О том, что его зовут, он услышал раза с третьего.

– Поможешь?

Он улыбнулся с той мягкой, обессиленной ироничной покорностью, в которой уже не было ни злости, ни сопротивления. Только водянистый взгляд и почти ласковое: конечно.

– Конечно, Чэн Шуай, сделаем.

Так обычно улыбаются люди, которые уже поняли, что спорить бессмысленно, но еще не разучились находить в этом что-то смешное.

– Имитатор

Он открыл рот, желая ответить.

К сожалению, у него было отвратительное качество: шутки он превращал в наблюдение, а каждую фразу – в анализ. В результате смех стихал, разговор прерывался неловкой паузой, и каждый почему-то задумывался о детстве, смерти и зачем он вообще живет. Словом, умел он делать атмосферу неприятной.

Даже поддержание разговора давалось с трудом. Обычно люди перекидывались репликами, он – сразу переходил к устройству чужого внутреннего мира и зачитывал самые неприятные пункты. Со стороны это еще можно было принять за вовлеченность. Но стоило человеку ответить на вопрос «как дела», как это превращалось в психотерапию с элементами вскрытия. Особенно, если человек отвечал «нормально». «Нормально» в его понимании всегда требовало уточнений: по десятибалльной шкале ближе к «я умираю» или же «правда хорошо»?

Казалось бы, всегда оставался юмор – его основная манера общения.

Но шутки – и того хуже. Либо уходили в абсурд с долей метаиронии, либо становились настолько грубыми, что резали глаза.

Поэтому он промолчал.

Лучше прослыть замкнутым, чем неприятным.

Но если разговора не миновать, в ход шло главное оружие: любил он вкинуть мысль на размышление и тут же ее высмеять.

– Иногда я думаю, что все в этом мире обладает искрой самосознания: животное, дерево, асфальт, вода. Буквально все, что тебя окружает, каждая деталь – жива и осознает себя прямо сейчас, просто мы об этом не узнаем. Шкафу, конечно, не завидую: только осознал себя – а в тебя уже пихают зимние куртки и дверцей по лицу бьют.

В итоге он не давал собеседнику ни времени осознать, ни времени посмеяться. Попеременно становилось то смешно, то страшно, то хотелось сменить тему на погоду, но и там неожиданно встречал разбор «а что это природное явление значит для тебя».

Странный.

Да, наверное, это подходящее слово.

«Чудной» звучало слишком творчески, «неприятный» – слишком грубо, «интересный» – слишком позитивно. Сам он предпочитал называться «человеком с особенностями». А решать, с какими именно, оставлял собеседнику. До сих пор он так и не понял: был он умственно отсталым, больным или просто тем, с кем не хочется сидеть рядом в автобусе.

– Имитатор

«Спасать ситуации» – в каком-то смысле про него. Не то чтобы спасать... Да и помогать, вообще-то, не всегда. Скорее так: рядом постоять, похлопать по плечу и сказать «Да и Бог с ним, пойдем». Даже если он знал, что Бог прямо здесь и это его хлопать по плечу надо.

– Дегуманизация

некоторое время назад мне подметили, что мои произведения мрачные. я и сам шучу, что с каждым разом «дальше хуже, можно еще хуже». у меня никогда не стояло цели писать мрачное и тем более безысходное [ну, разве что немного].

можно бесконечно подбирать причины, но одно сохраняется: не важно, какие события, миры, испытания, один из главных мотивов – это сопротивление. и пусть это будет одна шутка, одно абсурдное действие или резкий поворот не туда – суть в том, что человек сохраняет себя и идет до конца.

думаю, в этом и есть главное бунтарство существования: ты все еще можешь быть не согласен и делать по-своему. и не важно, будешь ли ты растрепанным господином бессмертным, чилловым путником без денег в глубоком космосе, травмированным профайлером или шутом при апокалипсисе.

если есть существование, есть и сопротивление.

в том числе об этом я и хочу писать.

Женщина постарше вдруг спросила:

– Он всегда такой?

Маниту, Цзынь Чу и Дао Янь одновременно посмотрели на нее, и она мужественно выдержала взгляды.

– Который?

Маниту улыбнулся:

– Вот теперь вы понимаете нашу проблему.

– Дегуманизация

впрочем, автор тоже, видимо, вспомнил.

оно и видно.

люблю эти ночные размышления о героях:
– ...и потом его друг умер, и это станет...
– да какие у него друзья?
– а че, ты хочешь тридцатилетнего чмошника-одиночку?
– че сразу чмошник, я за реализм.
– да у другого и так было шесть. компенсируем?
– еще слово – и он останется депрессивным солистом группы кисс.

– Я бы не сказал, – возразил мужчина. – Тексты не бывают новыми. Они формируются из уже существующего материала: старых сюжетов, чужих образов, повторяющихся паттернов. Так работает культура.

Затем добавил:

– Франкенштейн, если угодно.

– О, – подхватил Дао Янь. – Вот это склад запчастей. Надеюсь, со скидкой – вещей много.

Он помолчал, но ненадолго:

– Тогда, получается, и мы Франкенштейны – ничего нового, все копируем друг у друга.

– Нет. Люди уникальны.

– Правда?

Дао Янь слегка склонил голову. Отблеск пламени отразился в очках, подсвечивая тонкую улыбку, а внимательные глаза скрылись в тени:

– Ты только назвал известного персонажа. Повторил чужую теорию. Скорее всего, услышанную от начитанного друга. И сказал это буквами, которые придумал не ты. Иронично.

Мужчина ощетинился:

– Не передергивай. Я пользуюсь языком, как и все. Оригинальность не в том, чтобы изобрести буквы заново, а в том, как ты ими пользуешься. Например, мои предложения вряд ли повторятся другими.

Дао Янь приподнял голову, и очки снова закрыли глаза:

– Конечно. Очень уникально. Интересно, что человеку можно быть оригинальной комбинацией чужого, а тексту – нет. Ему, видимо, надо изобрести язык, родиться из пустоты и желательно без человека – чтобы не повторить ни одной истории за тысячи лет. Сложные требования к бумаге.

– Ты опять смешиваешь. Человек может быть источником, а текст – только результат.

– А, – Дао Янь кивнул с видом человека, которому раскрыли устройство мира. – Источник из чужих букв, чужих мыслей, чужих жестов, чужих слов – и все равно остается уникальным. А текст, который этот уникальный человек собирает из того же самого, – уже склад вторсырья. Конечно. Ты абсолютно прав.

Мужчина открыл рот, но женщина рядом опередила его:

– Подождите. Есть же еще мысль, что текст все равно выдает автора, даже если он сам этого не хотел. Не прямо, а вот тем, что человек от себя прячет – страхами, желаниями, больными местами. Вот иногда хочешь одно написать – а выходит совсем другое.

– О. Мое любимое. Говорим не то, что хотим, а то, что проживаем изнутри. Удобная отговорка, если накатят плохой отзыв.

– Ну вот ты смеешься, а мне кажется, это как раз самое правдивое. А ты как считаешь?

– Я?

Дао Янь откинулся на локтях, и вскинул голову к небу. Облака были плотными, почти неразделимыми, и оттого небо казалось чернее.

– Да никак. Есть автор, нет автора. Какая разница? Оно существует – и пусть. Или вообще не существует. Лично я не против.

– Дегуманизация

– Вся жизнь – это череда бесконечных выборов: куда поступать и чем заниматься, что любить и что отвергать, с кем быть и от кого уходить, куда возвращаться и что забывать. Жизнь – бесконечное пространство дорог, и ты волен выбрать любую.

Тяжесть тысячи путей опустилась на веки, и глубокое нечто затопило глаза.

– Но я так устал выбирать.

– Дегуманизация

На каждую ситуацию находилось логичное объяснение. Логичное, впрочем, оно было в любой сфере: научной, эзотерической, медицинской, магической, религиозной.

Проще говоря, не важно, под каким углом смотреть – в любом из них ты прав, и найдешь сообщество, которое тебя поддержит.

В итоге все сводилось к тому, что ты сам выбираешь призму своего взгляда: быть человеком тонких материй или вполне конкретных.

В этом и заключался наибольший кошмар: все реально, все нереально, никто не даст ответа – ты выбираешь сам.

Любая доступная галлюцинация за твой счет!

– Экзодиум

– Я встречала многих людей, но все они были «отсюда». У каждого свой путь, и чаще всего он ведет только вперед. Не назад, не в сторону – точно вперед, но они с него никогда не сойдут. В отличие от тебя.

– И много вы таких «отличных» встречали?

Пожилая женщина проигнорировала вопрос, зато вставила свою фразу:

– Не все принадлежит этому миру. Ты, видимо, тоже.

– Поверьте, я очень пытаюсь. Только, кажется, рельсы не закреплены – только съезжать и могу.

Она хмыкнула:

– Любишь называть вещи своими именами?

– Хорошо, если они есть.

Двое столкнулись взглядами, и Сюй Иньшэн продолжил, глядя ей в глаза:

– И нормально, если их нет.

– Кажется, ты привык к этому.

– К чему из?

– Когда человек попадает в незнакомое место, он смотрит вокруг с удивлением и любопытством. Когда иностранец приезжает в другую страну, он пытается понять непривычные вещи. Но в тебе нет интереса. Ты смотришь оценивающе, настороженно, внимательно, будто пытаясь что-то определить. В тебе нет ни светлого любопытства, ни желания освоиться – тебе незачем запоминать все это на потом. Ты пытаешься понять, что из этого реально.

Шутка вырвалась сама:

– Я иностранец. Может, просто осматриваюсь.

– Нет акцента.

– Я областной.

– Все вещи тебе здесь знакомы. Ты не пытаешься понять, опасна ли я – для тебя меня вообще не существует.

– Я.. потерялся?

– Вот это ближе к правде.

– Экзодиум