В этом учебном году на ужасном ридинге читали рассказ Эйкмана «Школьная подруга» и комментарий к нему в Weird Fiction. A Genre Study Майкла Циско.
Я не умею читать, поэтому, увидев в тексте Киклады, греческий архипелаг, я решила, что это эвфемизм для более известного греческого острова и одноразовый привет любимой писателем (Древней) Греции. Отметим, что к этому моменту я знала, как сильно он любит говорящие названия. Майкл Циско, как лучший, чем я, читатель (пока речь не заходит о «Призраке дома на холме»), сразу углядел, что Киклады — это ЦИКЛады, и Салли не просто гомункул (что и так ясно), а гомункул, постоянно воспроизводящий себя. Сразу становится немного понятнее, как распространилась весть о смерти её отца, почему в доме два спальных места и т.д. Тут Циско останавливается, чтобы завести свою шарманку о вечном возвращении различия, а мы продолжим.

Что ещё известно о Кикладах? На Киклады богиня Лето сбежала, чтобы, укрывшись от Геры, родить Аполлона и Артемиду. Артемида покровительствует роженицам, она также богиня целомудрия, спутницы которой дают обет безбрачия. Недавно разрешившаяся от бремени Салли приглашает на острова рассказчицу, разочарованную в любовной жизни. Имя Салли, вероятно, происходит (у Эйкмана) от латинского salix — «ива», а один из эпитетов Артемиды — Лигодесма («обвязанная ивами»).

Но ещё интереснее, что на архипелаге можно найти прообраз женского гомункула — кикладских идолов. Это преимущественно женские мраморные фигурки разных размеров. Об их назначении до сих пор ведутся споры, возможно, они использовались в том числе в качестве кукол вне связи с какими-либо религиозными практиками. В отличие от известных палеотических Венер это не изобильные, а андрогинные и меланхоличные женщины. Неудивительно, что Эйкману они так понравились.

Дочитали на ридинге Voracious Children. Who Eats Whom in Children’s Literature. В связи с этим обсуждали прожорливых младенцев, вырастающих в особенно умных, сильных, необычных детей. Дорогая коллега по чтениям вспомнила про Бо из «Унесённых призраками» — огромного младенца-сына Юбабы. Он (мне) отвратителен из-за его размера, но в чём проблема, если пропорции сохраняются? Он словно намеренно растёт количественно, а не качественно. Такой батаевский эгоистичный рост существа, которое не собирается меняться и умирать. Это также поддерживает их замкнутые отношения с матерью, откуда исключается остальной мир: Бо говорит, что за пределами его комнаты с искусственной сменой дня и ночи существуют только злые бактерии. + Как заметила уважаемая коллега, катализатором разрыва с матерью становится взаимодействие с другой женщиной (девочкой), у которой идёт кровь, а где кровь, там и смерть, и сексуальность. И я добавлю, что вместо отца в доме Юбабы прыгают три кастрированные бессловесные усатые головы.

Никогда, никогда не устаю ныть и кривиться. Не чувствуете ли вы, что часть ориентированных на женщин хорроров представляет из себя механическую выжимку из не самосознательной, но часто саморазоблачительной «классики»?

Это какая-то кристаллизация элементов жанра/эстетики с отчётливым душком ностальгии, выведение коммерческой формулы путём инбридинга тропов. Две жалобы смешались в формулировке, поэтому ничего не понятно.

Пережёванная эстетика меня, может, не так смущает, как некоторые проблемы с изображением абъектных женщин. Я не уверена, что удовольствие вопреки (общему женоненавистническому тону произведения, например) без потерь и с приобретениями конвертируется в удовольствие благодаря, если в политически и морально «правильные» хорроры кочует одна специфическая установка. В The Stains Эйкмана жена-водоросль мне нравится, потому что смешно наблюдать за слепой экзотизацией половины популяции и за страхом перед существами, которых Эйкман/его герой считает неполноценными. Я-то знаю, что я человек, а не инопланетянин, что моя «женская» физиология, психика и проблемы — это человеческие проблемы, и я не менее эталон человека. Всё «другое» в женщине потенциально присуще и мужчине.

От самоэкзотизации в историях про сакральную тёмную женственность меня воротит. Это не так «субверсивно» и не так далеко от кэмпбелловского мономифа и ведической мужественности, как кажется. В какой-то момент нью-эйджевая ведьмочка рискует столкнуться с традиционной женой на одном антипрививочном мероприятии дышащих маточкой сыро(мясо)едок, где они сольются в фем-эквивалент Джордана Питерсона.
Опять-таки, не все хорроры, ориентированные на женщин. Не все хорроры, симпатизирующие абъектным женщинам. Некоторые. И некоторые комьюнити вокруг них.

Доделала текст/ролик про «Загадку Амигарского ущелья» Дзюндзи Ито.

Вы, наверное, где-нибудь о чём-нибудь да слышали:
— Персонажи пустые, но так и надо, читателю ничего не объясняют, но так и надо, повествование обрывается на полуслове, но так и надо.
Да почему так и надо? Почему это хорошо? Почему иногда хорошо, а иногда совсем даже не хорошо?

В общем, в случае Ито я попыталась самостоятельно разобраться, что стоит за некоторыми типичными элементами его историй. Например, маниакальным поведением персонажей. Думаю, мои (точнее Майкла Циско) наблюдения и выводы можно экстраполировать на существенную часть итовских работ (и многие-многие космические хорроры). Думаю, их нельзя экстраполировать на любые декульминационные или умолчательные ужасы.

Посмотрела Backrooms.
Во-первых, вспомнила то ли Эвенсона, то Лиготти, то ли ещё кого-то из их компании, кто сказал, что хорошие хорроры с большей вероятностью получаются тогда, когда автор пытается припомнить ощущение собственного испуга, а не впечатлить потенциального зрителя/читателя. Измеряется это, конечно, на глаз, но я, например, не верю, что у режиссёра жёлтообойной мебелетопии что-то в душе тренькает при взгляде на интерьеры и монстров фильма. Элемент, ужасающий самого создателя, наверное, должен быть эдакой летучей штучкой, чем-то, что действует внутри системы по замыслу автора, но в то же время до конца в неё не помещается.

Во-вторых, мне показалось, что кинобэкрумсы антонимичны фотобэкрумсам, где человек утрачивает идентичность (и заодно всякие индивидуальные травмы). Тут мы заходим и сталкиваемся с собой, собой, собой. Без промежутка в качестве снов и оговорок получаем доступ к коробочке бессознательного, где лежит уже очищенное от символической кожурки возвращённое вытесненное. Проблемы с мамочкой — видишь мамочку, с начальником — начальника, со стулом — стул(ья). Не нужен ни психоаналитик, ни... зритель, что ли. Психологизация настолько очевидна, что не оставляет воображению никакой работы или пространства для манёвра. Не люблю, когда мне подмигивают так, что иносказательнее было бы провести перед фильмом ликбез на тему чеховского человека в футляре.

В-третьих, спасибо огромное за сон собаки там, где мы могли бы свернуть с кривой дорожки психологизации. Я не большая поклонница безумных учёных, но мне определённо хотелось бы видеть героями хорроров тандемы, состоящие из любопытного посмелее и робкого любопытного, (вынужденного) исследователя и обывателя, связанных случаем и минимальной симпатией друг к другу. К счастью, что-то подобное ещё встречается в книжках.

Лука Гуаданьино снимает что-то про Сэма Альтмана с нагнетающей музыкой; вышел трейлер документалки про Элизабет Холмс, где она долго не моргает; в каком-то документальном фильме про Маска мать его ребёнка сказала, что он сказал ей, что наделал столько сыновей, чтобы собрать из них легион к началу гражданской войны. И вот я уже читаю, какой Сэм Альтман злой гений, какое у Элизабет Холмс пугающее выражение лица, как мы обречены пасть перед армией минимасков, патрулирующих ядерные пустоши в силовой броне, в обозримом будущем.

Боже мой, эти люди — мошенники и клоуны, дистиллированная банальность зла; хватит делать им одолжение, приписывая сверхъестественную проницательность, харизму, ум. Альтман не имеет никакого отношения к науке, как и Маск с его ваха-фантазиями, и, если в реальной, а не мошенническо-миллиардерско-американо-протестантско-церковной жизни вы начнёте корчить лицо, как Холмс, над вами будут смеяться, вас затравят — оно нелепо выглядит. И тем не менее, мы в очередной раз наблюдаем, как медиа пытаются психоанализировать лишённые любых интересных черт успешные эквиваленты лудоманов. Почему? Потому что каким-то образом этим ничтожествам удалось выбраться наверх и начать портить жизнь всем остальным, а значит, они обязаны оказаться исключительными злодеями, пассионариями, ведь история не придумала никакого другого объяснения своему движению, кроме теории великой личности?

За деревьями не видно леса, наши общественные, политические и экономические, отношения устроены так, чтобы обогащать мошенников и финансовые пирамиды ценой оторванных детских конечностей, каждого фюрера на пик волны выносит процессами, начавшимися ещё до его рождения. Если они заслуживают байопика или документального фильма, то такого, где всё их существование будет рассматриваться не как болезнь, а как симптом болезни. Без преувеличения и преуменьшения, т.е. не как случайность или злая шутка. Точно так же они должны рассматриваться публикой. Но не-е-е-ет, доставайте финчеровский цветокор и зловещий эмбиент, мы по-другому не умеем.

По доброй традиции, ничего не смотрела, но готовлюсь осуждать заранее. Про Холмс, может быть, выйдет хотя бы смешно.