не надо,
Говорил он. Ты в это не лезь.
Нам потом — лишь по фото с парада
восстанавливать целость небес.

С Днем Победы!

Они придут из красного рассвета,
Из жадной необузданной весны,
Из этого непознанного где-то,
Где для живых придумывают сны.

Они придут с глазами цвета стали,
Пошутят, мол, когда ещё придём.
Расскажут, что однажды их забрали
Балтийский лёд
И волжский чернозём.

Они придут из страха и тревоги,
Из сорок первой гибельной зимы,
И скажут: «Мы живые. Мы не боги.
Смотрите, вы такие же, как мы.

И этот блеск, расплывчатый и зыбкий,
И этот свет, в который мы уйдём,
Останется в сияющей улыбке
На дедовском альбоме фронтовом».

(Апрель 2018 г.)

С Днём Великой Победы, дорогие подписчики!
Гелий Коржев в этот исторический день.

10 мая 2025 года. Москва ВДНХ.
Андрей Полонский, один из редакторов "Стихотворной истории", входит в историю России).

МАКСИМ ЗАМШЕВ

***
Фронтовики молчали о войне
И на расспросы скупо отвечали.
Они-то знали, дело не в цене,
А в океане горя и печали.
Фронтовики всегда держали строй,
Я помню их, - не ордена, а планки,
Они простили Сталину и танки
И самолеты фрицев над Москвой.
Фронтовики держались чуть в тени,
Девятого встречались у Большого,
И вспоминали тех, с кем шли они
К Варшаве, Вене, Праге, Кишиневу.
СССР в руинах. А звезда
Кремлевская блестит как в карнавале.
И мы не удержали города,
Которые они отвоевали.
Когда из ста всего один живой,
Снега забвенья падают в долину,
Они теперь ведут небесный бой,
Равнение держа на середину.
Пускай Россию не понять уму,
И триколор на кладбищах трепещет.
Теперь я понимаю, почему
Я вижу сон, что называют вещим,
И в этом сне идет один солдат,
И девушкам подмигивает местным.
Но путь его ведет не на парад,
В могилу, где проснется неизвестным.

ИВАН КУПРЕЯНОВ

***
Что происходит на картинке?
Гудит звездастый паровоз,
торчат бумажные ворсинки
из пропечатанных колёс.

Пунктир от мух, следы от рамы
и призрак дождевой воды,
за кромкой в пыль ложатся храмы,
спортивных тел идут ряды.

Там Человек сказал Природе,
что миру мир, а праху прах.
Там чудеса, там Ленин бродит
в ещё горячих головах.

Там происходит пятилетка,
там цвета печени гранит.
Там набухает яйцеклетка —
та, что страну не сохранит.

На плечи музыка ложится
рассветным красным полотном.
С зимовки из Египта птицы
летят в упорстве неземном.

Сияет дуговая сварка,
её смотреть запрещено.
Настолько будущее жарко,
что может ослепить оно.

За чёрной маской сварщик прячет
обличье статуи живой —
то с крокодильей, то с кошачьей,
то с насекомой головой.

Шумеры, киммерийцы, инки
нам совершенно не видны,
они осели на картинке
с её обратной стороны.

Летит египетская птаха,
скворечник ищет по дворам.
А человек встаёт из праха
и воздвигает новый храм.

НАТАЛЬЯ  МАКЕЕВА

Мы возвращаемся в Историю –
всему на свете вопреки.
И нам кричат, что нет, не стоило
На битву поднимать полки.

Мы снова стали неудобными,
Мы снова встали в полный рост!
Берём своё, родное, кровное.
Наш выбор радикально прост:

Собрать разбросанные камни,
Собрать себя из тех руин,
В которых мы, казалось, канули,
Где ты – один и я – один… 

Но, рождены земли просторами,
Где бродит вольная гроза,
Мы возвращаемся в Историю
Сказать своё большое «Да!»

15.07.2022

https://t.me/nmakeeva/2684